Ratio MiLitaris

Согласны с мыслью т. Грубника. Нынешняя кампания ограничений в цифровой сфере не только не приносит дивиденды, но еще и помогает врагу лучше воевать. Приведем маленький пример. Украинский технический специалист увидел на GitHub какую-то новую фичу, изучил ее, сопоставил с имеющейся базой и интегрировал ее в разработку. В результате условному оператору БпЛА удалось с помощью этого функционала нанести дальнобойный удар с большим "уловом", в то время как он бы не сделал этого при прочих равных. Теперь смотрим на себя. Наш технический специалист сидит где-то, где и так практически нет нормального Интернета. VPN у него работает через раз. Обратиться за помощью он не может. Короткий промежуток возможности взаимодействовать с глобальной сетью он логичным образом тратит на общение с родными и близкими, а не на усиленный мониторинг того же GitHub. В итоге его, пока он как индеец с бубном пытается поймать соединение, просто уничтожают прилетом. Это все, конечно, ужасное утрирование. Всего лишь описательная форма, ради того, чтобы сложилось четкое представление о том, как цифровые рестрикции конкретно понижают боеспособность ВС РФ в период СВО, высокотехнологичной войны с необходимостью регулярно поспевать за всеми инновациями. В интересах фронта — максимальный откат всех абсурдных мер последних месяцев. Иначе и там, как и в обществе, начнется брожжение.

Сбитие беспилотника официальными силами НАТО, будь дрон российским или украинским, — сигнал к вероятности нового витка эскалации конфликта. Как уже писали коллеги, боевые действия все чаще затрагивают сопредельные с Украиной европейские государства, представляющие из себя линию соприкосновения враждебного альянса с Россией. Все развивается в рамках устоявшейся логики по аналогии с предыдущими годами. Сначала были скромные кредиты, медицина, каски и бронежилеты. Потом — стрелковое оружие, ПЗРК, малые БпЛА. Затем — дальнобойные ракеты, бронетехника, многомиллиардные пакеты помощи, БпЛА на ИИ. Если рассматривать процесс через данную призму, то прямое участие в войне на стороне Киева перестает выглядеть немыслимым сценарием. Оно в общем-то никогда и не было таковым — достаточно вспомнить те же черчиллевские планы операции "Немыслимое". Однако, отходя от лирики, тут тоже важно подчеркнуть, что до конвенционального вторжения пока все-таки не доходит. Впрочем, поводов для оптимизма от данного факта не особо просматривается. Во-первых, поражение БпЛА без человеческой потери — очень удачное решение с дипломатической точки зрения. Не только в своем воздушном пространстве, а еще, например, и в украинском. Во-вторых, вполне возможно и расширение допустимого для иностранных военспецов на земле. В-третьих, никто не отменял не только и так происходящие пуски с территории западных стран, но и сценарии захода-выхода ДРГ ВСУ через Прибалтику или Финляндию. Вопрос о реагировании Москвы на вызов пока остается открытым. Логика превентивного удара, несмотря на свою кажущуюся притягательность, может парадоксально привести именно к тем последствиям, которые она направлена предотвратить. Инициативная атака по членам НАТО способна стать долгожданным casus belli. Тем не менее и просто оставлять без ответа огрызание врага тоже пагубно — моментально считают слабость и только нарастят давление.

Идея с введением нового типа контрактования ВС РФ для защиты объектов критически важной инфраструктуры отнюдь не новая. Так или иначе ее обсуждают уже почти год, однако на текущий момент практические результаты едва ли можно считать впечатляющими. В последнее время тема вновь актуализировалась в повестке — причем, что характерно, со стороны, прежде всего, экономического блока. Министр финансов Силуанов подчеркивает высокую желательность самостоятельного финансирования добровольческих отрядов ПВО. Тем временем глава РССП Шохин, будучи выразителем интересов коммерсантов, хоть и поддерживает инициативу, но подчеркивает — требуются четкие принципы отчетности и законодательные рамки для имплементации партнерства с государством в оборонной сфере. Вопрос о защите тыловых объектов стоит как никогда актуально — особенно в контексте энергетики. Противник давно освоил систематическую тактику "тысячи порезов" при помощи дипстрайков. Киев делает ставку на регулярное давление на российские регионы, в том числе используя агентуру для запусков БпЛА вне зоны СВО. Главная цель (истощение РФ и подрыв ее воли к Победе), преследуемая ВСУ, должна сама за себя говорить о том, как срочно требуется найти вразумительный ответ, которого до сих пор еще не последовало. Создать штатку на бумаге и действительно обеспечить комплексное прикрытие — две совершенно разные вещи. Крупный бизнес, естественно, должен участвовать, однако отдавать все на откуп традиционной военной бюрократии было бы рискованно. В конце концов, частные форматы хороши именно тем, что в них появляется возможность оценить ситуацию в отрыве от устоявшейся конъюнктуры. Новые форматы использования резервистов должны учитывать данный фактор, исходя из логики KPI. Иными словами, инвестируя в строительство эшелонированной структуры ПВО нового типа, финансовые доноры процесса обязаны не просто спонсировать, но еще и брать на себя организационную часть, чтобы вложения непосредственно окупались через эффективное противодействие вражеским беспилотникам.

