Опусы шальной разведенки

— Я тебя за другую принял. Твое платье меня смутило. Там махали, я не увидел. А не то отшвырнул бы нахуй. — Почему — говорю — отшвырнул–то? Что не так с моим платьем, ну, грязное. — Это Лелино платье. Такое же. А мы с Лелей вообще–то пара. Тут я мощно на жопу присела. Леля — это же дочь ДядьСашина. Дылда, сиськи, педагогический! Старше этого на три года. Собирала на танцы, красила! Платье мне отдала козырное. В смысле — пара? Чего вы делаете? Даже Ляхов мой ходит в девственниках! Чото там и мычит, и телится. И краснеет, и сумку стесняется. — Сексом с нею мы занимаемся. Ты еще малолетка, куда тебе. И никто меня нахуй не выследит. Завтра с ней в универ уезжаю. Школу бросил, живем с общаге. ПТУ там нашел нормальное. И чего ты вообще ввязалась? Платье вон порвала Лелюшкино. Я чего–то тогда заплакала. Стало жалко и Лелю, и Леху. А себя прям вообще наотмашь. Завтра будет суровый день. Драки, платья, разборки какие–то. Надо съебывать в педагогический. У меня же вся школа экстерном и два гранта литературных. Да меня оторвут с кишками. Если эти кишки бедовые мне не вытащат завтра утром.

Был тогда то ли день строителя, то ли даже какой–то день города. И приехала по соседству институтская дочка ДядьСаши. Это кореш отца по рыбалке. Уважаемый человек. Мне тогда за столом налили. Амаретто какое–то сладкое. И потом эта всратая дочка возжелала меня накрасить. И отдать мне какое–то платье — в жутких розочках с белым подолом. Очень стремно в таком ходить, но я, кажется, захмелела. И пиджак лехин радостно скинула. И надела говно девчачье. Белый белый подол у платья. И цветы эти крупные, красные. Тени синие. Губы алые. А еще мне кудрей навили. И впервые с момента рождения распустили дурацкие волосы. Там по жопу. Реально "андрюха". Так у нас стыдных баб называли. В которых надо хуйнуть каменюку — и побольше чтоб, пообидней. Выхожу на дискач. Хули делать. Это топать через мичурино. Лехе чо–то не позвонила. Тоже камнем с испугу залепит. И иду. На пути — турники. Ну, и время еще такое, что спортсменов уже смело, а пролетариев еще не вымело. То есть, как бы уже не качаются, но еще и не пьют. И не варят ханку. Время стоп, безопасное время. Можно смело чесать напрямки. Я чешу — и глазам не верю. Там какая–то заваруха. Тимирязевские наши заехали и метелят троих мичуринских. И всерьез так метелят–то, не по правилам. Я смотрю – а там Сашенька этот. Прям в замесе, прям в зубы огрёб. Вот каким он тут, интересно, макаром? Пирожки, что ли, жрал на площадке? У него же семья хорошая, он уж дрыхнуть, наверное, должен. — Щас убьют – по–кликушески думаю. Прям внутри всё запричитало. Или зубы красивые выставят. Или глаз подобьют голубенький. И тут, надо б, конечно, одуматься. Леха — это реально гарантия. Леха ходит, мычит, жрать не просит. Пиджачок у него охуительный. А с этим Сашей я не знакома же. И чего мне в него впрягаться? Объясню для любителей смузи. И рожденных после двухтысячных. Никакая пацанская бойня не предполагала наличие бабы. Пацана, пусть с чужого района, с бабой если — всегда пропустят. После выследят. После навешают. Но при бабе — реально нельзя. Если баба внезапно впрягается, драку тоже всегда прекращали. Даже конченые долбоёбы. Но вот только нюанс есть тонкий. Баба эта должна быть чья–то. Ну, из тех, кого щас метелят. А иначе оно нещитово. Понимаете смысл драмы? Я впряглась в незнакомого Сашу. Потому что он ходит в чистом и улыбка у него как у женщины. Потому что больной желудок. Потому что значок козырный. Потому что сама я дура и конец всей моей малине. Кто–то крикнул, узнал, нахмурился. Вытер сопли с кровищей, уставился. = Ты же ляховская, чего тебе? — Этот мой, говорю, валите. Ляхов всё, пиджачок вот забрал у меня. Я теперь с этим в платье гуляю. Ну, потёрли они. Осклабились. Чем–то кинули на прощание. Я веду своего красивого в пруд смывать его красные сопли. Платье это в говне, разумеется. Здесь вот в пырьях, грязище и крови. Здесь вообще пополам порвалось. Я уже на себя похожа. Косы в жгутья смотала, выжала. Мы там миленько поскользнулись прямо в озеро это ебучее. Ну, красивый меня поддержал. Только хиленько, на полшишечки. Леха как–то иначе поддерживал. И сидим. Дискотека проёбана. Этот молча в луну уставился. Вроде кисленькая романтика, но тогда это секс и был у нас. Чтоб смотреть на луну, держась за руки. И лизаться еще в обнимочку. Только этот вообще не лижется, а сидит как тупой болванчик. Я к нему — а он улыбается этим ртом своим окровавленным. Пирожок, может, хочет — думаю? Может, эти ему сильно врезали? Посидели. Пошли тихонечко. Говорю ему: завтра выследят. Ну и Леха еще отмороженный. В двух районах теперь отметились. А он смотрит на на меня внимательно и говорит своим этим голосом, которым, как мне казалось издали, забивал медяки в противников.

