ЕГОР СЕННИКОВ

питания. Никакого сравнения с нынешним немецким войском. Американская армия производит впечатление отлично обученной, дисциплинированной. Надеюсь, это впечатление не изменится».

О бумажных битвах за умы Август Фридрих Кельнер всю Вторую мировую войну провел в Нацистской Германии. Более того, он работал в окружном суде Лаубаха, небольшого городка в Среднем Гессене. И это довольно удивительно: Кельнер был до 1933 года открытым противником нацистов, одним из ярких активистов немецкой Социал-демократической партии Германии в начальный период ее существования. Говорят, что не скрывал своих антинацистских взглядов и после 1933 года, что постоянно привлекало к нему внимание местных чиновников. Но, тем не менее, он не попал в лагерь, не лишился работы и даже сын его благополучно эмигрировал в 1935 году в США. Но интересен Кельнер не этим, а своим дневником, который он вел всю войну и на страницах которого решил биться с нацистами; как он сам говорил, что он вел его в расчете на то, что в будущем память о нацистах будет пересмотрена в том числе благодаря его дневнику. Учитывая, что дневник изначально планировался Кельнером как политическое высказывание (в нем он почти не пишет о своей жизни и делах), а, кроме того, что он довольно долго готовил его к печати (она произошла в конце 1960-х годов), относиться к нему стоит осторожно. Но читать иногда интересно, не столько как документ о современной автору эпохе, сколько как политическое заявление: «28 июня 1941 Слышал, как одна дама говорила: в воскресенье (в тот день началась война с Россией) у меня были кое-какие сомненья, но теперь они отметены из-за благоприятного развития событий. В отличие от прошлой войны у нас есть союзники, и пока все идет отлично. Война может закончиться очень быстро, если Россия рухнет, подточенная изнутри. Вот так говорила эта дама с прусским акцентом. Вот он, немец! Судьба других народов его не интересует. Пусть весь мир превратится в груду обломков, лишь бы он — доблестный германец — царил над этой грудой. 14 августа 1941 Солдат-отпускник из Дюссельдорфа громко и четко обрисовал посетителям кафе „Гёбель“ ситуацию на Восточном фронте. Люди слушали его, раскрыв рты от удивления. Еще бы! По его словам, война с Россией закончится через три недели. Правда, оккупирована будет только территория до Москвы. Она войдет в руководимые Германией Соединенные Штаты Европы. После чего ударим по Англии. Для этого все готово. 20 декабря 1941 В настоящее время в войне участвуют 28 государств. Германия воюет с 17 из них. (Британская империя считается при этом одним государством.) После войны должен установиться новый мировой порядок — под эгидой американцев и англичан. 29 августа 1942 Даже противникам режима приходится признать, что своей неиссякаемой энергией, своим упорством и неописуемым фанатизмом НСДАП держит в постоянном напряжении не только своих членов, но и весь народ. В настоящее время проводятся т. н. „смотры“. „Явка обязательна“. Как в армии. Собираются секретари нац.-соц. ячеек, доверенные лица Имперского союза немецких чиновников, руководители Немецкого трудового фронта разных уровней, и глава района держит речь. Прежде всего напоминает о задачах, которые должны выполнять политические руководители на предприятиях: „Духовно-нравственная позиция политического руководителя всегда играла в нашем государстве решающую роль. Противник понимает, что война на полях сражений для него проиграна и потому надеется только на германские распри, которые, как мы знаем, успешно преодолены в плавильном котле национал-социализма. Немецкий народ стоит сегодня перед лицом величайшего испытания в своей истории. Миллионы сражаются на фронте, отважно выполняя свой долг“. 2 декабря 1943 Радостное событие во время войны. Неужели и такое случается? Через Международный Красный Крест и Немецкий Красный Крест мы получили сегодня из Нью-Хейвена (штат Коннектикут) письмо от нашей снохи Фреды Кельнер с сообщением, что поживают они все хорошо и что она родила третьего ребенка — мальчика, на момент написания письма ему уже было 14 месяцев. . 29 марта 1945 Выходим к воротам и следим за движением головы колонны. Танки, бронетранспортеры, грузовики и легковые автомобили. Впервые мы видим американцев. Солдаты вооружены превосходно. И выглядят хорошо — знак хорошего