Товарищ Чадаев в очередной раз верно подчеркивает, что актуальность и новизна беспилотной войны делают крайне желательным создание полноценного военизированного ведомства вне контура Минобороны РФ. Создание ВбПС — нужный и грамотный ход. Однако одного его недостаточно. Долгожданное достижение паритета в малом небе совсем недавно вновь стало мечтой, поскольку противник нашел способ насытить своими ударами не только т.н. "киллзону" вдоль ЛБС, но и тыловые районы. Киев может положиться на аутсорсные решения корпоративных техногигантов Запада. Москва такой роскоши не имеет. В последнее время не зря обсуждается перспективная тема снабжения МОГов, защищающих критические объекты, капиталом компаний, чьи прибыли напрямую зависит от безопасности. Так почему бы не разработать пилотные форматы хотя бы на первых порах? Внедрение постоянно функционирующих подразделений территориальной обороны на вневедомственной основе позволило бы полностью сконцентрироваться на повышении их эффективности без отвлечения на сторонние проекты. Опять же, просто так родить инициативу и придать ее в распоряжение МО можно всегда. Только вот гарантий, что "выстрелит" никаких нет. В конце концов, даже сейчас, когда оборонное ведомство каждый месяц обрабатывают новыми аудитами, посадками и реформами, едва ли можно сказать, что скорость принимаемых решений поспевает за динамикой боевых действий.

Посмотрите о чем говорит небезызвестный Алекс Карп, со-основатель и CEO Palantir, ключевого хай-тек игрока в американском ВПК. Совсем недавно он, кстати говоря, ездил в Киев на переговоры с Зеленским. Корпорация давно включена в конфликт, используя его опыт в качестве стимулятора собственного развития, а также, соответственно, и войск США. Ниже перевод специально для тех, кто не владеет английским:

"Я убежден, что история технологий, определенно на протяжении последних веков, — история последующего перехода продукта из военной сферы к потребителю. И это, на мой взгляд, то, что случилось с ИИ. Наша роль на Украине широко обсуждалась, не буду говорить об этом много. Но теоретически старый способ наведения на цель, когда не используются алгоритмы, очевидно, является провалом. И если вы участвуете в сражении с устаревшими технологиями даже при годовых расходах в районе 65 миллиардов долларов и при этом являетесь высокопрофессиональными военными, как это делает Россия, а у вас противник, знающий как установить и внедрить цифровое наведение на цель и ИИ, — преимущество в значительной степени будет не на вашей стороне"

Курс, который Киев избрал еще в прошлом году, дает действительно быстрые результаты. По сути, переход к стратегической обороне + максимальная ставка на инновации для компенсации невыгодного себе численного соотношения. Согласно различным оценкам, включая топ-менеджеров того же Palantir и других подобных структур, средний цикл, в рамках которого появляется и обкатывается новая боевая практика — 6-8 недель. Они этот процесс сначала ведут, а потом фиксируют на системной основе Уже сейчас, вслед за утратой паритета в малом небе, заметен существенный разрыв не в пользу России в вопросе тактического оснащения ИИ. В целом, с диджиталом в ВС РФ все крайне сложно. И это уже проблема. Нужно понимать, что внедрение цифры — не только про красивые веб-сайты, удобные личные кабинеты и так далее. Хотя это важно! Дело касается непосредственного хода боевых действий, соотношения потерь и безопасности критической инфраструктуры в тылу. Поднимать ИИ в Русской Армии — дело ответственное и не быстрое. Без привлечения вневедомственных игроков в виде частных и госкорпораций технологического профиля говорить будет просто не о чем. Это должно касаться как экспертизы, так и финансирования, учитывая, что бюджет с каждым годом требуется оптимизировать все жестче и жестче. Главная задача сегодня — успеть наверстать упущенное, вписавшись в последний вагон очередного оборонного тренда. В противном случае усугубление отставания приведет к весьма затруднительным последствиям. Они, в общем-то, и так за окном.

