Опусы шальной разведенки

Внимание, анонс 🙀

В Петербурге тридцать пять адских, ташкентских градуса, а значит, к власти опять пришли коммунисты. Ну, а кто? Мне валить больше не на кого. Кто-то добренький, верящий в светлое, снова спиздил свинцовое небо, кумачовые тучи, рябой ржавый дождь, тухловатый простуженный ветер с залива и кусок серо-белых ночей, отдающих теперь чем-то синеньким. Отвратительно, потно, слепяще. Где чахоточная погода? Где размазанный желто-пастозным достоевский по мокрым фасадам? Если б Фёдор Михалыч дожил, у него б Родион Романыч лез в фонтан в розоватых стрингах, собирая там мокрую мелочь, щедро брошенную иностранцами. И играл бы в метро на бонго. Иностранцев хватает в городе: я, конечно, внимательна к тёмненьким. Вот кому наплевать на чистилище. Теребонькают свои дудочки, голосят на каком-то футбольном языке увлекательный рэпчик. Про неведомое, азартное. Словно весь Рубинштейна засажен отвратительными, поддельными, как букеты на кладбище, пальмами. И на каждой - по Диме Губерниеву. И под каждой - по Ольге Бузовой. Огородик бы мне под Питером. Чтобы травка и дикие яблони. И какой-нибудь шланг чтоб валялся с ключевою водой проточной. Я лила бы её на руки, ноги, голову и собаку, что, конечно, лежала бы рядом. Потому что (а дальше - по тексту) вечность, сон и гемикрания. А гроза будет только к вечеру. Если те, кто рисуют прогнозы, не слепились в союз с коммунистами и не спиздили всю надежду.

А тому сумасшедшему, который решит на мне непременно жениться, моя маменька просила показать дагеротип сегодняшнего перформанса. Июнь, в Петербурге нещадные двадцать восемь, непричесанная купчиха в леопардовых каблуках волочёт на пухто новогоднюю ёлку. Шумно плачет еблан Серёга. Крупно пучит глаза экзотический дворник Али. Проститутка Наташка снимает на камеру и заводит аккаунт в Тиктоке. А чего тут, простите, забавного? Всё пухто завалили пластиком. Вот пакеты из сраной "Пятерочки". Вот пупырчатая упаковка. Если верить дурацким экологам, это ваша вина, подсудимые. У меня всё вообще по графику. На июнь – это выбросить ёлку и пойти в физкультурный кружок, чтобы успеть похудеть до лета. Лето в Питере – это в июле. Две недели, как запланировано. А нещадные двадцать восемь – это вы планету испортили. Парниковый эффект, потепление. Лет пятнадцать назад в это время у нас снег потихонечку таял. И мы зимнее наше пальто очень робко меняли на летнее. Но в кармане - шапуля с ушами. Вдруг с залива еще подует. Так что – классная я хозяйка. А невеста вообще редчайшая. Слыш, Валера. И этот, как его. Александр? Виталик? Сережа? Подтвердите. А то моя матушка снова впала в этап безнадежности и снесла мой портрет гадалкам. Чтобы снять там чего-то неправильное. Может, дождик. А, может, шарик. И снести меня на помойку.