- В моё время от мужчины требовались умения совершенно по нашим временам фантастические. Например, было важно, чтобы была у него гитарка запселая с наклеечками ГДРовских женщин и какое–никакое умение вдарить аккорд. Слава богу, аккордов в советские времена было меньше, чем нынче. Может, три. Ну, четыре, максимум. И барэ – для совсем альфачей. Таких тоже было три–четыре на весь чёртов город – по одному на каждом районе. Еще ценилось умение зажечь спичку о подошву ботинка, прикурить папиросу от электрической лампочки, произвести из одеколона "Консул" пристойного вида напиток и сварить из джинсов и хлорки внушительный рябой камуфляж. Это сейчас про мужика говорят – мол, хороший, психотерапевта посещает и кодит на Джаве. А тогда говорили — плохой. И загадочно улыбались. Мол, слыхала про битву с мичуринскими? Это он там отпиздил троих быканов. Но потом получил монтировкой по репе и теперь у него один глаз как бы вытек. Но ему даже очень идёт. В моё время от мужика требовалось хмуро идти позади по опасным районам, пока ты идёшь как бы весело. Было даже хорошо, если он у тебя страшный в прямом смысле слова: бритоголовый там, с одним глазом, огромный. Шрамы – те вообще повсеместно котировались, потому что если мужик у тебя без шрамов — то ты лижешься со ссыкотой. И мичуринские тебя назовут не шалавой, а каким–нибудь словом обидным. Может, чиболом. Может, андрюхой. На дискотеке твою сумку затопчут. И нельзя сказать, чтобы я не врубалась в эти правила наших районов. Я врубалась. Но мне очень нравились голубоглазые чистые мальчики из семей каких–нибудь инженеров. Разумеется, главных. С библиотеками. У которых к обеду салфеточки. И хоть дружила я с отморозками, но влюблялась исключительно в чмошников. За что, конечно же, и поплатилась. Его звали, конечно, Сашенька. И, конечно, с чужого района. И среди чмошников он был расстригой. Только опытный женский взгляд различал в нём его принадлежность. Вроде четкий пацан: брюк со стрелкой не носит. Не стрижется как этот. Не тощий, не жирный. Брата тоже имеет, армейца. Это, знаете ли, показатель. На груди у него — значок "Алиса", честно спизженный на "Горбушке". Только вот на турник он идет с пакетом. А в пакете лежат они. Пирожки от родимой бабушки. Ведь у Сашеньки есть желудочек. В нём бобошка, ребенок страдает. Надо дать с собой пирожочков. Гречку с сахаром в банке стеклянной. Под тугой поролоновой крышкой. Масло с хлебом, газеткой обернутое. И кефира огромный кулёк. Батя Сашин — начальник карьера. Мать — учительница и завуч. То есть, сразу говно, а не парень. Не из наших, из пролетарских. В рекреации все шептались: этот, видимо, стукачок. Ну, а я, конечно, не слушала. Я смотрела, как он этим ртом своим, полным белых зубов начищенных, что в районе у нас как бы редкость, жадно впиливается в пирожок. И своё там мечтала всякое. А еще он умел сказать очень тихо и очень злобно. И, по–моему, все затыкались. Или мне это сдуру казалось. Но районам я шастала с Лехой. И слыла его этой, подстилкой. Потому что носила с плеча его очень модный пиджак с заклепками. Весь в булавках, джинса заграничная. И размер — ну, пятидесятый. Он был бритый, тупой и конченый. Уголовник буквально с детства. Как–то спиздил пять кур в совхозе и присел за них на три года. Может, сторожа где–то пырнул. Может, что–то сломал государственное. Там тогда особо не парились – ни со взрослыми, ни с малолетками. С Лехой Конченым мы дружили. Он краснел там чего–то, мычал. Говорил, что порвёт любого. Только сумку мою не носил. То ли это считалось позором, то ли просто забрать стеснялся. Эти бритые уголовники – романтичные очень парни. Но ходила как королева. Чтоб меня там плечом задеть, или просто чего–то гаркнуть — это требовалось согласовывать. И потом у меня батяня — как бы прапор, вы извините. Тоже, в общем–то, не подарок. Два на два, поперек себя шире. Может, в целом, шмальнуть из мортиры или дать кулаком по роже. Среди пролетариев я была королева. Вот вам крест, вот трусы — отвечаю. До одного позорного случая.