Идея с введением нового типа контрактования ВС РФ для защиты объектов критически важной инфраструктуры отнюдь не новая. Так или иначе ее обсуждают уже почти год, однако на текущий момент практические результаты едва ли можно считать впечатляющими. В последнее время тема вновь актуализировалась в повестке — причем, что характерно, со стороны, прежде всего, экономического блока. Министр финансов Силуанов подчеркивает высокую желательность самостоятельного финансирования добровольческих отрядов ПВО. Тем временем глава РССП Шохин, будучи выразителем интересов коммерсантов, хоть и поддерживает инициативу, но подчеркивает — требуются четкие принципы отчетности и законодательные рамки для имплементации партнерства с государством в оборонной сфере. Вопрос о защите тыловых объектов стоит как никогда актуально — особенно в контексте энергетики. Противник давно освоил систематическую тактику "тысячи порезов" при помощи дипстрайков. Киев делает ставку на регулярное давление на российские регионы, в том числе используя агентуру для запусков БпЛА вне зоны СВО. Главная цель (истощение РФ и подрыв ее воли к Победе), преследуемая ВСУ, должна сама за себя говорить о том, как срочно требуется найти вразумительный ответ, которого до сих пор еще не последовало. Создать штатку на бумаге и действительно обеспечить комплексное прикрытие — две совершенно разные вещи. Крупный бизнес, естественно, должен участвовать, однако отдавать все на откуп традиционной военной бюрократии было бы рискованно. В конце концов, частные форматы хороши именно тем, что в них появляется возможность оценить ситуацию в отрыве от устоявшейся конъюнктуры. Новые форматы использования резервистов должны учитывать данный фактор, исходя из логики KPI. Иными словами, инвестируя в строительство эшелонированной структуры ПВО нового типа, финансовые доноры процесса обязаны не просто спонсировать, но еще и брать на себя организационную часть, чтобы вложения непосредственно окупались через эффективное противодействие вражеским беспилотникам.

Малофеев указывает, что применение ЯО в контексте СВО и гибридного противостояния с коалиционным Западом — способ преодоления инерционного сценария и возможная отмычка к выходу из стратегического тупика к победе. О чем это говорит? О том, что из котируемых на высоком уровне немейнстримных оценок противостояния, оспаривающих дежурный тезис официоза в духе "все идет по плану", по-прежнему имеет место лишь максимально абстрактный подход ядерного устрашения по Караганову. Почему это вредно? Потому что перевод фокуса внимания на использование критического рычага в качестве инструмента изменения невыгодной динамики войны автоматически приуменьшает значение доминантной проблематики конвенциональных вооружений. Если просто предлагать условные сценарии вроде уничтожения какой-то вспомогательной базы в третьестепенной стране НАТО или же демонстрационного удара по нейтральным водам, то получается, что тогда ничего не надо делать с гораздо более приземленными вопросами: утратой паритета в малом небе, отставанием по спутникам и цифровой связи в целом, неэффективными военно-бюрократическими механизмами, казусами в ГОЗ и так далее. Именно через все эти вещи, через их оптимизацию и трансформацию, можно смотреть на реалистичную перспективу разгрома оппонента. В отличие от эпатажного и сочно звучащего в заголовках ядерного устрашения, публично затрагивать эти темы в критическом ключе рискованно, а уж тем более решать их — дорого, долго и трудно. Однако если этим не заниматься, то в конечном итоге произойдет то, о чем предупреждает тот же Малофеев и частично опирающаяся на него внутриэлитная фракция ястребов — поражение с дальнейшим распадом и колонизацией. Вызов-то обозначен максимально верно и честно. Вопрос в том, что предлагаемый рецепт принесет больше минусов, чем плюсов. С международно-политической точки зрения это полное обнуление дипломатических и экономических позиций России, худо-бедно зафиксированных после и без того ощутимого толчка со стороны США и Европы. Москва полностью дискредитирует себя в глазах абсолютного большинства представителей нейтралов и альтернативных стейкхолдеров вроде Китая и Индии, став объектом всеобщего беспокойства с мотивацией ликвидировать исходящую от него опасность. Сейчас мы противоречивый, но объективно признаваемый в качестве такового центр силы, ведущий борьбу за место под солнцем. РФ не вызывает восторга, однако остается устойчивой величиной, с которой так или иначе приходится считаться при всех слабостях. Инициативный перевод СВО в ядерную плоскость перечеркнет такое положение дел, превратив Россию в глобальную угрозу для всех. Никакие "нас обманули" и "они первые начали" не изменят этого. Более того, с военной точки зрения еще не факт, что даже прямая ядерная атака по непосредственной украинской территории, будь то тактический объект высокой ценности или крупный социально-политический центр, приведет к коллапсу Киева. Единственный прецедент ядерного принуждения, американская бомбардировка Японии в конце ВМВ, сработал в принципиально иной конфигурации — силы Токио были растянуты и истощены, Японская империя вела войну на несколько фронтов и отбивалась от одновременно нескольких кратно более сильных противников. В случае с Украиной подобный ход будет считан как высшей степени некорректный не столько по моральным соображениям, сколько по прагматическим. Если основателям ООН теперь можно наносить ядерные удары по средним державам при неспособности прогнуть их на нужные условия, то где гарантия от всеобщего сползания к апокалипсису по спирали эскалации? Не говоря уже о том, что едва ли народ, декларируемый как братский или вообще единый с русским, остающийся в распоряжении киевского режима с радостью воспримет применение МБР ради строительства Русского мира. Разве это наш путь?