Парижский друг в скайпе написал предложение вида: "Это было, в общем, довольно странно, что я выделывал". Я начала смеяться над тем, что он понемногу забывает русский синтаксис и вообще пишет кальками. Обиделся, но потом понял. А я тут, пожалуй, приведу кусочек своего восторженного привета замечательной переводчице Райт-Ковалевой и другому своему другу, которому посвящалось это обезьянничанье. Все последнее время, чуть не написала крайнее, люди говорят со мной переводами Сэлинджера на русский язык. Я просто не знаю, с чем еще сравнить, понимаете меня? Я просто хочу сказать, что вот в какой-то момент уловила, что так и происходит, и это потрясло меня. То, что я уловила. Я - Фрэнни Чертов Резонатор Гласс, понимаете? И однажды я встану так рано, как в шесть. Помню, я влюбилась в американца. Это был какой-то очень киношный американец с такими белыми зубами на фоне этого его загара оттенка "майами-бич". Он ездил со мной по одной ветке метро и в 10:30 входил в первый вагон от эскалатора. Такой еще кокетливый рюкзачок за спиной и длинный женский шарф с романтическим принтом. Он мне всегда улыбался. Наверное, он думал, что это застрахует его от моих тяжелых ботинок на танковых гусеницах. Ну и рожа у меня утром в метро неподкупающая, самое то для карнегги-теста. Понимаете, эти их треклятые улыбки в ответ на твое презрение. Но вы наверное хотите услышать как же я в него влюбилась и всю эту окситоциновую муть? Я лучше начну рассказывать с того места, как он подавился мороженым. Понимаете, мороженым! Оно же жидкое! Чертов американец, он заплевал весь свой чертов шарф! Понимаю, свинство так говорить, но я не могу удержаться. Сукин сын американец, он отплевывал мороженое от станции Пионерская до станции Петроградская, прямо на шарф. Так смешно, честное слово. Не знаю, что меня дернуло заговорить с ним. - Простите, сэр, извините меня, что я спрашиваю, но как ваше самочувствие, сэр? Он говорит ицокей, или что-то такое, что они всегда говорят, даже если заплеваны, как чертова мать. А потом у него вдруг стало такое лицо, понимаете, я никогда не видела у американцев такого лица. Однажды мой гребаный пес насрал в постель, у него еще были какие-то проблемы с желудком, то есть он был не виноват, если уж говорить по правде. Насрал и ждал пока я увижу. Так у него было такое же лицо у американца, как у моего треклятого пса. Какое-то русское лицо было, если анализировать. И тогда я почувствовала, что влюбляюсь. Ужасная пошлятина, если по правде. Мутит, когда про такое читаешь. А потом мы немного погуляли. Он все время что-то рассказывал про калледж, родителей - его старики остались в Вайоминге и были не то, чтобы богатые. Даже нищие были, просто ему было совестно сказать это слово "нищие". Они не покупали ему мороженое, понимаете? В наш век киберэлектроники, или чего там, ну, я имею ввиду всего такого технического и современного, ребенок не доедал мороженого. Не в смысле - оставлял, а в смысле мало ел. Вонючее мороженое, подумать только! Ну и он говорит, этот американец, что забыл, что оно такое холодное. Стал откусывать большие куски, вот в чем дело. Дело в больших кусках. Я чуть не сдохла, представляя как в следующий раз он зайдет в вагон с маленькой ложечкой, этот сукин сын американец. Вообще, говоря по правде, мне мало надо, чтобы влюбиться. А чтобы разлюбить - еще меньше. Понимаете, он потом сказал что-то такое, вроде: "Что ты думаешь об этом, Фрэнни, детка?". Понимаете - детка! У меня от такого всегда начинается резь в животе. И вообще от всех этих американских выражений. Вот и сейчас, пишу, а в животе треклятая резь. Все оттого, что я крайнее время общаюсь в этими эмигрантами, от которых у меня чертова мимикрия. Понимаете, неважно куда они переехали, они все равно начнут говорить оттуда как Холден засранец Колфилд, будь они финны, или немцы.

Доброе утро, Ростов. Ты прости, в этот раз проездом. Не успею ни рот раками ободрать, ни самооценку донскими казаками. Может, и к лучшему. Чего-то я стала побаиваться непонятную еду и красивых мужиков. И от того, и от другого - какие-то странные ощущения в животе. Непривычные очень.