Надо, что ли, писать сценарий к второй части "слова пацана". Потому что вот этот текстик, написанный мною от нехуй делать задолго до очередного взрыва ностальгии нашего народа по восьмидесятым и девяностым, кто-то спиздил когда-то на "одноклассники" – и он там набрал почти миллион сраных "классов". Миллион, понимаете? Вот где моя аудитория-то. Вот где меня по достоинству все оценивают. Грехи мои тяжкие, да отчего же меня еще консультантом-то не зовут в постсоветские мелодрамы? Мне ж и придумывать нихрена б не пришлось. Пей вино, вспоминай свое детство. И глазёнки его сильно синие.

Не понимаю, почему в приёмной у стоматолога нервным женщинам не выдают коньяк. Ну, есть же стандарты какие-то. Медицинские правила, я не знаю. Премедикация, слышали о таком? Ну, вы же клятву Гиппократа давали, бляди. А стало быть, отдуплять должны, а не прятать глаза и увиливать, типа нет коньяка, отстаньте.

Вышла покурить из ресторана медленного питания "Франк", где только что умяла сырой говядины во имя господа нашего Диониса. По Рубинштейна бабушка семенит: вдвое сгобленная, тщедушная, нормальная петербуржская бабушка, способная переебать злодея тележкой и сверху попрыгать на нем для отстрастки. Я стою и курю – пропускаю бабушку, потому что проход-то узенький – угол, урна и я расхристалась. Бабушка голову задирает - ну, как может, не сильно ввысь-то - и скрипучим голосом меня спрашивает: - Доченька, а курево-то есть у тебя для бабушки? Достаю, ничего особенного. Протягиваю бабушке "Сигароне черный" - с серебряным фильтром запатентованным, это не реклама, но табак там отличнейший. Бабушка с кайфом затягивается. "Табачок-то у тебя, дочка, импортный, вот спасибо. уважила бабушку. На тебе от меня гостинчик". И протягивает, блядь, яйцо. Не простое яйцо, а крашеное. Понимаете, нет? Пасхальное! Пасха-то будто не вчера ж была, жрать такое совершенно немыслимо. Но и выбросить это как? Кровь христова, или чего там. И сижу теперь, как дура, в кафе. Осененная символом воскрешения позднего.

Совсем забыла сообщить. Влюбиться хочу. А то скучно. Посоветуйте, в кого. Кастинг.

Вам, Алена – пишет мне человечек к предыдущему посту про набор мужиков – нужен не сантехник и стоматолог – а хороший адвокат, понимаете? Потому что вы оскорбляете честь и достоинство "очень многих мужчин в интернете". Ох, Валера, или как там тебя, не запомнила. Учитывая уровень твоей осведомленности о том, как работает судебная система в России – тебе нужен психиатр хороший. Который откроет тебе глаза на подступающую к тебе с тыла действительность. В ней ты прямо нестрашный мужик. В ней ты Бибигон с очень маленькой сабелькой, который угрожает большой индюшке административным ресурсом фейсбука. Или чем ты там угрожаешь-то? Судом и следствием за оскорбление? Оскорбился он, вы подумайте. Я давно уже замечала, что про честь и достоинство ноют лишь лишенные интеллекта. Ваша честь, пострадала честь! Коллективная честь, мужская! Одна женщина - я так думаю – феминистка, проститутка и гадина. Она попрала традиционные ценности и усомнилась в верховенстве мужчинов. Прям пишет буквами по компьютеру, что возбуждает ее полигамия. И блуд! А также еще вариантики, в которых есть у нее типа выбора. А еще знаете - она не рожавшая и не поддерживает демографию. И вот куда только смотрит правительство? Кто ей дает возможность высказываться?