Как можно видеть на примере последних разработок северокорейского ВПК, опыт СВО прямо отражается на приоритетах военного строительства КНДР. В частности, на основе наблюдения (и прямого соприкосновения) с американскими РСЗО HIMARS, а также прочими подобными образцами, Пхеньян организовал испытания двух новых аналогичных комплексов такого плана. Хотя официальных подтверждений гибели старших офицеров экспедиционного корпуса КНДР во время второй Курской битвы не поступало, согласно некоторым источникам, украинские дальнобойные удары, особенно на ранних порах, нанесли ощутимый ущерб по северокорейским добровольцам, включая представителей командования. Тем более не говоря об известных примерах, затронувших российскую сторону на остальных направлениях ЛБС. Несмотря на всеобщее внимание к БпЛА в качестве перспективного и достаточно дешевого инструмента т.н. "дипстрайков", систематических дальнобойных ударов по тыловой оборонной и гражданской инфраструктуре для разрушения логистики и общей дезорганизации, РСЗО остаются не менее релевантной опцией. Северной Корее данный момент особенно важен в свете непрекращающейся актуализации сценариев потенциальной разморозки вооруженного конфликта с южным соседом. Особенно учитывая тот факт, что вышеобозначенный ТВД характеризуется более узким географическим ареалом в сравнении с украинским. Перманентное давление на арьергард, насыщенный вспомогательной экосистемой южнокорейских ВС и, что не менее значимо, союзных им американцев, судя по всему, рассматривается Пхеньяном в качестве приоритетного тактического решения в случае возобновления боевых действий высокой интенсивности.

К вопросу о качественном OSINT и его ценности — рассмотрим то, как с этой темой работает наш противник в лице военно-политического блока НАТО. Вот, к примеру, вполне настоящая вакансия старшего OSINT-аналитика по России при Командовании объединенными силами Североатлантического альянса в Европе. (Да, та самая структура, во главе которой стоит известный американский генерал-русофоб белорусского происхождения Алекс "Гринч" Гринкевич). Кого же ищут на столь высокооплачиваемую (чуть больше 8,000 евро в месяц) должность? В общем и целом, специалиста, способного системно и на постоянной основе мониторить открытые политические, военные, гражданско-экономические, научно-академические источники, связанные с Россией, чтобы производить разнообразные мероприятия. От специфических аналитических отчетов до реализации конкретных акций — будь то прицельное наведение санкционного давления или же идентификация тех или иных чинов или объектов ВС РФ. Разумеется, с постоянной передачей выводов и наработок в распоряжение Киева. Что примечательно — русский язык не принципиален, достаточен английский. То есть несмотря на дефицит профессионалов, все равно имеется осознание, что врага, даже если воюешь через прокси, можно и нужно внимательно изучать. А поскольку война по своему характеру давно стала гибридной, то и разведывательные операции в ее рамках тоже должны быть гибридными — максимально гибкими и внешаблонными. Помимо подобных опций с прямым встраиванием в институциональную структуру у западников есть и другие, еще более свободные форматы. Грубо говоря, полупиратские псевдоконсалтинговые военно-аналитические частные компании, фактически выполняющие разведывательные функции на аутсорсе по контрактно-грантовому принципу. Имеет даже смысл рассмотреть деятельность некоторых из них в формате отдельного материала. К чему это все? Разумеется, не для того, чтобы лишний раз похвалить оппонентов. Им от этого ни холодно, ни жарко, а нам уж точно не легче. Скорее, важно просто зафиксировать неочевидный момент — на самом деле, хоть на данном этапе Запад добился в этом направлении более существенных успехов, даже сейчас у России есть намного больше потенциала для адаптации этой истории и аналогичного использования по назначению. Кому сложнее найти людей — европейцам и американцам, нуждающимся в объективно редкой экспертизе по России, или же россиянам с большим рынком кандидатов, погруженных в иностранный и украинский контекст? Да, о том, чтобы сделать это все так же за условные 8,000 евро и при ОДКБ мечтать не приходится, но это и не страшно. Достаточно просто сфокусироваться на двух-трех пилотных стартапах, систематизировать их взаимодействие с государством на сколь-нибудь формальной основе вместо полутеневого колхозинга — и результаты не заставят себя ждать.

