words of architecture

Во вторник в Вышке дискуссия на вечно любимую тему: массовое жилье. Состав участников — отличный, должно быть энергично и весело.

Материалы к разговору: История панелек: без излишеств, но не без иллюзий. Ольга Кабанова о книге Филиппа Мойзера «Жилищное строительство в СССР 1955-1985». Филипп Мойзер: «Важно разделять технологию и архитектуру». Филипп Мойзер: «Я преданный сторонник советского модернизма». Филипп Мойзер: «Все разрушить и построить новое – просто, но дорого для общества». Филипп Мойзер: «Москве не хватает дискуссий о типологии городской структуры». Архитектурное чтение. Немецкое чтение о панельных домах в СССР. Мария Мельникова. Не просто панельки: немецкий опыт работы с районами массовой застройки. Кирилл Бросалин. Обитаемый памятник эпохи социализма. Мария Мельникова. Москва против ГДР: есть альтернативы всеобщей реновации. Мария Мельникова. Немецкое панельное чудо. Как Германия превратила хрущевки в комфортное и современное жилье. «Беляево навсегда»: чем уникальны спальные районы Москвы. Личный опыт: как включить советский микрорайон в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Куба Снопек. Концептуальный микрорайон. Куба Снопек о советском модернизме, хрущевках и Москве. Архитектура седьмого дня. Александра Пиир. Для чего нужен двор? Возрастные сообщества ленинградских дворов. Александра Пиир. «Утраченный двор». К описанию феномена ленинградской дворовой культуры. Александра Пиир. Благоустройство и «образцовый быт» ленинградских дворов: диалог властей и жильцов. Иван Митин. Увидеть невидимое: в поисках локальной идентичности района Ясенево в Москве. Иван Митин. Новая Москва: конструирование нового локального дискурса. Иван Митин. Ментальные карты городов: история понятия и разнообразие подходов. Иван Митин. Культурная география СССР и постсоветской России: история (вос)становления и факторы самобытности. Нина Барковская. Двор как пространство первичной социализации в современной русской популярной литературе. Сергей Никитин. Паутинка, резиночка и классики: как дворы стали частью нашего детства.

Во вторник в Вышке дискуссия на вечно любимую тему: массовое жилье. Состав участников — отличный, должно быть энергично и весело. А Борис Грозовский модератор, дискуссии, экономист и вообще мыслитель и собеседник, каких по пальцам одной руки пересчитать, собрал к дискуссии длиннейший список для чтения.

Лекция Шарпа в альма-матер в 2018 году, т.е. спустя 8 лет после выпуска https://www.youtube.com/watch?v=LjlDWspIPvk

Карьера архитектора: Эван Шарп, 1982 г.р., родился в Йорке, Пенсильвания. Родители — лесничие (park rangers). После школы изучал историю в Университете Чикаго. Потом — архитектуру в Колумбийском. Пока учился, вместе с друзьями придумал Pinterest, который был запущен в 2010 году. Предполагается, что у Шарпа есть миллиард. В октябре Шарпа пригласил в свою новую фирму LoveFrom Джони Айв, дизайнер Apple. В интервью Archinect Шарп сказал, что с архитектурой и не распрощался: When did you decide to stop pursuing architecture?  Why? Well, I still haven't decided that. I hope someday I'll make it back into the field. Halfway through my studies at Columbia (which I found to be completely unique, beautiful and stimulating) I got a call from Facebook about opportunities on their product design team. I had a moment of realization that I wanted to work in technology for a while. I was immediately struck by the opportunity to build things that would be used by hundreds of millions of people immediately. It was a new and exciting challenge. https://archinect.com/features/article/39788357/working-out-of-the-box-pinterest-co-founder-evan-sharp

В общем, интересного много, но когда мы туда попадем — кто знает. Пока можно смотреть умилительные мультики про то, как строится здание музея. Это целый сериал из коротких зарисовок по полторы минуты. https://youtu.be/uJGwprHsP5c

Первые обещанные выставки, почти к каждой почти наверняка будут претензии со стороны тех, кто опасается цензуры: ‘Hong Kong: Here and Beyond’ traces the city’s transformation and unique visual culture from the 1960s to the present. ‘M+ Sigg Collection: From Revolution to Globalisation’ surveys the development of contemporary Chinese art from the 1970s to the 2000s. In the East Galleries, ‘Things, Spaces, Interactions’ focuses on the last 70 years of international architecture and design and ‘ Individuals, Networks, Expressions’ occupies the East Galleries and explores post-war international visual art told from an Asian perspective. Но еще будет — ‘Antony Gormley: Asian Field’ sees an installation of tens of thousands of clay figurines. The work was created by the British sculptor in 2003 with over 300 members of a Guangdong village. Finally, in the Courtyard Galleries, ‘The Dream of the Museum’ explores M+’s distinctive vision for global conceptual art anchored in Asia.  https://www.wallpaper.com/art/hong-kong-m-museum-to-open-with-six-thematic-exhibitions

