Опусы шальной разведенки

С общением у меня туго, если оно вербальное. Если вот пишет мне человек, мол, привет, ты сейчас занята? То я сразу делаюсь занята, у меня миллион важных дел на сегодня: нужно как-то чинить подоконник, который продавила чья-то толстая жопа - пополам продавила, погнула - и в итоге совсем надломила. Нужно в ванну залечь пополудни. И зажечь там четыре свечки, потому что лампочки перегорели. Но я себя утешаю тем, что могу сделаться инстаграмной желанной женщиной, у которой эти свечки вообще везде - по всему дому расставлены. И не чадят, а горят, там у них это пламя мерцающее, глаза от него с поволокой и кожа правильный персик с оттенком. Надо натереться скрабом из спитого кофе, с значит, сначала надо спить это кофе - залить в кофеварку, отлить из кофеварки - я никогда не могу с одного раза налить в кофеварку правильный объем воды, чтобы ровно на кружку и еще на взбивание молока пару ложек осталось. И тут опять чыкчырык сообщение. А это я вру, что оно чыкчырык, так круто было лишь в умершей асечке. Теперь оно просто бамс или бумс, или бумсбамс, если заморочиться. И там снова вопросы у человека какие-то, потому что он на богословском учился, там у них вообще всё с ответов всегда начиналось, а теперь он себя в чем-то новом пробует. Когда я стану императрицей подлунного мира, я запрещу своим первым монаршьим указом начинать сообщения с вопросов. Лучше сразу с советов, страна подходящая. Чем, к примеру, заменить синтетическое печенье "Орео" - шоколадное, с белой начинкой, которое мне уже дважды присылали в полупустой коробке, акция у них, как же, четыре клубничных в подарок. Я прямо вижу их маркетинговые рожи глумливые. Представляю это совещание в пятницу вечером, когда один из них, самый красивый, на которого женщины в бухгалтерии уже три раза делали обряд с волосами и кровью, встаёт и сообщает всем глубоким своим этим голосом: я, уважаемые коллеги, в очередной раз за вас всё придумал. Давайте запихаем четыре невкусные клубничные печеньки в коробку с вкусными шоколадно-белыми! А скажем, скажем, что будто бы дополнительно запихали, в подарок. Выпихнутого шоколадно-белого им теперь еще и на премии хватит. Бутылки надо в помойку выкинуть. Вот на это моей социализации хватает с лихвой. Каким я славным становлюсь человеком, когда тащу свои пакеты в пухто. Мой дворник Али уже три года мечтает выдать меня замуж за одного из своих сыновей - и это не смотря на то, что половое реноме у меня совершенно не сослагательное. Иду, гордо выпрямившись, хоть спина уж не та. И даже папенька, был бы жив, не говорил бы, что на мне пахать можно. Но выпрямляюсь на последних волевых, стараюсь не пыхтеть и не издавать вообще никаких утробных звуков. Это один из самых страшных кошмаров моих, который, по моему частному богословскому мнению, сразу переведет меня из реестра перспективных невест для сынов Узбекистана - в поехавшие петербуржские бабки, которые ничего вообще без утробного звука сделать не могут. У меня есть во дворе одна такая кокотка: шляпка, тросточка и мундштук, литр морковной помады, подводка окружин, каковые когда-то там были глазницами, а теперь - два мешочка со свёрлами. Но прямая. И тоже гордая. Мы с бутылками пересекаемся на пухто, как и было сказано. Я несу туда свой Зинфандель, а она Шардоне из "Пятерки". Не понять, кто богемнее смотрится. И она, задирая пакеты, шумно делает "ох". А потом еще "ииих". А когда тех пакетов вообще уже много - то и "батюшки" тоже делает. Я пока не такая, я тихая. Но однажды сказала "божечки". Мы обсуждаем с ней сперва погоду, потом культурный контекст нашей встречи, потом, если она не очень-то распыхтелась - переходим к культурным событиям. Политику не обсуждаем, в Петербурге на эту тему вообще не говорят - сразу палят из "Авроры", такая погода. Дворник подбегает - смотрит, не пыхтим ли, не пора ли предложить свою помощь и сына. Наташка за пивом идет – это ей про профессии пиво в 7 утра положено, она с него лучше засыпает. Голубя Олега кормим, кота Игоря зовем, будим двор. Когда мат из окон начинается - расходимся, очень собой довольные.