Когда я умру, кто-то вспомнит, как меня донимали запахи. И посадит мне у оградки что-то, пахнущее ничем. Моя старая университетская подруга, поднимая заупокой, спросит важно: «А вы вообще знаете, почему она вдруг закурила»? Все смутятся, начнут не знать, мать возмется за сердце, сестра стукнет по столу. И тогда она вдруг расскажет, как под окнами общежития рос раскидистый душный жасмин. Едкий, приторный, лезущий в окна. И соседка душилась «ландышем». А вторая - любила лилии. И от этой дурной какофонии мне в виски всверлилась мигрень. Как этажный чувак Андрюха вдруг достал пачку желтого «Кэмела». И как я её все скурила, чтобы мир чуть потише орал, бился в ноздри, вгрызался в голову, обжигал мне гортань и глаза. Как красивый чувак Серега снял носки у меня в прихожей. И меня два часа тошнило от иллюзий ушедшей любви. Как в каком-то морозном автобусе ехал дядька под старым пивом. И я вышла посередь леса, чтоб поймать заводской Камаз и доехать до института в слабом запахе пыли с соляркой. И курила, курила часами. Глупо глядя в свои часы. А сегодня сижу у бассейна. Слева - чертов жасмин, справа - пиво. В лежаке - королева Тулы, кисло пахнущая мочой. И нормально. И - не умираю. Голова - как пустыня Гоби. В ней дымятся мои сигареты, и страданье ушло в песок. Есть у нас тут барон табачный? Меня можно в евангелисты. Я нормально смотрюсь с сигаретой. И вполне вместе с нею жива. А когда я умру, кто-то скажет, что, наверное, много курила. А барон принесет табличку с маркой собственных сигарет. Годы жизни, табачная марка и портрет в окружении жасмина. Очень годная будет реклама. Я недорого попрошу.

У меня сообщение с любовных фронтов. Надышите себе дырочку в морозном окошке вашей эмпатии. В общем, все мои чатики – а любовная жизнь у меня нынче только в чатиках – состоят в последнее время сплошь и рядом из сообщений, которые кто-то писал, а потом отправлял – выжидал три минуты – и удалял насовсем без суда и следствия. Это что вот со мной не так? Три минуты мне мало, мужчины. Я пятнадцать разогреваюсь. И пятнадцать вливаюсь с процесс. Мне с полчасика нужно на чтение – чтоб размеренно, чтоб в удовольствие. Вы зачем перед носом машете – и засовываете в штаны? И потом ведь они рассказывают, что ко мне, дескать, клуше мороженой, на хромой-то козе не подъедешь. Вы козу-то свою привязывайте. Прямо в месседжер, что за кликушество? Не успела, мол, значит – отваливай. Я Самсоновой тоже писал – и она побыстрее ответила. Сразу видно – серьезная женщина. Я влюблялась всего два раза. Каждый раз это было фиаско. Я тупела, толстела, варила... охуительные борщи. Превращалась в кусочек медузы и трясла на вокзальной площади прям разбитым своим сердечком. Обнималась с бомжами, цыганами, целовала старушек в Собесе и рыдала от дикой наполненности всяким бредом – ну, вроде стихов. А когда не влюблялась — спокойная, я вела себя с тихим достоинством, иронично и пошло шутила, вымогая себе на вино. А еще я вступала в эти. Как их, дьяволов? Отношения. Ну, когда не разрыв аорты, а сходи за тампонами, Ген. Никогда, ни в одном из случаев, мне не слали дурацких месседжей, что какой-то там сраный Геннадий отменил мне признанье в любви. Растолкуйте, пока я пьяная? Это что за новейшее веянье? Что писать-то в ответ – получатель отменил вас из списка друзей?

