Будь сложнее

А вот совершенно замечательный Михаил Кукин https://m.youtube.com/watch?v=2a_adCGgbb0

Мне нужны самые простые слова. Которым можно верить. Рождающиеся внутри. Такие, что делают меня больше. Всю жизнь боюсь таких слов. Убеждаю себя, что недостоин. Что они существуют только В полустёршихся снах, В сказках, фильмах и книгах. Однажды почувствовал растущий ком Обид, страхов, слепоты — Что делать с жизнью? Понял. Этот ком — невысказанные слова. Любви ли. Гнева ли. Отвращения. Предмет их не важен. Гораздо важнее, откуда они. Насколько глубоко придется нырять. Чем готов жертвовать. Рождаемся голыми. Всемогущими. Одинокими. Не каждый это помнит. Не вспомнит. Не дойдёт. Глубина слов Недоступна. Отсутствует. Пола. Но она есть. Она есть. Она есть.

На этом шоковом чувстве времени как катастрофы, непрерывной пропажи, утраты, растянутой по горизонтали смерти, в конце концов, часто и останавливаются. Если это неприятное знание перекидывают вперёд, на то, что ещё не наступило, и заранее относятся к нему так (и это будет во времени, и это пройдёт), получается тривиальный цинизм. Цинический взгляд на вещи неправдив и неумен. В нём забыт или не понят тот ужас, из которого выросло переживание необратимости: ведь это был не ужас небытия как такового, а ужас небытия бытия, ужас того, что не стало того, что было; что то, что есть уже не есть. Временное обыкновенно противопоставляют «вечному», непреходящему — но ещё радикальнее оно противопоставлено тому, чего вообще не было. Оно, временное, уже по эту сторону Творения. И поэтому разве не справедливее было бы благодарить время? За его первый такт, за встречу, за явление чего-то, что иначе, как в нём, во времени, явиться не может. Ольга Седакова О времени. О традиции. О писаном и неписаном праве

Скоро уже четыре года, как я сменил в должности Валерия Грата. Обязанности, при твоём посредничестве возложенные на меня императором, я, по мере сил, стараюсь исполнять как можно лучше. И чего же я за эти четыре года достиг, трудясь не покладая рук с утра до вечера, изо дня в день? Да почти ничего. Ссорюсь, потом мирюсь с Антипой, собираю налоги, иногда разрешаю споры, преимущественно финансовые. Что буду делать в последующие годы? Наверняка немногим больше. И постоянно одно и то же. Сейчас в стране довольно спокойно. Кажется, я мог бы себя поздравить, но порой меня посещают мечты о великих свершениях, которые перенесли бы моё имя на берега будущего. Не смейся, Квириний. Я с великой радостью служу под твоей рукой. Но ты — сенатор, императорский легат, правитель провинции, друг императора, тебе бессмертие гарантировано. Моё же ничтожное имя обречено на забвение. <...> В Иерусалиме я живу среди фанатиков. Евреи поклоняются единственному богу, чьё имя нельзя произносить; он и только он решает всё на свете. <...> Они очень набожны. Молятся часто и пылко. Постоянно возбуждены. <...> Вечно взвинчены, болезненно впечатлительны — и всецело поглощены отвлечёнными умозаключениями. А что самое забавное — не способны отделить судьбу человечества от судьбы своего маленького народа. Они непритязательны вплоть до самоуничижения и самоуверенны до безумия. У греков были свои великие люди, о которых тебе известно. В Риме есть солдаты, правоведы, поэты, архитекторы. У евреев — толпы пророков. Прошлое и будущее целиком подчинены их неистощимому воображению. Мы строим мосты, они — фантазии. Мы создаём законы, они — сны. <...> Это конец света. Я — изгнанник в гуще маленького экзальтированного народ. Время от времени из-за их предвидений происходят религиозные мятежи. Лидируют тут галилеяне. Несколько месяцев назад мне пришлось подавлять вспыхнувший в Галилее бунт. Поводом в очередной раз стал бог, который так возбуждает евреев. И деньги, которые возбуждают всех. <...> Пришлось применить суровые меры; пару месяцев мне казалось, что наконец-то я делаю что-то полезное. Но если честно, в этой провинциальной дыре я изнываю от скуки. Что ещё может произойти у стен иерусалимского храма, кроме бунтов галилеян из-за денег и единственного бога? Кто в Риме, Афинах, Александрии принимает всерьёз такие мелкие события, как те, что происходят здесь? Иерусалим! Да кому известно название этого города? Император хотя бы знает о его существовании? Если ты не поможешь мне с переводом в Паннонию, Византию или, ещё лучше, на Сицилию, то есть туда, где творится история, я, вне всяких сомнений, умру в безвестности. <...> Не забывай обо мне, Квириний! Не могу я и дальше стариться в тени и решать второстепенные задачи. Сама мысль о том, что мировая история творится без меня, что все поистине важные дела проходят стороной, невыносима! Если тебе представится случай, если захочешь и сможешь, напомни обо мне Тиберию. Пусть куда-нибудь меня отправит. Куда угодно, главное — подальше отсюда, ибо я подыхаю ль скуки: здесь ничего не происходит, а то, что происходит, не имеет и не будет иметь никакого значения. Будь здоров. Письмо Понтия Пилата, прокуратора Иудеи, сенатору Публий Сульпицию Квиринию, императорскому легату Сирии. Шёл тридцатый год от Рождества Христова.