Обосратушки в центре города. Все ж нормально было - ливень, дубак. И привычный ветерок там, где жабры. И вдруг… пиздец. Небывалое, стрёмное и вызывающее бред с паранойей. Аккуратно выходите на улицу. Возьмите мел, обведите себя в кольцо. Читайте что-нибудь на латыни. Остерегайтесь больших пиздецов.

Нормальная женщина взрослая – она чем от нимфеток-то отличается? Ну, во-первых, умеет выбирать мужиков. Нет уже никаких желаний подбрюшных, каковые и раньше-то вспыхивали исключительно на мудаков, что умеют гитарку обнять и мурло скосоёбить повыспренней. Есть земные, благие цели. Хорошо бы иметь стоматолога – какого-нибудь армянина огромного, с волосатыми этими лапами и гортанным, но нежным басом. Чтобы он эдак говорил, типа "маленькая моя, ну минутощку патэрпи, рррас – и усё, абэшаю, нэ больна". А второй чтобы был хирург. Ну, не знаю, допустим, пластиковый. С удлиненными такими пальцами, маникюром... такой весь чистенький. Чтобы он что-нибудь щебетал на свидании в модной клинике. Типа "тут вот слегка подтянем, тут закрутим, сюда закрепим, а вот тут – даже мать не заметит, что я сделал надрезик скальпелем". А еще чтобы был прораб, контролирующий ремонты. Весь облезлый, большой и лысый – и чтоб рожа как у уголовника. Чтобы гаркнул разок в прихожей, шумно высморкавшись в занавеску – и вокруг сразу все заеблось: и доставка, и стяжка пола, и покраска, и сборка кухни. И дизайн, чистовые работы. Что еще? Кто-нибудь в посольстве, или парень с нормальным гражданством. Кто-нибудь с огромной собакой, чтоб ходить к ней все время в гости и носить ей каких вкусняшек. И играть вместе с ней на газоне. Кто-то с загородным этим домом – тут вот речка, а тут вот крыжовник. Посадил сам вот эти деревья, народил сам вот этого сына. Ну, а ты посиди в шезлонге, через час уж шашлык подоспеет. Ну, и кодера, хрен с ним, ладно. Чтобы просто пришел выпить пива, сел за комп твой – и через часик у тебя все стоит, что нужно. Вэпээны, какие-то проги, оптимизированная загрузка, а еще чтоб клавиатуру он отмыл от вчерашнего кофе.

Биологи есть? У нас тут нобелевка.

Вот вам еще пробников Алены – эксклюзив, практически. Ребенок тут заметно задрочен, но потенциал вроде понятен. И отношение к светлой одежде, и к человечеству в целом, и к ебучим платкам с одноименной шоколадки "Аленка", в которых все детство пришлость проходить в угоду сперва соседям, а потом - православной церкви. Кто бы мог подумать? А вы всмотритесь. Есть же ощущение, что мяч открывается - а внутри у него чекушечка и лаврушка, занюхать скорбь?

И в кого ты такая? (с) А не поймешь. Мама, отец, пробник Алены, далекое-далекое прошлое.