Надо писать глупые тексты – говорит Самсонова. Глупые тексты про мужчин и про секс, про женщин и реверсивную психологию, глупые, глупые тексты. А умные тексты, где три Даля на Розенталь, надо писать в какой-нибудь платный блог типа Бусти, чтобы у нас были лишние тыщи. Лишние тыщи на бензин, мармелад – на этих чудовищных фруктовых червяков на заправках, которыми можно забить желудок, пока несешься по трассе навстречу колючему снегу, ужасу, страху – и он рассеивается, постепенно светлеет, как наши копчёные души. Где-то есть краски, трава, чуть подсохшие розы, небо, закаты, малиновый грог и заправки, заправки. Много заправок, бензин дорогой, ассортимент на товары огромный. Мы покупаем два кофе, печенье, шесть энергетиков, воду, сосиски, что-то вот даже из "Азбуки вкуса" - сырники вроде. Или запеканку. Скоро начнутся холмы эти южные. Всё наше горе-то с ней от равнин, обильно покрытых то снегом, то грязью. Вот бы подсолнухи над холмами. Вот бы огромные красные маки. Она говорит, говорит, говорит. Словно какое-то доброе радио, что разрушает сцепление с зимой, переключает на новые волны. Надо сходить на свиданья вслепую, выйти из чертовой зоны комфорта. Это уже даже я говорю – и удивляюсь собственной удали. Знаешь, как в этих вот фильмах для женщин? Дзынь колокольчик - и пятый мужчина. Здравствуйте, Стас, даже Стасский советник, сорок, не пью, разведён, полон жизни. Падает ночь, мы ползём по домам, пишем друг другу, что есть пара выставок, пару концертов и даже поклонник - похож на какого-то дурачка. Знаете, эти вот жизнерадостные? Те, кто ни разу не бился в дверь, что на четыре замка закрыта, ключ на веревке, веревка на шее, шея под третьей башкой дракона, который в яйце, а яйцо в сундуке. Банят Самсонову на фейсбуке, глупые тексты не помогают, не помогают уже энергетики. Робко стучит под ребром селезёнка, пишет в ватсап очень строгий хирург, дождь начинается. Вместе со снегом. Надо писать очень умные тексты и вызывать невралгию меж рёбер. Где-то в простуженной комнатушке несчастный ребенок открыл глаза, резко почувствовав оцепенение, смерть и беспомощный выдох зимы. Видимо, я, мне лет восемь, коленки сжаты под белым крахмалом белья. Значит, больница, опять больница, желтый фонарь занавесил окно, желтые тетки по койкам затихли - дышат ли? Живы ли? Эти в цветочек халаты фланелевые пахнут концом. Нужно сперва шевельнуть рукою - даже вот дёрнуть сперва мизинцем. Словно в каком-то своем пароксизме, сомнамбулизме, параличе. Холодный компот из гнилых сухофруктов, большой коридор с хирургическим светом - резким, болезненным, прямо предсмертным. Плакать тут можно слезами вовнутрь, криво согнувшись в углу как огарок, дыша на коленки обветренным ртом, накрывши фланелькой худющие плечи. Нету холмов, нет огромных подсолнухов. Есть два часа и погасят фонарь. Желтый. Противный. Давящий живое. Я забираюсь в оконный проём. Насыпало снегом. К фонарной дорожке протоптано кошкой. Следы вон её.

И вот он заводит себе крохотную собачку - такую крохотную, вот такую: на дрожащих веточках-лапках, с узкой мордочкой, деликатную, всё время писающую на какие-то простыни, салфетки, подстилки, пелёнки, полотенца, но не в башмаки, потому что башмак для неё как домишко, как бассейн, колыбель, как убежище. Наряжает её в костюмчики, шапки, ушки, гулять выводит. И вдруг смотрится как Гулливер на веревочке у лилипута: вот она привязала его, пригвоздила и тщетно пытается оттащить там куда-то в город. К замку герцога, к ратуше, к башне, к церкви прямо по каменным плитам, меж которых её эти лапы застревают почти целиком. Как он к ней наклоняется, гладит, целиком накрывает ладонью, а она под ней снова ссытся - от восторга, от страха, любви. А еще он жену заводит. Тоже крохотную, как болонка. С невозможным карэ этим черным и глазами как два дупла. Всю такую кургузая шейка, всю такую кривые коленки, всю такую с какими-то усиками над припухшею верхней губой. То ли Оленька, то ли Юленька. А ты знать ничего не хочешь про её эти платья в полоску и работу в трамвайном депо. Он, наверно, её тоже гладит по щеке и по тонким запястьям. Накрывает ей грудь ладонью и баюкает, как дитя. Пеленает озябшие ноги, растворяется в ней, умирает и играет с ней, снова играет. Как с собачкой размером с ноль. Ты же тоже была собакой, но гигантским большим сенбернаром - больше рук его, шире шага и с поникшим вот этим ртом. С постоянно просящим взглядом, с телом словно сугробная глыба, хрипло гаркающей на звезды, неудобной, большой, большой. И он ёжился под тобою, не выдерживал этого взгляда, убирал твои снежные лапы с плеч своих, словно старый рюкзак. Ты скулила, он пил запоем - так хотелось казаться больше, шире, выше, сильнее, громче чем твой вечный протяжный вой. Ты ушла, он завёл помельче. И ты думала - обмельчает, сам собою скорёжится вдвое вместе с этой его мелюзгой. А он вырос. Громадина грома. Ты сидишь, подогнув свои лапы. Он растет, закрывая небо. Ты башкою сшибаешь углы.