О бумажных битвах за умы Август Фридрих Кельнер всю Вторую мировую войну провел в Нацистской Германии. Более того, он работал в окружном суде Лаубаха, небольшого городка в Среднем Гессене. И это довольно удивительно: Кельнер был до 1933 года открытым противником нацистов, одним из ярких активистов немецкой Социал-демократической партии Германии в начальный период ее существования. Говорят, что не скрывал своих антинацистских взглядов и после 1933 года, что постоянно привлекало к нему внимание местных чиновников. Но, тем не менее, он не попал в лагерь, не лишился работы и даже сын его благополучно эмигрировал в 1935 году в США. Но интересен Кельнер не этим, а своим дневником, который он вел всю войну и на страницах которого решил биться с нацистами; как он сам говорил, что он вел его в расчете на то, что в будущем память о нацистах будет пересмотрена в том числе благодаря его дневнику. Учитывая, что дневник изначально планировался Кельнером как политическое высказывание (в нем он почти не пишет о своей жизни и делах), а, кроме того, что он довольно долго готовил его к печати (она произошла в конце 1960-х годов), относиться к нему стоит осторожно. Но читать иногда интересно, не столько как документ о современной автору эпохе, сколько как политическое заявление: "28 июня 1941 Слышал, как одна дама говорила: в воскресенье (в тот день началась война с Россией) у меня были кое-какие сомненья, но теперь они отметены из-за благоприятного развития событий. В отличие от прошлой войны у нас есть союзники, и пока все идет отлично. Война может закончиться очень быстро, если Россия рухнет, подточенная изнутри. Вот так говорила эта дама с прусским акцентом. Вот он, немец! Судьба других народов его не интересует. Пусть весь мир превратится в груду обломков, лишь бы он — доблестный германец — царил над этой грудой. 14 августа 1941 Солдат-отпускник из Дюссельдорфа громко и четко обрисовал посетителям кафе «Гёбель» ситуацию на Восточном фронте. Люди слушали его, раскрыв рты от удивления. Еще бы! По его словам, война с Россией закончится через три недели. Правда, оккупирована будет только территория до Москвы. Она войдет в руководимые Германией Соединенные Штаты Европы. После чего ударим по Англии. Для этого все готово. 20 декабря 1941 В настоящее время в войне участвуют 28 государств. Германия воюет с 17 из них. (Британская империя считается при этом одним государством.) После войны должен установиться новый мировой порядок — под эгидой американцев и англичан.

Серия плакатов «Этот человек твой друг. Он борется за свободу», изображающие солдат стран-союзников по антигитлеровской коалиции , 1944