Или вот меня спрашивают – а что не так с полновесными барышнями? Мол, чего это вы, Аленушка, изводите себя этими лишениями невозможными, если вы у нас - буквально кровь с молоком. Ну, и другие определения несексуальные. Это я так борюсь со своею природой. В нашем роду мужики по отцовской линии – все как один казаки. То есть, с шашкой. То есть, как будто бы видится – что они и есть вот такие мужчины, каковых на картинах-то рисовали. Но имеется в тех картинах одна закавыка. Рядом с ним никогда не рисовали бабье – то есть, жен их, исполинско-кариатидных, которые муженьков своих могли заломать одним лишь жестом угрожающего пальчика. Или взглядом выжечь напополам. Вот, допустим, мой дед. Орел же мужчина. Пока не зайдет в дом моя покойная бабушка. Потому что и кровь-то казачья в том деде не столь гуляла, сколько бродила. В отличии от женщины, что ему сейчас надаёт тумаков за ее прошедщую молодость. Там не кровь, там бензин. Поднеси – и взорвется. Небу тесно становится, когда она в полный рост разворачивает свои аргументики. Её черными как смоль косами можно, в целом, вязать снопы. А на выгнутую в презрительное коромысло бровь – вешать ведра с молоком кобылиным. Даже коней в нашей семье пасли бабы. У меня был Каштан, у сестры был Орлик. И на сотни километров окрест не было никого, кому мы могли бы доверить своих лошадей. Мужики либо пили, либо болели от выпитого. Ну, а бабы держали хозяйство. Здоровые, крепкие, несгибаемые. Поперек себя шире обычно, но со статью, какой доселе не видывали. Они и рожали-то где-то в поле, а потом - стреляли и деревни остаивали. В тех краях все легенды – они про бабье, которое своих мужичков защищает. И я это впитала, врать не буду, впитала. Но вот тут, своим Питером изувеченная, я хочу обрести прозрачность, бестелесность и нелепость какую-то. Чтобы каждый мужик прям бежал ко мне открывать мне дурацкие банки, подавать мне ручку в такси, восставать между мною и пьяным прохожим бомжатского вида. А не рассказывал мне, выхватив на грудь, как три года подряд он меня боялся, потому что и пиздануть чо не то могу, и по щам тоже съездить как будто бы.

Ну, и кстати, предупреждаю, что начала голодать в этом вашем любимом городе бестелесных балерин и бледных поэтесс со слоновьим мундштуком и неврозами. Это значит, что будет побольше текстов – на диетах я умею только строчить, занимая руки несложными упражнениями. Если вспомнить еще, что я – пианист (ну, не пианист, а типа училась когда-то этому) то картина рисуется безобразная: человечек, которой отлично смотрелся бы на тренажере – благо, вон он стоит с батареей трусов по штанге-то – упражняет растяжку пальцев, полагая себя олимпийским вымпелом. А мог бы по парку бежать с омерзительной музычкой в новых наушниках. На завтрак у балерины – творог, спрессованный в запеканку без сахара. Такая это мерзость, если по правде, как и любое другое телячье пойло, формованное по случаю в параллепипед, что у меня уже спортивное выгорание. А вот если плеснуть по верхам коньячку? Как считаете, диетка-то выгорит? Диетических блюд я знаю лишь три: курица вареная, трава без масла и творог с хряпой. Любой шаг в сторону от этих незамысловатых разносолов низводит мои попытки остаться в пределах лосин до нуля. "Купи немного лосося" – пишет мне круглозадая Марина с младенческим жирком в области мозга. "Лосось полезен для кожи" – компетентно добавляет она. Марина, Марина. Жопа ты безухая. Последний лосось в моей жизни закончился неожиданным буйабесом с клешнями маринованного краба и стаканом Шабли прямо в бульон. Догадываешься, что стало с остатками бутылки? Диетическая еда приготовляется с отвращением. Необходимо жрать её с газеты пластмассовой вилкой, рыдая от богооставленности. Попытки вкушать приятное с фарфора, украсив веточкой базилика – непременно заканчиваются дожёвыванием всего пучка. А где базилик – там и оливочка (догадываетесь, что станет со всей банкой?) и килограмм сыра (к тыквенному супу хорошо добавить кусочек горгонзолы). Кусочек, блядь. У меня Шабли теплится и лосось остывает. Лучше всего, конечно, смириться с очертаниями и купить, наконец, правильные лосины. Леопардовые XL. Но где-то внутри себя – я больная на бант Дюймовочка, которой очень важно с половинки ячменного зерна иметь энергию как минимум на четырех женихов. Жабу - для тела, жука - для полета, крота - для денег и эльфа - для невроза. Поэтому передайте даме творог. С хряпой, желательно – для отвращения.