Одна женщина прислала мне в личку своё селфи с острова Бали. Из православной по случаю Крещения джакузи со льдом. Я немножечко встрепенулась. Захотелось ей рассказать о привычной температуре православной реки Иордан. Чесались пальцы. Душили мысли. Беспокоили неосознанные идеомоторные акты. Много чего хотелось. Писать в столбик и строчку, на русском и немецком. Переписать Конституцию РФ гекзаметром, перевести Упанишады на древнегреческий. Ощущался едкий привкус синестезии. Слова пахли порохом, выпукло и солёно пенились на языке. Тебе не нужно ничего комментировать – издевался надо мной здравый смысл. Покайся и прими-ка смирение. Лежала мордой в компьютер по направлению к острову Бали. Вспоминала свой красный купол на кроватью в Пенестанане. Как с потолка на меня падали ящерицы, кусочки травы и экскрементов, погружая меня то ли в индобуддизм, то ли в кому научных подходов. Как смеркалось. Как тощий Кетут приходил в сад святить бодхисаттву. И как путаясь в красной марле, я спускалась с кривой пьяной лестницы, открывала ему, уходила, чтоб не путать его наготой. Как однажды пришел жирный кот и смотрел на меня с превосходством. Как я позже его назвала Шри Шримат Бхаведантою Свами. И прям так и звала по ночам. Диким ором над зреющим рисом. Прям купель? Прям крещенье? В Убуде? Как вы только живете-то там посреди этой магии джунглей со своим этим льдом для бассейнов? Нет, серьезно, зачем, почему? Поздравляю. Ганеша воскресе. До свиданья, спасибо за фотки.

Кажется, эволюция и вправду не в курсе, что человечество сочинило доставку еды, хикикоморинг и социопатию. Ей не докладывали. А если докладывали, она лишь глянула на нас как на сообщество мармозеток и постановила сурово: - Чесать. Не чесаться, а прямо чесать друг друга по шерстке, чтоб не ебануться, чтоб не сойти однажды в овраг с пылающим распятьем в руках и с глазами, исполненными то ли свечей, а то ли чего-то ещё инфернального. Потом люди скажут: перегорела мартышка. На удалёнке перегорела. Ну, и конец, до свиданья, спасибо. Последнее время дни подобны густой подливке, в которую я погружаюсь, как чуть разваренная макаронина - и не выныриваю. Так, выносит. То к холодильнику, то к туалету. То поработать - всегда в онлайне, то полежать, потому что ну хули. Окна открыты - чтобы дышать и ощущать, что гуляешь по улице. Улица ломится в каждый день криками, гулом, машинами, каплями, светом. Но нет людей. Нет мартышек сообщества. Некому гладить, чесать, говорить, некому тут продолжать эволюцию. Смерть ходит рядом, грохочет ключами, смерть - это 200 часов тишины и дефицита прикосновений. Самое главное в этом во всём, что ко всему и всегда привыкаешь. Кажется, что этот уровень стресса - норма. И так было, в общем, всегда. Но я же помню, что было иначе. Было какое-то привыкание - с ломкой, с глазами побитой мартышки, какую однажды изгнали из стада. Или чего там у них, у мартышек? Был же какой-то этап переходный, когда было плохо. Сейчас - хорошо. Нет ничего - и, допустим, не надо. Можно лежать и сидеть и - зиро. Вроде как люди теперь - это стресс. Наоборот всё, как будто бы стал ты чем-то другим для своей эволюции. Кто там один-то в природе, ленивец? Этот висит на ветвях вниз башкой и никого, между прочим, не чешет. Но даже этот в неделю хоть раз с веток слезает посрать и размножиться. Там не всегда ждет второй ленивец. Но, в целом, бывает. Должно же бывать. Я выхожу за продуктами в ночь. Там - никого. Значит, вымру, наверное. Ну, и пожалуйста. Больно и надо. Есть же в природе никчемные ветки этой вот вашей вот всей эволюции.