Брекин ньюз! Вчера упоротый маршрутчик сдал жопой в лицо нашего прекрасного Буцефала, возившего нас в своём уютном нутре от Парижа и до Техаса. Я так растерялась, что даже захотела позвонить знакомым банкирам из бывших бандитов, чтобы спросить: а чего делать-то? Они помяли нам бампер, разбили фару - и свалили в закат, неприятно рыдая от последствий моего ультразвука. Но банкиров у меня не нашлось. Просто ни одного завалящего. Пока Самсонова изумленно рыдала, держась за сердце и целуя машину в морду, я врубила такую гарпию, что сама от себя охуела. Я грозила анальными карами, я легла перед сраной маршруткой, говоря - щас меня переедете - и лишь так вы отсюда уедете. Я ругалась на трех языках, обещая разборки пацанские, если бабские не впечатлят. Впечатлили. Самсонова робко описалась. Эти - всратые из маршрутки - оказались вообще нелегалами. И конфликт кое-как был улажен. Но могло ведь сложиться иначе? Мне могли проломить умный череп. Их же трое, они с наколками. Я, как дура, в цветном сарафанчике. Дорогие банкиры, свяжитесь со мной. Я вот эту хочу, пока Буцефал на приколе. И пошлите мне восемь бутылок утешительного Зинфанделя, потому что, ну видит же Зевс, жизнь меня к такому совсем не готовила. Я должна же иметь основания очень сильно орать на маршрутку, потрясая знакомством с банкиром. Который из бывших бандитов, конечно. Потому что в России живем. Потому что мой череп мне дорог. Потому что - ну, нечем прикрыться. Ни банкира у меня, ни бандита. А Самсонова заикается. До сих пор заикается, фару ищет. На Сааб, это прям приключение. Дайте денег, банкиры. И крышу. Потому что - мы, все-таки, девочки.

А меня вчера на улице узнали. Иду по ялтинской набережной, слушаю шансон из питейных. А навстречу Абаж – собственной персоной. Ну этот, из "Королевства кривых зеркал". Кругленький, лысенький, в зеленых шортиках бархатных с бородавками пухлых карманчиков. Сумка поясная, цепочка с фалангу, сладкая вата на палке, счастливый. – Это вы же! Действительно вы! Я за вами с утра еще шел, но в отель ваш меня не пустили. – Нет, не я - говорю. Я живу в Симеизе. Извините, у меня много дел. – Это вы, не отнекивайтесь! Я вас узнал же. Только думал, что вы другая. – Ну, какая другая, не крашусь я просто. Юг, жара, море вон. Я пойду, у нас полдник. – Вы же толстая были! С веснушками! В этом, как его... черном балхоне. Вспоминаете? – Здрасте-приехали. А вы кто? Вы мой подписчик? Пустите! – Я бензин привозил вам в Таиланде! Вы в горах с глупым парнем застряли. Тощий, длинный, мизинец с ногтем. С волосами такой, без бензина. Мотоцикл у вас с красными стрелами. Хонда чтоли? Ну, помните? Толик! Толик. Толик. Я помню Толика. Мелкий дрищ на четырехколесном мопеде. Юркий, шустрый. Из-под Воронежа. И, действительно, пляжный опёздол, с которым я ездила на Хонде в Таиланде, не заправился перед какой-то развилкой. В сторону карстовых гор где-то в сраном Закрабье. Едем-едем, вокруг – прямо джунгли. Раздавили змею, погрустили. Завелись – и просохли, как дети. Этот ржет, типа – глядь, приключение. Я ору, потому что – ну, ёпта. Ты же Индию всю проехал, ты ж пять лет ходил по Непалу. Можно как-то без приключений? И сидим. Полетели мухи. Знаете, эти, перед закатом? Что сплошным, сука, облаком крыльев. Я, конечно, тогда в балАхоне, но оно ж безрукавное, тонкое. Щас стемнеет, полезут змеи. И вообще всё живое полезет. Позади – ни деревни, ни света. Впереди – ну, туда вообще страшно. Ну, и смотрим – чего-то едет. Прям навстречу, какое-то жуткое. На ксеноне, на светомузыке. И играет с колонок СЕРОВ. Посреди сраных джунглей – как ты меня любишь, лепишь мне, извиняюсь, малюешь. Толик остановился степенно. Попинал колесо нам, достал пачку "Кэмела". – Шо, застряли? А сами откудова? – Сураттани. – Чаво? – Из-под Питера. – Оппа, Питер. Хороший город. Я там был. Где фонтаны. Фонтаны знаете? – Да. – Ну, стойте тут. Щас нафонтаним бензина вам. Есть канистра? – Канистры нет. Есть пакет из БигСи. – Долбоеб? Толик пристально глянул мне в очи: "Чото парень у тебя не фонтан". И заржал. И отправился за бензином. И привез его две бутылки. А потом увязался за нами до острова – липкий, гадкий, глумливый и душный. Лет тогда ему было – ну, двадцать. А сейчас, получается, тридцать? Это этому вот Абажу? Трижды шире себя, лоб как жопа? – А где парень-то твой этот тайский? Он мне сразу тогда не понравился. – Где-то вроде в Китае. А был в Венеции. А до этого вроде женился на какой-то трехглазой дуре, что вела расстановки по Хелингеру. – А? Чаво? – Нету парня, давно уже. – Вот! Ты мне сразу тогда понравилась. Может, это... по чебуреку? Они ничаво тут такие. Толик, Толик. Какое счастье, что тебя у меня нет в интернете. И терпеть нельзя, и забанить. Потому что сгонять за бензином два часа в одну сторону, два – в другую, это, все-таки, был поступок. Я ж не конченная, чтоб не помнить. А сейчас у меня дела. И в отель мой тебя не пустят. До свидания. Ешь чебуреки.