Бесполезно отворачиваться от прошлого, чтобы думать лишь о будущем. Опасная иллюзия — полагать, что это открывает какие-то возможности. Противопоставление прошлого и будущего — абсурдно. Будущее не несёт и не даёт нам ничего; это мы должны отдавать ему всё, даже саму нашу жизнь, чтобы созидать его. Но чтобы отдать, нужно обладать, а мы не обладаем ни другой жизнью, ни другими питающими соками, кроме сокровищ, унаследованных от прошлого и впитанных, усвоенных и воссозданных нами. Из всех потребностей человеческой души нет более жизненной потребности, чем потребность в прошлом. Симона Вейль Укоренение

меня всегда немного смущал утилитарный подход к чтению: в частности, вопросы о том, зачем в принципе читать художественную литературу в противовес научной, зачем читать одних авторов, а не других, зачем читать определённые жанры, ведь есть лучше и ценнее, и зачем читать современное, если можно читать классику, ведь чтение классики делает читающего.. весомее, наверное? возможно, в корне моей амбивалентности по отношению к таким вопросам лежит искреннее неприятие оценочного мнения, которое с таким усилием вбивали в голову в школе: мне сложно оперировать понятиями 'лучше' и 'хуже', сложно представить, что эти слова, безликие сами по себе, означают в каждом отдельном случае. а главное, каким образом они интереснее, чем конкретные мысли? поэтому в ответ на самый странный вопрос, который мне задавали за время жизни этого канала, — 'что ты смогла извлечь из этой книги?' — я могу, с позволения задающего, ответить публично: я ни на минуту не думала, что из неё нужно что-то извлекать. книга — это что-то цельное и живое, a использовать что-то живое ради достижения своих целей, — и нет, дело даже не в кантианстве, — это, как мне кажется, просто грубо. поэтому я не вижу смысла в кураторских рецензиях из разряда 'эта книга плоха тем, что..' (а чаще ведь именно плоха, потому что от противного выстраивать мнение легче, чем из собственных мыслей). и именно поэтому я всегда читаю рецензии, в которых обсуждают идеи, концепции, собственные мысли, не переводя их в категорию объективного. поэтому я так люблю людей, удивительных людей, которых читаю тут, и которые пишут о красоте чего-то чужого — своей красотой, своим светом, своими словами.