В моем доме - большой ресторан с кальянной в элитном стиле. Это когда к тебе вечно подходит забывший весь стыд кальянмэн и начинает не помнить, что ты не куришь. Хоть ты и живешь в этом доме. И даже очень отчетливо помнишь, как красивый и юный старший менеджер Витька был простым официантом безусым. Женщин в этом заведении мало: разве кто из мужчин притащит. Потому-то ты и сидишь: греешь уши, тянешь винишко, формируешь новые синопсы, познавая мужчин, как себя. И вот честно, я не такая. В целом, принято говорить, что бабьё - это куча сплетниц: ничего-то в них, дурах, не держится: ни размер чьих-то долбаных членов, ни какие-то там подробности кто как членом этим владеет, ни секретики прямо с кушетки кабинета психоанализа - ничего. Ноль. Зиро. Словно в рупор. По секретику всему свету. А мужчины, напротив, стыдливые. Молчаливые. И понадёжней. Баб своих - если обсуждают - то двумя, ну, тремя словами. В основном, вот такими цитатами: - Сам каблук. - Ну, они же бабы. - Там один сплошной ПМС. - Жопа классная. - Классные сиськи. Всё. Казалось бы: ну, крутые! Настоящие, цельные люди. Как по циркулю обозначенные идеальным каким-то шаром на планете, где все - пирамиды с очень стрёмной шкалой потребностей. Попиздеть. Обсудить всё на свете. Словом, бабы. Хоть жопы и классные. И сижу. Грею уши, как сказано. И такой тут разрыв шаблона, что в межушном моём этом ганглии зарождается лава вулканная. Ни одна. Никакая баба. Никогда. Прям вот так вот - не сможет. Есть же, блин, в жизни что-то святое. Клитор там, я не знаю, мама. Информация очень личная. И тупое вот это рыло, когда ты два часа как излюбленна во все трещинки свои эти и песенки - и молчишь. Улыбаешься тупо. И подруги твои понимают: не жилец. Идиотка. Влюбленная. Побеседуем о Набокове. Ну, не знаю, о свадьбе немножко. Так, румянцами обменяемся. Тут же - здрасте. Театр анатомии. Справа, слева какие-то мальчики два часа обсуждают девочек. Уши просто зарылись в череп, постучались слева и справа, попросили в башке убежища. Всё там было: физиология, анатомия и гистология. Психологии малость кухонной и прогнозы неутешительные. Очень много понтов неискренних. Сплетни. Сплетни большой лавиною. Боже правый, мне сорок годиков, упаси ты меня от этого блядь разрыва моих шаблонов-то. Мне они же для размножения. Потому как вот эта разница между бабами и мужчинами - это то, почему я до старости обещалась любить только мальчиков. Ну, вы как бы вот щас понимаете? Потому что они - не женщины. Рассчитаюсь щас к чертовой матери, невозможно все это слушать-то.

Что до котов, то самым памятным плюшевым рылом был оранжевый кот Санжарбек, проживающий в частном доме на побережье, представьте, Волги. У деда Миши - отцовского кореша, с которым он то ли липу драл, а то ли Любу, я щас не помню. Но, в общем, что-то такое делал, чего без водки и не расскажешь. Короче, Волга. Село на речке. Дед - Миша, баба, по-моему, Зина, ну и папаша мой - Леопард. И, в общем, нечего удивляться, что кот в компании - Санжарбек. Но я тогда очень удивилась. Ну, и спросила на чистом глазу. Мол, погодите. Чего за имя? Чего не Барсик и не Олег? Ну, деда Миша стакан накинул и сел рассказывать у костра: мол, был такой у него сослуживец. Узбек. Готовил прекрасный плов. Ну, как готовил... Ничо не готовил, поскольку в армии риса нет. Барана нет. Нет курдючного жира. И барбариса какого-то нет. Изюма тоже не завозили. Морковь была - но уже сгнила. И жри, солдатик, свою перловку. И отжимайся на турнике. В противогазе - с перловки газы. А ночью где-нибудь на посту вещай другим вот таким страдальцам, как ты прекрасно готовишь плов. И как отец его твой готовил. И дед. И прадеда деда дед. Я говорю - ну, а кот-то, кот-то? Они мне: да погоди с котом! И снова байки друзей-армейцев. Сидеть пришлось прямо до утра. И кот ушел уже восвояси, и баба Зина устала ныть. А мы всё пьем. И тут дядя Миша встаёт и в избу свою идёт. А мне рукою фигурно машет, равняйсь, мол, смирно, иди за мной. Заходим в избу. Подходим к печке. Дед Миша хвать рукой чугунок - и открывает с него закрышку. А там... А там у них свёрнутый кот. Лежит. И спит. Я глаза скруглила: мол, погодите, а это как? Кто его крышкой-то заканифолил? А дед смеётся ржавым смешком - таким, который становится кашлем - и говорит: а он это сам! Сам научився, залезет в кадуху - и крышку лапами за собой законопатит себе тихонько. А Санжарбеком он стал в тот день, когда уснул на так на теплом плове, какой я с вечера не дожрал. Мне Зина плов кое-как готовит. Не так, наверно, раз кот не жрет. Но вот привычка уснуть в посуде у Санжарбека как раз с тех пор. Ему тепло там, я не гоняю. Пускай. И крышку закрыл на коте.