A controversy in 2021 cast into doubt director Suhanya Raffel’s assertions that M+ would be able to mount exhibitions featuring art critical of the Chinese government. One work that was added to the museum’s collection, a photograph by Ai Weiwei entitled Study of Perspective: Tiananmen(1997), was at the center of negative media attention that swirled around the museum before it announced its opening dates. Part of Ai’s series “Study of Perspective” (1995–2017), the photograph features the artist sticking up his middle finger in a Beijing plaza where, in 1989, the Chinese government violently quashed a student revolt against political corruption. The photograph had been added to the museum’s collection as part of the Sigg donation. https://www.artnews.com/art-news/news/m-plus-museum-explained-hong-kong-controversies-1234608522/

Открывается музей M+ в Гонконге по проекту Herzog & de Meuron. Долгострой — 14 лет. По идее, это должно быть очень интересное здание, и очень интересный музей. Но пока шла стройка (музей, кстати, старался быть активным и без здания, в т.ч. купил архив Archigram'а), совершенно изменилась политическая ситуация. Например, одна из «жемчужин» коллекции — серия Ай Вэй Вея Study of Perspective. На сайте можно увидеть некоторые снимки серии, но нельзя тот, где художник показывает фак на площади Тяньаньмэнь. Говорят, что команда поменялась заметно, архитектурный куратор Арик Чэн уехал и возглавил, на минуточку, Het Nieuwe Instituut, центр современной архитектуры в Нидерландах. Пространство, место, идея музея — поразительные. А что получится — в целом, насколько я понимаю, китайская музейная политика не цензурируется радикально. Но когда обстановка накаляется, как в Гонконге, музею, тем более такому, еще труднее быть в стороне — он начинает просто терять актуальность. Но с таким зданием можно продержаться долго, если еще и бюджет есть — можно делать блокбастеры, на которые будет смотреть весь мир (разумеется, та его часть, у которой будут прививки).

Архитектор Ле Корбюзье, последняя постройка — павильон в Цюрихе, 1967 (концепция пораньше), тоже недалеко от воды

Кароль Полоньи (Károly Polonyi), венгерский архитектор, участник Team 10 — павильон для курортной зоны на озере Балатон, проект конца 50-х

Кажется, что такие рассуждения мало приложимы к российской ситуации. Ткань наших городов в советские времена сформирована как очень жесткий каркас. Большие объемы жилой застройки, инфраструктура, коммуникации — кажется, что все это с места не сдвинуть. Но что, если эта статичность, действительно, только кажимость? Два интересных симптома «кинетичности» мы имеем. Во-первых, сжатие многих городов и рост некоторых. Во-вторых, стремление государства (и девелоперов) масштабно обновить жилую застройку через механизм реновации и КРТ. Сегодня все это изо всех сил контролируется государством, как и внешняя миграция, неформальная экономика, неконвенциональное освоение инфраструктуры и другие вещи, которые упоминает Мехротра. На этом фоне развитие доставок и других сервисов в пандемию на самом деле не делают город более статичным. Они готовят его к еще большей кинетичности. Когда появится возможность (не будет сдерживания со стороны политиков и будет более энергичная экономика), то физическая среда начнет подтягиваться вслед за этой новой экономикой. Если (или когда) наступят снова времена, когда государство вынуждено будет ослабить контроль и поддержку в сфере инфраструктуры, как это было в 90-х, то это будет происходить в совсем других обстоятельствах. Что такое маршрутка эпохи яндекс.такси, ночной ларек — эпохи яндекс.лавки? (Я не имею в виду, что яндекс станет государством... oh, wait...) Но неформальные системы обеспечения городской жизни будут выглядеть иначе. Возможно, и горожане окажутся еще более гибкими и изобретательными, чем в 90-х.

На сайте Гарвардской школы выложили фрагмент одного из эссе. The Permanent and Ephemeral: What Does This Mean for Urbanism? Cities have largely been imagined by architects and planners as permanent entities – artefacts where architecture and planning are the central instruments for their manifestation. Today, this basic assumption stands challenged on three counts. Firstly, because of the massive scale of the “informalization” of cities where urban space is constructed and configured outside the formal purview of the State – a phenomenon that has engulfed the globe in the last four decades. Secondly, on account of the massive shifts in demography occurring around the world. The phenomenon of the movement of large groups of people across national boundaries as a result of political instability will only be accelerated by climate change, the depletixon and imbalance of natural resources or the rise of natural disasters. Lastly, the assumption that permanence is a default condition or the single instrument to imagine our cities is further complicated, albeit in positive ways, by the fact that in recent years, there has been an extraordinary intensification of pilgrimage practices as well as celebration and political congregations of all kinds globally, which have consequently translated into the need for larger and more frequently constructed temporal structures and settlements for hosting massive gatherings. The combination of these factors should prompt us to rethink the assumption or notion of permanence in our response to the ever-shifting conditions of urbanism around the world. Like the “informalization” of the city, which results in temporary auto-constructed environments, natural disasters and changes in climatic conditions are also turning temporary shelters, extended with increasing frequency into camps or settlements, into holding strategies or short-term solutions. https://www.gsd.harvard.edu/2021/11/excerpt-from-the-kinetic-city-other-essays-the-permanent-and-ephemeral-by-rahul-mehrotra/

Москва — kinetic или static city, то есть, в движении или в покое? Мне кажется, что локдауны ведут в перспективе к большей «кинетизации», как ни странно. Откуда это — у Рахула Мехротры, декана факультета городского планирования и дизайна Гарварда, вышла книга эссе The Kinetic City & Other Essays: The Permanent and Ephemeral. .