Образование никогда не дают, его только берут.

Заблудился — это когда ты увлёкся прелюбодеянием

Если вы видите, что человек крепко сансарит, не буддите его

Страху можно противопоставить смешное. Когда смешно — не страшно. Или не так страшно. Есть отличная книжка Агранович про двусмысленность человека, благодаря которой только и возможно смешное. Страшное, кстати, тоже оттуда. В зазоре между собой и собой и есть человек. Чтобы удержать вместе эти несовместимости себя, мы используем метафоры. Метафора, в свою очередь, тоже двойственна: жизнь как трагедия или жизнь как комедия — из этого узла вырастают все наши истории и вся наша психология. Как понять, в какой метафоре я живу? Ответить себе на вопрос «я это делаю «потому что» или «несмотря на»?» Именно здесь разница между свободой и необходимостью. Счастлив тот, кто понял, что свобода и необходимость — суть одно. Представьте, что перед началом совещания вы выдергиваете стул из-под своего садящегося начальника. В этот момент всё прояснится: знаковые системы, иерархии, цели. Здесь начало комедии и трагедии. Смотрите внимательно на лица коллег. А если страшно подшутить над человеком, то человек ли он? Человек ли вы? Не заигрались ли мы в свои роли и функции? Не приклеилась ли маска к лицу?

Юрий Николаевич [Рерих] был для его молодых советских коллег человеком иной формации – «абсолютным джентльменом» (А.М. [Пятигорский]), человеком, который обладал врожденным чувством собственного достоинства и предполагал такое же достоинство в других. Это выражалось в его чрезвычайно уважительной, доброжелательной, дружеской и доверительной манере общения, поражавшей окружающих его людей, привыкших к советскому хамству, своей нездешнестью. По словам А.М. «Он говорил … с самыми отпетыми людьми, так, будто это были джентльмены высшего полёта». Урок, который Юрий Николаевич преподнес своей манерой общения, А.М., с позиции себя сегодняшнего, формулировал так: «Это его обращение с людьми – я никогда не скажу здесь вульгарного слова как с равными – как с сознаниями, потому что ни одно сознание не может быть равным другому! Каждое сознание есть сознание само в себе. Это был первый урок. Поэтому здесь не годится ни линия личного превосходства над другими людьми, ни столь же бездарная линия выдуманного равенства, которого нет, потому что есть в каждом отдельном случае уникальность сознания, уникальность индивидуального сознания. Оно не может быть равно другому. Оно всегда есть абсолютное и особенное, со своим кармическим грузом, со своими потенциями, со своими взлётами и провалами. Я увидел, как это постепенно входило не только в нас, но и во всех этих людей». #пятигорский #рерих #джентельмен #сознание #уникальность