На самом деле, я сориентировалась ещё год назад. Когда наступил двадцать первый. Стало вдруг неожиданно ясно, что на весь этот год у меня лишь две цели. Не сойти с ума и не стать окончательно хикикомори. Это люди, которые не выходят из дома. Вообще. Никогда практически. То есть, вы понимаете, да? Год-дурак, год-ушлёпок, как двоечник в классе. Всем в каникулы задают список книг для внеклассного чтения, а у этого парня задача - тупо выжить. Не ебнуться с крыши. Не оторвать себе руки, играя с рельсой. Формулируйте цели правильно - и не придется жалеть ни о чем. Получается, я - не жалею. Можно, видимо, бросить курить, пить, общаться с людьми сомнительными. Можно вычеркнуть пару друзей, потому что по факту они - просто буковки в телефоне. Мы не видимся уж давно. Нету сил на эти усилия. Силы кончились - и мне охота найти розетку во всей этой матрице, куда можно засунуть пальцы - и немного подзарядиться. Вместо этого что я делаю? Напиваюсь до синих чертей - и полночи сижу под гирляндой с помидорного цвета глазами. Подвожу эти ваши итоги. Как понять, не сошла я с ума-то? Это, в общем-то, невозможно, если ты и объект, и субъект. Надо ж быть либо лаборантом, либо уж содержимым пробирки. В этот год было много вас. Много новых людей удивительных. Вы держали меня за ноги и притягивали к земле. Не давали мне усвистеть вместе с крышей куда-то в небо, где все люди играют с рельсой. Были чем-то вроде шкалы моих депрессий и ажитаций. Я надеюсь, мы с вами в порядке. И еще не сошли с ума. Дальше будем тоже держаться. Давайте честно: лучше не станет. Привычный мир окончательно рухнул - и нам нужно найти себя в нём - в этом новом, во-многом ушлёпском, наступившем дурацком годе. Я побуду вашей розеткой, если хватит на это сил. Вы побудьте моей шкалою, чтобы я удержалась в границах какой-то нормы чтоль, я не знаю. А не вот это вот всё как вчера.

Мой последний офисный корпоратив был году в двенадцатом — и я настрадалась. Есть компании, в которых отдых приравнивается к демаршу. И любое общение, задуманное неформальным, низводится до планерки с душными лозунгами и получасовыми тостами руководства. За подобным столом обычно сидишь, сдвинув брови – и молишься богу Бахусу, чтобы Нина Ивановна из бухгалтерии поскорее уже надралась. Но она надирается патриотично, словно мигом словив повсеместную, эту душную и притворную волну оценочной годовой эффективности. — А следующую грамоту мы вручаем Алёне за лучшие результаты по продажам в компании. Надеемся, что в следующем году она покажет, что таких показателей можно достичь и без системного нарушения дисциплины, разлагающей наши ряды. Красное лицо, натужный смешок, болванное кивание коллег над салатами. Грамоту дали. Облагоденствовали. Пожурили, конечно, до кучи, но дык на то оно и начальство. Не кулаком подтереться. Слово предоставляется, слово изымается. Слово словно висит над закусками, низводя всё до сонномушья. Очень хочется трахнуть директора по развитию этого юного. Которого наняли мне в назидание — мол, подчиняйся, а то исключим из системы альтернативного грейдирования. Дальше на бусти, потому что все живы и никто не вымышлен. Подписка стоит сто рублей, подписавшись, вы поздравляете меня с новым годом и поддерживаете мои длинные тексты, которые на публику выставлять нельзя. 👉https://boosty.to/franni_glass/posts/8e344c39-8cae-4de5-980d-f7dfc7d6e1d1

Слово предоставляется, слово изымается. Слово словно висит над закусками, низводя всё до сонномушья. Очень хочется трахнуть директора по развитию этого юного. Которого наняли мне в назидание — мол, подчиняйся, а то исключим из системы альтернативного грейдирования. Дальше на бусти, потому что все живы и никто не вымышлен. Подписка стоит сто рублей, подписавшись, вы поздравляете меня с новым годом и поддерживаете мои длинные тексты, которые на публику выставлять нельзя = https://boosty.to/franni_glass/posts/8e344c39-8cae-4de5-980d-f7dfc7d6e1d1