​​На той стороне Южная весна в тени пальм, в окружении деревьев, ароматных цветов — и холодная московская, с еще не растаявшим снегом и холодным воздухом. На дворе 1930 год, Егор Сенников идет по следам людей на расходящихся тропах. Сегодня — два героя, отколовшиеся от гигантского айсберга и устремившиеся вдаль. Кто не любит хороших шуток? «Арестъ Л. Троцкаго въ Парижѣ!» — удивительный заголовок в эмигрантской парижской газете «Иллюстрированная Россия». Статья сопровождается фотографиями; дескать, мятежный революционер пытался нелегально проникнуть во Францию, куда ему не дают визу, но был задержан на Лионском вокзале — и теперь его будут экстрадировать в Константинополь. Выдумка? Конечно. Фотографии — монтаж, а вся статья — первоапрельская шутка эмигрантской газеты (в том же номере — статья-розыгрыш: «Объединение русской эмиграции»). В апреле 1930 года, впрочем, в Париже встречаются коммунисты-сторонники Троцкого и основывают Международную левую оппозицию, будущий Четвертый интернационал. Тишина. Густой и теплый воздух. Изысканность и простота небольших отелей и санаториев. Улицы почти пусты. Шум волн. На остров Принкипо раньше ссылали знатных особ, принцев — отсюда и название; лишь потом место стало превращаться в курорт. Летом 1929 года путем принцев прошел революционер Лев Троцкий. Остров Принкипо (сейчас Бююкада) — крупнейший из Принцевых островов, находящихся в Мраморном море недалеко от Стамбула. Троцкий, высланный из СССР, обретает здесь, как он пишет, «в турецкой глуши», возможность и время для активной творческой работы. Вилла, на которой жил Троцкий, сейчас разрушена и заброшена; тишину вокруг нее нарушают лишь лай собак и разговоры русскоязычных туристов. Здание расположено близко к берегу — и легко себе представить, как Троцкий, стоя на балконе, вглядывается в тревожные волны и думает, думает, думает… Эмигрант поневоле, он использует любую возможность для работы и политической борьбы. На Принкипо он стремительно дописывает свои мемуары, начатые в Алма-Ате; они сразу становятся мировым бестселлером. Он садится писать «Историю русской революции», руководит выпуском парижского троцкистского издания, встречается с соратниками. В тиши и спокойствии ссылки на Принкипо, он надеется выковать новое коммунистическое движение и победить своего архиврага — Сталина. Это его атмосфера — он привычен и к ссылкам, и к эмиграции (в отличие от парижских русских, предающихся бесплодным мечтаниям о возвращении в прошлое). Он, осколок революции, прокладывает новый курс. «Около 11 утра позвонили: в 10.17 застрелился Маяковский. Пришел в ужас. Потом на секунду; сегодня по старому стилю — 1 апреля, не шутка ли? — Нет, не шутка. Ужас. Позвонил Демьяну [Бедному] — проверить. — Да, было три поэта — теперь я один остался». Это пишет приятель и конфидент Демьяна Бедного Михаил Презент. А за семь лет до того о Маяковском писал Троцкий: «Маяковский атлетствует на арене слова и иногда делает поистине чудеса, но сплошь и рядом с героическим напряжением подымает заведомо пустые гири». В середине апреля 1930 года революционный поэт выкинул свой последний трюк — прострелил себе сердце в комнате в Лубянском проезде. Он тоже откололся от тела: поэт-попутчик, набивавшийся советской власти в друзья, никому не нужен — его топчет официальная пресса, критики громят его наглую персональную выставку, его покровители уходят из власти или из жизни. Хотя в предсмертных письмах поэт просить не судачить о его кончине, Москва полнится слухами: обсуждают, как Маяковский приходил к Катаеву, встречался с любовницей Полонской, с Яншиным… Утром 14 апреля из его комнаты раздался выстрел. Еще один осколок революции утонул в море жизни. На следующий день «Правда» пишет о поэте на предпоследней странице, публикует некролог, заметку Бедного «Чудовищно. Непонятно» и предает печати предсмертные стихи. Холодной московской весной траурная процессия тянется к крематорию в Донском монастыре. За гробом несут один венок — железный. «Железному поэту — железный венок». Шутки в сторону. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Для нового печатного номера @weekendunpublished - короткий мемуар о встречах с музыкантом Трики (под выход на русском его мемуаров) и о том, как иногда нас накрывают тени еще не случившихся бед https://www.kommersant.ru/doc/6611193

О причудах судьбы В 1936 году русская эмигрантская газета «Иллюстрированная Россия» в своей фоторубрике публикует портрет семьи графа Людвига Шверина фон Крозига, министра финансов Нацистской Германии. Подпись гласит: «Семья министра — пример для народа»; на фотографии красуются жена министра и все его многочисленные дети. Людвиг Шверин фон Крозиг прослужил министром с 1932 до 1945 года, пережил и Гитлера, и Нацистскую Германию — и вообще доскрипел в ФРГ до 1977 года. Его судили на одном из последующих Нюрнбергских процессов, но в итоге по амнистии он вышел в 1951 году и после этого благополучно жил в Эссене. А один из его сыновей — Антон Граф Шверин фон Крозиг и вовсе умер всего пару лет назад, прожив 98 лет. Семейство Шверин фон Крозиг вообще породнено с большим количеством известных людей, не только немецких аристократов. Умерший 2 года назад политик Антон фон Крозиг — по одной линии правнук Карла Маркса. А одна из его племянниц — Беатрикс фон Шторх, одна из политических фигур в партии «Альтернатива для Германии». Все переплетёно, как говорится.