Только что небольшая летучая мышь запуталась у меня в волосах. Я видела, как она кроет небо бреющим полетом и рулит прямёхонько в свалявшийся колтун, который я как раз распутывала на скамье. Бабы, чего вы хвалите эти «тангл-тизеры»? Ерунда же полная, все зубья сломаешь. Мышь влетела в расставленные сети и затрепыхалась, как сердце вашего парня. Когда он мои фотографии в фейсбуке разглядывает. Что, съели? А вот нечего было мне эти расчески хвалить. Видавшая некоторое дерьмо Самсонова деликатно заорала и забилась в пароксизме хтонического бабьего ужаса. Того самого, который помогает уверенным в себе самостоятельным женщинам хоть как-то размножаться в неволе. Потому что закрытые наглухо банки, незабитые гвозди и глючный компьютерный софт мужиков уже не впечатляют. Есть же сервисы всякие, гугл. Вот, забей, мол, свой гвоздь по гуглу. Парень ваш сейчас лупит себя лапой по лбу и протяжно вздыхает: Аааа, так «забей мне, пожалуйста, гвоздь» - это был прям намёк на секс? Да, намёк. Намекни своей глупой бабе, чтобы больше не писала рекламу расчесок. Я тихонько схватила мышь за её глупое мерзкое тельце и аккуратно достала из волос. Поднесла к подслеповатым глазам, рассмотрела. – Охуеть – произнесла изумлённо Самсонова – так мы замуж тебя никогда не выдадим. Я выпустила несчастное рукокрылое, прикурила, уставилась в небо. И вспомнила, как орала дурной пьяной выпью при виде своего первого паука в Индонезии. Он залез мне под руль мотоцикла, который стоял на приколе к магазину ночной торговли. А когда я завелась и поехала – вылез. Прямо на руку, куда ж еще лезть-то. Был он, словом, размером с летучую мышь. И тогда напугал меня до смерти. Через полгода в Индонезии я научилась: - Издалека отличать куфию от хризопелии. Первую обходить, каменея. Во вторую угарно играть, запуская «летучего змея». – Отличать тарантулов и птицеедов. Первых жрать, а вторых игнорировать. – Разбираться в модификациях холодца, который плавает в океане. Это такая медуза, это - эдакая. Все плохие, но есть окончательные. – Не совать руки в морду варану. Не ходить к комодским драконам при месячных. Выносить на ночь с кухни ведро с помоями. Потому что, опять же, вараны. – Прятать от обезьян айфоны. Вообще все прятать, крысы они вороватые. - Кормить чипсами фак-ю-лиззард. Потому что они полезные. Ну, орут, ну подумаешь, ладно. Зато жрут всех летающих тараканов. - И вообще никогда не орать. Даже если верхом на комодском варане к твоему ночному ведру помоев лично въехал батальон сраных куфий в пауках и ошметках медуз. - Охуеть - произнесла изумлённо Самсонова – не поеду я ни в какую Индонезию. А ваш парень уже шлет мне в личку свой измученный причиндал. Ну, вы поняли, да? Я ведь так и не причесалась.