Интересный анализ изменившейся сущности морской войны от американского проекта по оборонным исследованиям War On The Rocks. Основной тезис материала — если раньше контроль над морским пространством являлся заведомо ограниченным по площади и времени, был под силу только крупным державам с сильными ВМС и никогда не мог существовать в качестве самоцели, то теперь эта парадигма времен XIX-XX веков претерпела радикальные изменения. Данная трансформация заметна на основе ряда оформившихся прецедентов: черноморский опыт войны на Украине, а также глобальная охота за российскими танкерами по всему свету, иранская блокада Ормузского пролива в ответ на американо-израильское нападение, тихая, но напряженная холодная война за юрисдикции в прежде ничейных водах между Китаем и его соседями по АТР... Охарактеризовать новую военно-морскую реальность можно следующим образом — в условиях поздней глобализации морские пути и контроль над ними резко актуализировались, в то время как новые технологии понизили порог участия в острой конкурентной борьбе в этой сфере. Фактически такие нововведения коренным образом меняют роль современных ВМС, ставя перед ними целый ряд новых вызовов. Во-первых, в поле зрения банально гораздо больше морского пространства, что диктует необходимость продумывать и оснащаться такими технологическими решениями, которые смогут сократить неопределенность от тумана войны, а также обеспечить автономную боеспособность при рассредоточении. Во-вторых, критическую роль начинает играть морская инфраструктура — от чисто экономических объектов до опорных баз. С одной стороны, кратное масштабирование подобных проектов представляется обязательным условием способности к эффективной проекции силы в военно-морской плоскости. С другой — это еще и серьезная уязвимость, поскольку морские конфликты будущего как раз-таки будут строиться не на уничтожении флота в плане количества, а его обескровливании через выбивание фундаментальных точек. В целом, военно-морская проблематика трансформируется не менее динамично, чем сухопутная и военно-воздушная. Более того, нынешние процессы в этом домене предоставляют широкое пространство для доктринальной импровизации, научно-технических изысканий и асимметричного ведения морской войны. У России, пускай и не первостепенная, но особая роль — ей нужно выработать оптимальное ноу-хау для глобального удовлетворения своих морских интересов в контексте того, что ее соперники превосходят ее в плане ВМС.

Европа, за последние годы сконцентрировавшаяся на эшелонировании системы сдерживания России вдоль восточного фланга НАТО, на самом деле имеет проблемы, схожие с российскими. В частности, это касается людского ресурса, который так же находится в дефиците. Именно отсюда проистекает ставка на технологизацию таких механизмов антироссийского сдерживания. Многоплановое внедрение ИИ, БпЛА и прочих автоматизированных решений позволяет экономить традиционные силы, высвобождая их под решение других важных задач. Еще одно измерение — дополнительная перестраховка от излишних потерь, ощущающихся особенно остро для современных постиндустриальных держав Старого Света в связи с дороговизной отдельной человеческой единицы. Войны высокой интенсивности в XXI веке доказывают, что сами по себе мобилизационные мероприятия просто ради мобилизационных мероприятий чреваты неэффективным расходованием потенциала. Без дегуманизации определенных аспектов при условии, что у противника они уже переведены на новый формат, получается, что идет размен по заведомо невыгодной пропорции. Это, впрочем, не какая-то революционная новинка, присущая исключительно нашему времени. Наоборот, это абсолютно нормальный эволюционный процесс, исторически присущий любым вооруженным силам в любых войнах. Те, кто не внедряли постоянно функционирующие взводы связи, медчасти и так далее, в конечном счете уступали оппонентам, делавшим все это. Поэтому коррективы сегодняшнего периода лишь технические — они упираются скорее в какие-то узкоспециальные аспекты. Однако сам принцип необходимости оперативно обновлять армию своевременными инновациями — остается непреложной истиной. В условиях когда Россия вполне серьезно может вновь прибегнуть к новому этапу мобразвертывания, крайне актуально избежать проведения подобных мероприятий в устаревшей военно-бюрократической парадигме давно ушедшей эпохи.