Мой последний офисный корпоратив был году в двенадцатом — и я настрадалась. Есть компании, в которых отдых приравнивается к демаршу. И любое общение, задуманное неформальным, низводится до планерки с душными лозунгами и получасовыми тостами руководства. За подобным столом обычно сидишь, сдвинув брови – и молишься богу Бахусу, чтобы Нина Ивановна из бухгалтерии поскорее уже надралась. Но она надирается патриотично, словно мигом словив повсеместную, эту душную и притворную волну оценочной годовой эффективности. — А следующую грамоту мы вручаем Алёне за лучшие результаты по продажам в компании. Надеемся, что в следующем году она покажет, что таких показателей можно достичь и без системного нарушения дисциплины, разлагающей наши ряды. Красное лицо, натужный смешок, болванное кивание коллег над салатами. Грамоту дали. Облагоденствовали. Пожурили, конечно, до кучи, но дык на то оно и начальство. Не кулаком подтереться. Слово предоставляется, слово изымается. Слово словно висит над закусками, низводя всё до сонномушья. Очень хочется трахнуть директора по развитию этого юного. Которого наняли мне в назидание — мол, подчиняйся, а то исключим из системы альтернативного грейдирования. Дальше на бусти, потому что все живы и никто не вымышлен. Подписка стоит сто рублей, подписавшись, вы поздравляете меня с новым годом и поддерживаете мои длинные тексты, которые на публику выставлять нельзя. Ну, нельзя. По многим причинам, начиная с цензуры.Мой последний офисный корпоратив был году в двенадцатом — и я настрадалась. Есть компании, в которых отдых приравнивается к демаршу. И любое общение, задуманное неформальным, низводится до планерки с душными лозунгами и получасовыми тостами руководства. За подобным столом обычно сидишь, сдвинув брови – и молишься богу Бахусу, чтобы Нина Ивановна из бухгалтерии поскорее уже надралась. Но она надирается патриотично, словно мигом словив повсеместную, эту душную и притворную волну оценочной годовой эффективности. — А следующую грамоту мы вручаем Алёне за лучшие результаты по продажам в компании. Надеемся, что в следующем году она покажет, что таких показателей можно достичь и без системного нарушения дисциплины, разлагающей наши ряды. Красное лицо, натужный смешок, болванное кивание коллег над салатами. Грамоту дали. Облагоденствовали. Пожурили, конечно, до кучи, но дык на то оно и начальство. Не кулаком подтереться. Слово предоставляется, слово изымается. Слово словно висит над закусками, низводя всё до сонномушья. Очень хочется трахнуть директора по развитию этого юного. Которого наняли мне в назидание — мол, подчиняйся, а то исключим из системы альтернативного грейдирования. Дальше на бусти, потому что все живы и никто не вымышлен. Подписка стоит сто рублей, подписавшись, вы поздравляете меня с новым годом и поддерживаете мои длинные тексты, которые на публику выставлять нельзя. Ну, нельзя. По многим причинам, начиная с цензуры.Мой последний офисный корпоратив был году в двенадцатом — и я настрадалась. Есть компании, в которых отдых приравнивается к демаршу. И любое общение, задуманное неформальным, низводится до планерки с душными лозунгами и получасовыми тостами руководства. За подобным столом обычно сидишь, сдвинув брови – и молишься богу Бахусу, чтобы Нина Ивановна из бухгалтерии поскорее уже надралась. Но она надирается патриотично, словно мигом словив повсеместную, эту душную и притворную волну оценочной годовой эффективности. — А следующую грамоту мы вручаем Алёне за лучшие результаты по продажам в компании. Надеемся, что в следующем году она покажет, что таких показателей можно достичь и без системного нарушения дисциплины, разлагающей наши ряды. Красное лицо, натужный смешок, болванное кивание коллег над салатами. Грамоту дали. Облагоденствовали. Пожурили, конечно, до кучи, но дык на то оно и начальство. Не кулаком подтереться.