Одна девочка написала мне дивной силищи отповедь о постигшем её глубоком разочаровании. Мои тексты были для нее светом в оконце: меня бросали мужья и подруги, я теряла квартиры, здоровье и бизнес, меня заваливало снегом в июле и заливало дождем с сентября по ноябрь, било током из старых розеток и калечило сосульками с питерских крыш. Она писала мне из солнечного Майами: – Боже! Пишите! Не останавливайтесь! Я дышу Вашей болью, Алена! Я жива лишь Вашими буквами! Она резвилась в моем тексте про смерть отца, нацарапала сочувствий в посте о переломе позвоночника и влепила девять эпилептических смайликов в рассказ о неудачном свидании после развода. – Хохочу, не могу остановиться! Волейболисты на пляже оглядываются! Обожаю Ваш оптимизм! Я писала про всратые отели с панцирями камбоджийских пауков в простынях, про кобру в тайской вентиляции, про варана в мусорном ведре индонезийской виллы – а потом возвращалась в дождливый Питер, чтобы писать про голубя Олега и кота Игоря, которые доставляли мне не меньше мучений. – Про голубя скучно! Вам за историями надо в Африку! С нетерпением буду ждать рассказы оттуда! Каждый свой комментарий она дублировала в личные сообщения, присовокупив небольшой анализ всех моих последних текстов. Анализ был развернутый: что хотел сказать автор, где из автора слишком торчит лирический герой, где "пережата" кульминация и "недожат" катарсис. – Алена, Вы меня расстраиваете. Из Вас торчит какая-то хабалка, это неприемлемо. И перестаньте использовать матерщинные слова, я Ваши рассказы маме показываю. А она преподаватель социологии в калледже. Это неприемлемо. И еще, раз уж я Вас читаю, хотела спросить у Вас напрямую: что Вы вообще нашли в этой Викец? Она противная баба, а её еще три года назад забанила. Вы знали, что она употребляла запрещенные препараты? Она хабалка, это неприемлемо. Я не отвечала, боясь показаться хабалкой. На соседней отельной кровати содрогалась в пароксизме истерики матерщинная баба Самсонова. Но сегодня пришло в личку что-то настолько щемящее, что я вынуждена поделиться. Вот трагедия-то. Крушение идолов. Позолота слетела с моего пьедестала, с изваянья скрутилась головка. – Я пишу вам крайний раз, Алена. Для меня Вы больше никто. Я Вас предупреждала, что рано или поздно с кем поведетесь – на того и станете похожи. Вот и сидите в бане вместе со своей драгоценной подругой Самсоновой, туда Вам и дорога. То, что Вы пишете – омерзительно. Жрать, срать, шампанское какое-то, рожа загорела, цветы расцвели. Вы еще рецепты пирогов начните сочинять. Матом, разумеется, иначе-то вы не способны теперь разговаривать. Адьёс, бездарность. Было неприятно познакомиться. Я к чему это всё? Вот, вареники лепим. Кто-то хочет рецептик гекзаметром? Будет матом и сиськи в муке.