Говоря о проблемной жизни, люди делятся (грубо говоря) на людей страха, вины и стыда. Я вот, например, до сих пор человек страха. Конечно, где-то есть люди спокойствия или люди радости, но встречи с ними крайне редки. Базовая эмоция формируется в детстве за счёт базового способа родительского воспитания, и потом интернализируется самим ребёнком (то есть, бесшовно включается внутрь ядра личности). Это же и ответ на вопрос «Где „люди гнева“?» Гнев это компенсаторная реакция, чтобы не испытывать страх, вину или стыд, которая формируется уже позже, после этой базы. Страх: «Если не доешь, тебя дядя заберёт». «Плохо будешь себя вести, мы тебя тут оставим». «Не замолчишь, мама тебя любить не будет». Вина: «Мама так устала, готовила, а ты не съел_а». «Будешь себя плохо вести, у мамы станет плохо с сердцем». «Замолчи, ты мешаешь тёте спать». Стыд: «Хорошие девочки всегда доедают». «Будешь себя плохо вести, все будут на тебя пальцем показывать». «Замолчи, что люди вокруг про тебя скажут». Страх связан с санкциями одиночества или потерей безопасности. Вина связана с последствиями действий ребёнка лично для конкретного значимого другого. Стыд, в отличие от вины, связан с безличным общественным или групповым порицанием. «Все», «всегда», «никогда» это про стыд. И, конечно, страх, вина и стыд совершенно чётко различаются по внутренним физическим ощущениям и напряжениям в теле. Интернализованный страх, вина или стыд становятся главной темой в мелодиях внутренней жизни человека, которые проигрываются по «Радио Малыш» голосами родителей, но принадлежащих лично этому человеку. Выражение главной темы приобретает краски во всех аспектах жизни — в поиске партнёра, в сексе, в деловой жизни, в отношениях с детьми, в отношениях с деньгами, и так далее. И если страх, вина или стыд стали главным способом справляться с реальностью, то дальше человек нарабатывает способы справляться с этим страхом, виной или стыдом. Агрессия, избегание, манипуляции, зависимости, депрессия, you name it. Взаимодействуя с любым человеком, это удобно держать в голове. За внешними проявлениями можно разглядеть, это человек страха, вины или стыда. Человеку страха дать безопасность. (Даже агрессивному.) Человеку вины показать, что он_а не причиняет вред, но создаёт благо. Человеку стыда дать тотальное принятие и помочь проявить себя.

И всё же мы ждём какого-то известия из другой области. По меньшей мере, некоторые из нас знают, что ждут, а другие — вообще говоря, все — ждут, не зная о собственном ожидании. Из области — словами Федье — предельного своего, из того места, где человек присутствует, иначе: принимает собственное назначение, из той открытости бытия, удерживать которую, как говорит философ, есть подвиг. Из свободы, которой, как говорит Хайдеггер, человек не обладает, но она обладает им, и таким удивительным образом, что только она и ставит его в связь со всем сущим. Ольга Седакова Голос друга. Голос Европы

Писатель, по Синявскому, — не вполне самостоятельная творческая личность. Он — проявление и продолжение народной традиции. И чем больше ей соответствует, тем он состоятельнее. Ловко вписав концепцию в традицию, Синявский вывел формулу писателя. «Дурак совершает всё невпопад и не как все люди, вопреки здравому смыслу и элементарному пониманию практической жизни». Но именно «дурацкое поведение оказывается необходимым условием счастья — условием пришествия божественных или магических сил». Подобно мудрецу или философу, Дурак «тоже находится в этом состоянии восприимчивой пассивности» — потому что «Дурак, как никто другой, доверяет Высшей силе. Он ей — открыт». Синявский идёт дальше. Дурак показывает фокусы, веселя публику («выполняет очень важную функцию»!), а через эту деятельность протягивается нить между Дураком и Вором: «Оба они фокусники. Вор — всегда. Дурак — иногда». Кража в сказке не носит негативной окраски — это имитация чуда. Или, по крайней мере, демонстрация высочайшего мастерства, проявление творческого потенциала — «не апофеоз безнравственности, но торжество эстетики». А на скрещении Дурака и Вора возникает ещё один образ — Шута, чья задача «превратить нормальную жизнь в клоунаду». Итак, в качестве Дурака писатель является проводником высших сил. В качестве Вора — преступает установления и нарушает каноны. В качестве Шута — веселит и развлекает. Пётр Вайль Абрам Терц, русский флибустьер

Коль жизнь есть дар, то будней — не бывает. Пётр Вайль О скуке и смелости

Людей можно разделить на тех, которые живут, и тех, которые строят жизнь. Я отношусь к первым. Больше того, люди, которые строят жизнь, у меня вызывают недоверие. За этим всегда кроется неуверенность и неправда. И плюс к этому — наглость. Потому что это попытка взять на себя больше, чем человеку дано. Надо раз и навсегда понять, что жизнь умнее и сильнее тебя. Ты только можешь в силу отпущенных тебе возможностей что-то слегка корректировать. Но полагать, что можешь определить ход своей жизни, — это наглость. Пётр Вайль Свобода — точка отсчёта