Посмотрела себя на видео. Без профессионального света, профессиональной камеры с наклонной башкой, без грима с фото-финишем, без волшебства и вдохновения. С отёкшим со сна рылом, маленькими запруженными глазками, неожиданно фиолетовыми тенями и картофельной носопыркой, разбросавшей свои крылья по надутым щекам. Шарман, бля. Вот она я - героиня ваших поллюций, женщина-вамп, открывающая хищный рот с тем, чтобы сказать что-то умное своим низким грудным голосом, профессионально рассредоточенным по шкале кризисов внимания. С драматическими паузами в точках МХАТа. Перед просмотром махнула стакан, разумеется. Давненько меня не снимали снизу в оглушительных синих софитах в лицо. От неожиданности я чуть не выдрала себе очи, расчесывая то, что господь всучил мне вместо лица. Бодипозитив, говорите? Попробуйте быть хоть сколько нибудь красивой хоть какой-нибудь маленький срок, чтоб потом позитивно смотреть, как вся рожа съезжает вниз. Потому что и возраст прекрасный, и оператор весьма рукожоп. Это я - оператор, прикиньте? Я сама себе свет поставила. Этот навык давно не требовался, вот ручонки и искривились. Допила всю бутылку. Подумала. И с утра разгребаю все углеводы, что были в доме приготовлены к новому году: в мусор бодро пошла картошка, колбаса и зеленый горошек. Майонез и, конечно, печеньки. Над печеньками я поплакала. То ж ОРЕО с двойной начинкой. Но лицо мое подсказало, что не жрать мне теперь до пасхи. В морозилке давно валялся замороженный гадкий кальмар. Отварила - калоша калошей. И без соли его, представляете? С новым годом, товарищи женщины. Будь он проклят уже, пожалуйста. Я должна бы вот щас сидеть на вулкане в прекрасных тропиках. Жрать кузнечиков, пить текилу. Ездить лихо на мотоцикле. Плавать на спор в смертельном отбойнике и худеть, как вдова под курьерами. Чтобы скулы торчали острые, на лице чтоб глаза как два озера, на ключицы чтоб можно вешать и пальто, и трусы, и окорок. Я кальмар сейчас тоже выброшу. Отвратительный он, пахнет трупами, йодом, болью, страданием и старостью. Надо что-то как будто вкусное для диеты-то напридумывать. Закажу чтоль вина диетического. Без закуски оно ж полезное?

В граде Петрове метель. С крыш падают дворники в оранжевых робах, а на подоконниках мокнет подшивка журнала "Трамвай". Встать с кровати и призакрыть окно, в которое выстудило уже всю жизнь - не представляется вероятным. Я лежу под тремя одеялами в темноте, какой нет завершения: ни сегодня, ни завтра, ни через три месяца окончания календарной зимы. Это темный простуженный город, в нём нельзя выживать по зиме. Раздаётся звонок от подруги. Ты там спишь? Ты живая? Каааароооче. Надо встать и пойти слушать Фёдорова. Ты же любишь Аукцыон? Он же - ты говорила - один остался от всего этого русского рока, который не душит и не вызывает зевоту = ту, которая шире рта. Я смотрю на синюшные руки, тру глаза, выцветшие от пороши. Вспоминаю, кто я и зачем. Как живу, когда жизнь обычная. Маша чувствует, Маша сопит. Маша знает, что тело безжизненно - в нем нет солнца, железа, энергии. Только память. И Маша поёт. Летел и таял, не соберу Летел и таял, больше не тает. Завтра я ещё не умру Но кто его знает — завтра это... И где-то в темной квартире, задушенной батарейным теплом и смертью, я, конечно же, ей подпеваю. Надо встать и помыть себе волосы. И надеть на себя три комбеза - два с начёсом, один - красивый. Ну, и шапочку с песьими ухами. И пойти уже в "Космонавт". Там сегодня летит и не тает. https://www.youtube.com/watch?v=gSH-zR6k_9A

Как же похорошел Петербург при Лександре Дмитриче. Всю ночь я просыпалась от звука падающих с крыши трупов и роняемых хрустальных мечей. Это падали сугробы с сосулями, ну, а снилось-то, снилось в тумане, что какие-то эльфы бьют орков, шумно спинывая их вниз. Разлилось, растеклось, расхристалось. Люди ищут парадные жабры, ласты и костыли с мотором. Надо ж как-то по улицам плыть. Гордо высится град Сан-Сугробовск, заболоченный сверху и снизу, в каждом дворике - дерьмодемон, с каждой крыши - какой-то труп. В каждой лавочке вежливо спрашивают: вы подняли из лужи бабку? Только щас же упала какая-то, а от кассы мне не отойти. Я однажды сломала спину вот в такой же вот цикл сезонов. Нерасчищенные сугробы тают - и замерзают вновь. И идешь по катку, балансируя, наблюдаешь кругом эти горы - сарацинские очень, коричневые. Грязь со снегом и снег с дерьмом. Ну, и падаешь позвоночником, проклиная Лександра Дмитрича. Он живой там вообще, не знаете? Прогулялся бы, что ли, со мной. Мы бы бабок поподнимали, в наши скорые позвонили. И купили ему красивые жабры в весь его жабий стан.