Ну, и про день радио еще раз. Раз в год я просыпаюсь в холодном поту, вспоминая, как вела когда-то ночное шоу про секс на этих ваших FM-волнах. У меня был не по возрасту низкий голос, которому легко приписывали вздымающуюся грудь, релевантный опыт и лет 15 возраста сверху. А мне было 17, и если не считать пары лохотронов с китайскими утюгами – это работа была в моей жизни первой. В рамках производственной практики в институте. Псевдоним выбрали смешной и стыдный – что-то типа Анны Демон. Когда я, девственная во всех смыслах диджейка, выходила с эфира в ночь – меня уже ждала на входе толпа гормонально озадаченных фанатов. – Эй, пацан! – орали они мне. Как увидеть Аннушку? Аннушка прятала язык в анус, натягивала бейсболку на глаза и топала на вокзал за хычином. Они были реально вкусные, никто ни разу не отравился. Я даже покупала второй, доставая засаленными пальцами деньги из конверта – зарплату, которую давали после эфира наличкой. Ее хватало на гречку, тушенку, кабачковую игру, сигареты "Новость" с коричневым фильтром и пиво пацанам с института физической культуры и спорта. Они чинили в нашей общаге проводку, вбивали гвозди и даже оказывали ряд прочих услуг старшекурсницам филфака. Если бы в те времена у малолеток на неполном рабочем дне была трудовая книжка, я бы очень гордилась ей сейчас. Там бы значилось что-то вроде "автор и ведущая программы про секс на популярном радио". Я бы тыкала этой книжкой в лицо всем работодателям, мол, смотрите сюда! Я учила сексу, когда понятия не имела, как им вообще занимаются. Когда в моей стране его толком и не было ни у кого, кроме старшекурсниц с физкультурниками. А вы говорите, я со статьей про IT-технологии не справлюсь. Пройдет много лет – и я вернусь на радио, правда, уже в другом качестве и в совсем другом городе. Потому что радио – это любовь, и если один раз вляпался в это... вернешься хотя бы свечку подержать. Всех причастных традиционно с праздником!

Надо покаяться – и признать: мечта свалить куда-нибудь в деревню, чтобы писать там умнющие тексты каждый раз разбивается о реальность, как яйцо в бугорчатой упаковке о какой-нибудь глупый выступ. Вроде тащишь десяток целеньких. Но одно абсолютно точно раскокаешь. Так и здесь: загореть – пожалуйста. Больше бегать пешком – будьте нате. Жрать полезное прямо с кустика – вот те куст, вот те сад, вот те грядка с дарами. Пить шампанское прямо с утра - ящик стоит две тыщи рублей. Порулить старым треснутым байком – вон гниёт, прикури от машины. Похудеть, сделать сраную йогу - всё получится, пусть и не сразу. Но писать тут умнющие тексты… прямо в стрингах под сенью деревьев… Я придумала пост про яйца. Потерпите, он гениальный. Почему магазинные яйца – отвратительные и невкусные, словно их доставали не из куриной клоаки, а прямехонько из жопы завода - все равно будто в сене с какашками? Погодите с ответом, подумайте. Я подумала, например – и решила. Там у них в белом чистом нанозаводе есть профессия окакашиватель. Он стоит на товарной ленте между наноебучей пробиркой, из которой яйцо выплёвывается – и бугорчатой упаковкой. В одной рученьке – венчик и кисточка, а в другой - ведерко с помётом. И он мажет невскусные яйца – прям пластмассовые, прям ужасные – свежим, пахнущим куриным говнищем. Экологичное, мол, производство. Настоящие жопы куриц. Ну, такой вот рекламный трюк. Вы же знаете этих рекламщиков. У них там каждый второй - окакашиватель. Я пошла делать сраную йогу, а то придумаю еще сто профессий. Например, работникам пляжей. Этим, чокнутым, на гироскутерах.