Пока Питер не забрал у Алены последние силы, Алена живет жизнь совершенно немыслимую. Утром она встает – и подобно взъерошенной тетке, у которой даже день толком не начнется, если она не заебёт всех вокруг – начинает везде дозваниваться. Тетки так звонят в ЖЭК и СОБЕС, а Алена звонит в фитнес-клубы, школы английского и испанского, докторам, диетологам и психологам. Эта вера в нормальную жизнь, которая вот-вот – да и начнется в граде Петрове – забавляет и саму Алену. Никогда ж еще не начиналась. Крылья рвались на подлёте к инстанциям, где Алену натурально спрашивали: вам годовой абонемент по скидке, или полугодовой – но за полную стоимость? - Мне б на месяц – стонет Алена. У меня есть такой лайфхак, что если месяц без перерывов выходишь – то получишь в награду полгода. На Алену тут же перестают смотреть с интересом – и начинают смотреть как на мышиные каки. Примерно так смотрят на человека в ЦУМе, если он не одет уже в баленсиагу, а – подобно королю-свинопасу– в дерюге нищей пришел за принцессой. – Подскажите, Алена, пожалуйста, какой у вас сейчас уровень английского? – спрашивает Алену позитивный голос с вибрациями. – Ну, меня понимают тайцы. – То есть, хороший? – То есть, никакой. Однажды ко мне в баре подсел носитель – и я поняла, что не переключу регистр, так быстро настроившись на нормативность. И продолжу заменять "р" на "л", а все звуки тянуть, будто только что кончила. И – как бы вам объяснить? – я притворилась немой. Что плохо сказалось на моей сексуальной жизни и биографии. – Чо? – Начальный. Начальный уровень. – Понятно, а как вы видите вашу цель? То есть, зачем вам вообще английский? – Вы помните, минуту назад я рассказывала вам про носителя? Так вот, он был тридцатилетним сёрфером. С прессом. У таких еще белые-белые зубы. – Чо? – Я знаю, где он живет. Вернее, где выгуливает свою сраную доску. – Извините, я вас не понимаю. – Maybe you'll understand if I translate my goals into Thai for you? Алена ходит по квартире в стыде, ажитации и смутных желаниях. Ей очень хочется менять как-то жизнь, раз уж она минимум до октября застряла на родине. Конечно, будь Алена не дурой – она бы звонила туда, где ей денег дадут. Брала бы проекты какие-то хитрые, размещала рекламу, или пиарила блогеров. За деньги, Алене же нужен билет. Билет в ту сторону, где всем плевать, что с английским, талией и общим жизненным тонусом. Где ее точно ждет мотоцикл, на котором Алена смотрится как у мудацком боевике про робота-Шварценеггера. И если бы можно было, как он, все вопросы решать одной только английской фразой... То Алена бы лишь слегка ее изменила. - I need your clothes, here's my motorcycle. Серфер раздевается, Алена радуется.

Вообще-то, у меня две тревожные новости. И я не знаю, как с этим справиться, потому что такое - оно всегда неожиданно. Вам будет непросто это услышать, поэтому налейте себе бокальчик. Новость первая. Кажется, я превратилась (вот тут фанфаны, иначе нельзя) в сорокалетнего мужика. Вот так номер. Причем, конкретного – в кризисе возраста, который любуется на летящий пакетик. Понимаете, нет, о чем я? Тут вообще есть люди сильно за много? Я так испугалась этой стремной мысли – что тут же села пересмотреть "красоту по-американски", которую не видела уйму лет – да и не собиралась смотреть никогда, потому что - ну бред же порочный. Про какого-то мутного деда, который хочет трахнуть нимфетку. Ну, охуеть, сам Набоков чихает. Но внезапно – я все поняла. Не просто поняла, а прочувствовала. Я рыдала в пустой экран и непременно хотела в качалку. Хохотала над посылами нахуй – и начальника, и жены, и соседей. А когда уже загробный герой в конце буквально рёк в меня вкрадчивым голосом - "вы потом меня, бляди, поймете, даже если сейчас не вполне понимаете" - я остолбенела на пять минут в совершеннейшей тишине пугающей. А потом вдруг погас экран – и на черном отобразилось лицо мое. Вот это вот немолодое лицо. До критических превращений. Я еще раз зачем-то заплакала - и налила Зинфанделя в бокальчик. Во-вторых, мне стали нравиться скуфы. Ну, не в плане, конечно, чтоб выебать, или, к примеру, влюбиться во что-то отцеподобное или равное. Нет, я стала их понимать. Я даже в юморе вообще не приемлю никого, кому меньше тридцатника. Сейчас смотрю концерт одного смешного питерского айтишника, который чудом попал в стендап и раскачал себе там глотку до МХАТА – и понимаю, что он мне брат. Реально в доску родной утырок, хоть и учился там на матмехе, а я - вообще-то, телка-филолог. В итоге, стало быть, путь один. Раз это все меня так пугает – мне срочно муза нужна в цветах, чтоб из трусов у нее вываливались. Но только я в конце не помру, а в серединке музу-то выебу. И дальше - тоже пойду в стендап шутить про старость и "Звездные войны".