Есть у Достоевского в «Униженных и оскорбленных» такой безумно симпатичный старичок, доктор, из петербургских немцев. Он выхаживает смертельно больную девочку Нелли. Из озорства и какой-то глубокой обиды на мир Нелли препятствует лечению. Дерзит доктору, смеется ему в глаза, рассыпает целебные микстуры. Конечно, девочка провоцирует старика: «Она ждала нашего гнева, думала, что ее начнут бранить, упрекать, и, может быть, ей, бессознательно, того только и хотелось в эту минуту, — чтоб иметь предлог тотчас же заплакать, зарыдать, как в истерике, разбросать опять порошки, как давеча, и даже разбить что-нибудь с досады, и всем этим утолить свое капризное, наболевшее сердечко». Но вот незадача: выходки Нелли доктор не принимает близко к сердцу. Старик просто не умеет обижаться. Знай себе беззлобно талдычит: «Очень нехорошо, очень непохвально. Но… можно все исправить и еще раз развести порошок». Еще раз развести, и еще раз, и еще раз. Наконец, Нелли сражена терпением доктора. Она бросается в слезы, разражается нервическим смехом и начинает очень-очень его любить. Старый доктор и юная Нелли становятся лучшими друзьями. Вот из этого-то, казалось бы, незначительного сюжета вырастает одна из магистральных тем всего Достоевского. Великая битва - кроткие противостоят дерзким. Сонечка и Раскольников, Мышкин и Настасья Филипповна, Алеша и Иван Карамазовы, Шатов и Ставрогин. И даже так: Ставрогин и Верховенский. «В вас есть простодушие и наивность, знаете ли вы это», - говорит второй первому. Да, простодушие и наивность. Дерзкие отличаются от кротких болезненной, через край бьющей мнительностью - рефлексией, grübeln. Той самой рефлексией, что ни даёт ступить ни шагу без оглядки. Дерзкие не могут сладить со своей шальной головой, их затягивает водоворот проклятых вопросов: «а верно ли? хорошо ли? да и стоит ли сил?». Здесь не видно ни зги. Одни сдаются, бегом кидаются в спасительное ложе цинизма, этой интеллектуальной обломовщины. Другие сходят с ума по каким-нибудь идейкам. Режут невинных, давятся сами - все как будто бы из идейки, а на самом деле - в побеге от себя. Но «сила Моя совершается в немощи». Переход от дерзких к кротким - тяжелый путь, требующий духовного величия, подвига. Причем такого подвига, что остается невидим для внешнего наблюдателя. Это-то и есть самое невыносимое для дерзких, привыкших всю жизнь свою действовать напоказ и назло. «Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью». #минуткадостоевщины

Я жизнь, которая хочет жить в живом окружении жизни, которая хочет жить. Альберт Швейцер

НАЧАЛО В первые времена, когда земледельцы и скотоводы населяли землю и по холмам белые стада рассыпались, обильные, как воды, и к вечеру прибивались к тёплым берегам, — перед лицом народа, который ещё не видел ничего подобного Медузиному лицу: оскорбительной, уничтожающей обиде, после которой, как камень ко дну, идут к концу, — перед лицом народа, над размахом пространства, более свободного, чем вал морской (ибо твердь вообще свободнее: постоянство глубже дышит и ровней, и не тяготится собой) — итак, в небосводе, чьи фигуры ещё неизвестны, не именованы, и потому горят, как хотят, перед лицом народа по лестнице небесной над размахом пространства над вниманьем холмов, которые глядят на неё, на первую звезду, с переполненной чашей ночи восходящую по лестнице подвесной, — вдруг он являлся: свет, произносящий, как голос, но бесконечно короче всё те же слоги: Не бойся, маленький! Нечего бояться: я с тобой. Ольга Седакова