Всемирная выставка в Лондоне 1851 года, Хрустальный дворец и флаги национальных стендов в экспозиции; русские выставки на экспо в Париже: 1893, 1878, 1900; сувенирная тарелка с выставки 1878 года

В этой статье автор выделяет в процессе конструирования национального стиля один интересный сюжет — то, что нацинальной стиль создавался с оглядкой на внешнего наблюдателя. «Русификация» архитектуры была предприятием, рассчитанным не только на внутреннего, но и на внешнего зрителя, поскольку международные выставки, традиция проведения которых была заложена Лондонской экспозицией 1851 года, представляли собой эффектный «парад национализмов». Демонстрация национального своеобразия, осуществлявшаяся прежде всего через архитектуру выставочных сооружений, была направлена на установление ассоциативных связей между современностью и великим прошлым, которые должны были обеспечить действующим политикам и торговцам определённое положение среди иностранных конкурентов. Эрик Хобсбаум назвал период 1870–1914 годов в Европе временем «массового производства традиций», но сами национальные традиции, становясь элементом коммерческой рекламы, могли обеспечивать сбыт и, соответственно, рост производства вполне материальных продуктов». Самое интересное — готовность искать русский стиль далеко за пределами России, о чем Илья Печенкин пишет в статье: в ход шли средневековая романская архитектура, византийская, арабская, северо-европейская, даже индийская. Вот забавное рассуждение архитектора Льва Даля (сына знаменитого лингвиста), которое приводится в статье. Упомянутые Далем категории «вкуса народа», «славянского характера», «смутно чувствуемого родства» — всегда актуальные аргументы в деле конструирования стиля: «В этом вкусе высказываются свойства самобытности народа, и он-то заставляет наших каменщиков и плотников коверкать классические сандрики и колонны, а татар – петь русские песни с особенным, свойственным им, напевом. Современные великолепные фотографии и даже прежние гравюры буддийских и браминских храмов Индии, или разные поделки из слоновой кости современной индийской работы, невольно заставляют видеть в них нечто сродное с русским и даже подумать, что русские непременно так начали бы строиться, если б им когда-либо дали спокойно развиться и выработать что-либо свое в жизни и в искусстве, чего, однако, никто не скажет, напр., о мексиканских постройках. Широкие карнизы-пояса индийских зданий, в роде карнизов швейцарских деревянных шале, представляют нескончаемую игру ширины, резкости и выпуклости полос; в этом отношении они даже сочнее швейцарских и имеют более славянский характер. Пёстрые порезки, свесы из рядов кронштейнов, перевязанных балясником, крыши из целого ряда поясов, откосов и главок, рассаженных по зданию щедрою рукою, обнаруживают что-то сродное нам. Этому смутно чувствуемому родству и следует отыскать причину». Но Илья Печенкин указывает на еще одну причину для поиска источников и элементов «русского стиля» не только в собственно российском материале: «Эту мысль ёмко сформулировал директор Строгановского училища Виктор И. Бутовский, написавший предисловие к русскому изданию труда Виол-ле-ле-Дюка и выступивший оппонентом европоцентристской модели Строганова: «Следуя этой теории, мы не выведем Запада из заблуждения, что Русские – варвары». Фраза Бутовского примечательна. Оказывается, настойчивое стремление доказать европейскую природу «русского» приводит к признанию его маргинальности. И напротив, форсирование отличий России от Европы, конституирование «русского» как другого для людей Запада, должно было иметь результатом возрастание интереса к нему с их стороны».

К поискам национального стиля регулярно обращаются то большие начальники, то молодые архитектурные души. «Поиски», собственно, построены на том, что он где-то существует — в прошлом или в глубинке. Что сам феномен стиля обладает некоторой самостоятельной сущностью, которая может быть «потеряна» или «найдена». В действительности же, стиль — это конструкция, изобретаемая наблюдателем или автором, в процессе изучения или создания художественного материала. Все стили — выдуманные, одни — для анализа исторического материала, а другие — для решения творческих задач. История поисков национального стиля в России в 19 веке показывает это замечательным образом. О чем на конференции «Конструирование прошлого» в Европейском прочитал доклад Илья Печенкин из РГГУ. Может быть, это выступление будет выложено, но пока можно почитать близкую по содержанию статью «Окно из Европы: "русский стиль" в архитектуре и ориентализация образа Российской империистатья», опубликованную в прошлом году. https://istina.msu.ru/publications/article/394640111/