Один мужчина вчера ночью прислал мне свое голое халкообразное туловище из элитного физкультурного кружка – чем нанес мне непоправимый эстетический вред и ожог роговицы. Напоминаю свой флагманский текст про мужчин – старый, но не теряющий актуальности. Пожалуйста, если ваша шея в два раза больше моей талии – не пугайте меня ее изображением. Размер имеет значение только для того мяса, что ниже. Ниже талии, не ниже шеи, вы поняли. – Или вот женщины, которые любят качков, например. Да что с ними не так? Мужчина должен быть худ, угрюм и базедов. Чтобы джинсы на нем висели прямо как на едином болте, вбитом где-то в район меджуножья. Чтобы скулами на его чайлд-гарольдовом этом лике можно было бы пиво открыть, помолясь в день бесштопорный, трудный. Чтобы нос был как флюгер - и ветер по нему чтоб все время угадывать. И чтоб пальцы такие коряжистые, а не как ветчина «Вязанка». Или что там? Ну, сетка с луком. И торчит из него, выпирает во все стороны разное мясо. Нет, те женщины прелюбодействуют с фотографиями чемпионов по поднятию, блядь, белазов. А потом пишут хором посты про размер, дескать, вовсе не главное. Ну, конечно. Я понимаю. Если болт приставить к белазу - то его там не разглядишь. Даже если тот болт нормальный. Вот подруга мне фотку шлет: мол, смотри, какой парень в подписках. Я бесстрашная, я смотрю: там чего-то огромное в венах: ногтем тыкнешь в него, как кысь - он оттуда фонтаном и брызнет. Их, таких бы, в Киллбилле снимать. Экономить на бутафорской красной крови. У них же чо? Литров сто? На такую-то тушу. И они же все время жрут. Я качалась, я точно знаю. Отними у них курогрудь - так они прям как дети рыдают. «Памииираю же, глииикоген у меня весь закончился в мышцах». Даже бабы так не ревут, если кончилась шоколадка в ПМС или просто так. Терпят бабы. А эти - нет. Их кормить надо как белазы. Нет, ну если для женщины кайф подышать там кому-то в подмышку - это я еще как-то пойму. Но бывает же рост два метра? Вам два метра в плечах-то зачем? И не надо про «это красиво». Это страшно. Я вот смотрю на подружкину эту фотку - и предчувствую, как он жрет от нее там кусочек жопы, чтоб насытить свой гликоген. Перед ней чтобы не заплакать. А потом забирает всё, что она себе покупала: зеркала там, автозагар, стринги красные, мужика вот. Да хоть бывшего, он худой. С носом этим, что очень запросто ему выколет правый глаз. Я бы точно качков опасалась. Я и жизни-то не насосалась, чтоб так запросто лечь под белаз.

Первый питерский закат, встреченный по-христиански. Без танцев на столах и любовных признаний, совершенно немыслимых в этом климате.

Стою возле стоматологии, никому не мешаю. Курю последнюю перед экзекуцией. Идут два знатных таких алкаша - изветный во всем мире скрипач и Серёжа. Ну, ровно так они мне и представились, просили очень «пожаловать ручку» и ебануть с ними «охоты крепкое». Про «Охоту» говорю «неохота», а визави мои не унимаются. Вы простите - говорят - но у вас духи в аккурат как у скрипачовой бывшей - красавицы Зины. И что- то так меня это выбесило. На мне лимитка, легендарка и культ, за какую в сообществах парфманьяков спокойно дадут соточку «за остатки». Ну, вот, допустим, ты пьешь, скрипку пропил. И в Петербурге это не возбраняется. Но ты же, сука, нюх потерял - и это мы тебе спустить тут не можем. Вот сколько хочешь оттопыривай палец, употребляя охоту крепкое, а из честных питерцев ты сразу выбыл. Пиздуй-ка к Зине своей в Алабаевск.