Где-то в параллельной вселенной живет Алена, которая всё оправдала. Всё взяла, что судьба ей подкинула, не упустила ни единого шанса. Она работает модным юристом, потому что не бросила свой юрфак на подготовительных курсах для гениев, справедливо тогда решив, что изучает государство и право, которых нет. И уже не будет. Она носит высокие шпильки и классический черный пиджак, красит губы алой помадой, а в тюрьму ходит как на праздник. Там ее непременно побаиваются. Потому что ну всем своим видом она показывает, что лишь случайно оказалась по эту сторону от высокой тюремной решетки. У Алёны есть ученая степень, например, по психиатрии, много знаний по судмедэкспертизе - то есть, шарясь по тюрьмам, Алена очень многое дарит науке. Ведь не зря её мама рожала такую умную всю, пухловатую, одинокую и проблемную. Должен быть хоть какой-то профит. Алёна - жесткая, нервная баба, но это всё только на работе. И в науке ещё немножко. А в жизни у параллельной Алёны есть трое деток и муж замечательный. Хороший дядька, значительно старше. Зовут Виталей или Валерой, но все его называют по отчеству. Сергеич там, или, скажем, Палыч. Ну, лысоват там, пузат, небрежен. Зато надёжен, как мясорубка. Ну, эта, старая вся, советская. Ручная, щас уж таких не делают. Алёна мужа, конечно, любит. И всю свою эту супер-властность снимает прям как пальто в прихожей. И начинает еду готовить, крутить варенье, борщи, хычины. Фотографироваться для инстаграма. В лиловом чем-нибудь, как и детки. Под тоже очень лиловой ёлкой. И дом большой есть у той Алёны. Конечно, загородный, шикарный. Там две собаки, четыре кошки, три снегохода, хамам и грядки. Алёна очень семейство любит, поэтому всё на столе с этих грядок. Лучок, редиска, картошка, брюква. Детишки жахают на пианине, на танцы ходют, на иностранный. Допустим, чтоб уж не обломаться - латынь и греческий. Потому что Алена лично их учит нужным. Ну, трем, пожалуй. Прямо по списку. После работы, готовки и грядок. Живет Алена в Москве, конечно. Чтобы поближе к родне различной. Они бывают у ней всем скопом, Алена любит всё это дело. И любит мужа, он же хороший. Хоть и подагра уже немножко, и простатит, и цистит, и рожа похожа на месиво после этой. Советской классовой мясорубки. Так а мужик же ведь и не должен красивым быть, как какой-то этот. Который бреется в барбершопе. Нормальный дядька: рыбалка, футбик. Охота изредка с мужиками. Зато когда Алена загнётся или пырнут её на работе - стакан воды будет ей доставлен. В конце-концов, столько вместе жили.

Ребята, хелп! Неожиданный вопрос из Расчленинграда. Как избавиться от запаха трупа? В парадной кто-то умер, причем, плохо. Менты и вот это все. Есть подозрение, что они тело вообще из подвала достали. Вонь такая, что я не могу жить с закрытыми окнами. Гуглила. Херня какая-то. Кофе подожгите, пишут. А я работать не могу.

Что происходит с женщиной, которая, наконец, целиком влезла в духовку? Чудеса происходят, вот что. Старый, как дерьмо археоптерикса, духовой газовый шкап пережил уже двух бесполезных чинщиков. Они приходили, чесали забрало и произносили чугунным басом: не, таких щас уже не делают. Проще вам себе новый купить. - Ну, а поджиг-то, поджиг? Поджиг как починить? - А никак. Не работает. Я б, вы знаете, не советовал зажигать его спичками, это опасно. Впрочем, дайте-ка я попробую. Не выходит, вот видите? Надо новый. Ну, достали они меня. Я свернулась в четыре погибели - и залезла в поломанный шкап. И зажгла его зажигалкой. Извините, у нас тут опасно. Ну, и всё. Понеслось. Бог послал на сегодня Алёне: - чуть курятины по-индинезийски. То есть, целый поднос, а не чуть. - тайский рис почему-то с креветками. и отдельно - стаканом соуса, что на входе горит, и на выходе. - пирожки. как же без пирожков? для начала - с капустой и яйцами. Вот пишу вам прямо сейчас – и смотрю на зеленый лучишко. Это ж таз еще пирогов. И потом, у меня там ненужное есть вариньице из орехов. Привезла из Сухуми, что ли. Это как бы ореховый кекс. А была ведь нормальная баба. Ну, винишко там, Яндекс-доставка. Запечатайте бабу обратно, жрать-то некому это всё! Я, ваще-то, сижу на диете. И вот это искусство чистое - мне реально не в кого жрать. До свидания. Фоток не будет.