В очередном выпуске цикла Егора Сенникова «Люди и годы» пойдет разговор о вещах эфемерных, но в то же время весьма важных: о встречах на страницах книг с людьми, которых нельзя увидеть. Важно помнить — этих людей никогда не существовало. Они глядели на меня с глянцевых страниц британских учебников английского, болтали друг с другом, взрослели… И давали пример жизни, которая была столь же фантастическая, сколько и реальная. Оговорюсь сразу — я не знаю, как обстояло дело с изучением английского не в Петербурге в нулевые годы. Весьма вероятно, что таким же образом, как и в Петербурге: но тут мне просто нечего сказать; мой опыт явно не универсален. Но пользуясь правом на субъективность, поговорю о своих приключениях с английским языком. Английский я учил еще до школы, но какие там были у меня учебники — не скажу. Не помню. Вспоминается, как в 1998 году выводил на листе бумаги слово «yacht», но совершил ненужные ошибки, и оно у меня превратилось в какое-то английское сверхслово «yachght». Уже тогда слушал разные англоязычные песни — от арий из оперы Эндрю Ллойд Уэббера Jesus Christ Superstar до «Белого альбома» The Beatles. Но понимал ли что-то? Ну так, чуть-чуть. В школе же первый учебник, который меня встретил, — это знаменитый труд Верещагиной и Притыкиной; желтый учебник с какой-то масонской обложкой: разноцветные полукубы, выставленные в пирамиду. PROSVESHCHENIYE PUBLISHERS, — сообщала обложка. Hello, my friend from Great Britain! My name is Ann. I am from Russia. I’ve got mother, a father, and a grandfather. I’ve got a brother and a sister. I’m a pupil. My brother and sister are not pupils. They’ve got many toys. They like to play with the toys. We’ve got a dog. His name is Spot. My brother likes to play with Spot. We’ve got a cat. Her name is Pussy. В средней школе я учил уже четыре языка, но в память лучше всего врезались британские учебники английского. И дело было не в том, как там подавалась грамматика или вокабуляр: в каждом уроке была небольшая сценка с постоянными героями учебника. Такой комикс-раскадровка, как будто из некоего несуществующего ситкома на СТС: группа из нескольких друзей общается, учится, путешествует, дружит, ссорится — словом, живет и дает жить другим. И это было гениальной стратегией создателей этого учебника. Да, конечно, интересно было читать тексты на тему того, как правильно выбирать отель (из этих уроков я узнал, что в Англии отель с «central heating» считается чем-то необычным и чуть ли не добавляет звезду на вывеску), выдуманные рецензии на фильм «Семь дней в Тибете» (”Brad Pitt — the Man”, — сообщал заголовок) или выяснять, что у молодых британцев (по крайней мере, в учебнике) есть традиция брать gap year и отправляться в путешествие по миру — этакий аналог Гранд-тура. Это будоражило, удивляло, заставляло сравнивать свою реальность с учебниковой — и мечтать о чем-то. В школе же я прочитаю «Волхва» Фаулза — и узнаю о том, какие фантазии вызывали у некоторых традиция gap year — роман этот навсегда поселится в моей памяти. Но главное — там были вот эти выдуманные герои. Ты знакомился с ними, следил за их жизнью и, в конечном итоге, начинал себя чувствовать одним из них. Ни в одном из других языковых учебников школьной поры, будь то французский, немецкий или латынь, я не видел такой изобретательности в подаче материала. Герои поселялись у тебя в голове, ты задумывался о том, что с ними будет дальше, и примерял на себя разные роли, которые принимали на себя персонажи. Здесь ты учился мириться с друзьями после ссоры, наблюдал за первыми опытами поисков работы и размышлениями о том, как надо сепарироваться от родителей. И мотал на ус — виртуальный, как и герои учебника. Этих людей никогда не было. Но они всегда со мной будут. Писал ли я тексты на английском, общался ли с новыми людьми, читал ли новые книги — я всегда вспоминал, что в моем языке есть частица этих выдуманных героев. И я им признателен. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

​​Путь страха: лирическое отступление №1 Следуя по расходящимся тропам за русскоязычными людьми, оказавшимися в разных мирах после войны и революции, Егор Сенников добрался до первого лирического отступления. Тонущий в Босфоре корабль, горящий партклуб, миражи и реальность, страх и ненависть. Иногда случайности — вовсе не случайности. В октябре 1921 года Никанор Савич, бывший депутат Государственной думы, а затем — участник Белого движения, пишет в дневнике: «Сам Врангель переедет в Сербию. Вчера получилось известие, что итальянский пароход „Ллойд Трестино“, идя из Батуми, ударил „Лукулла“ в Босфоре». На яхте «Лукулл» находилась ставка генерала Врангеля, там же проходили заседания Русского Совета; корабль стоял на берегу европейской части Стамбула — между Топхане и Долмабахче. Яхта затонула, погибли командир корабля и мичман, была утеряна казна и уничтожены документы, но сам Врангель выжил, так не был на корабле. Началось разбирательство: в курсе корабля «Адрия» (так на самом деле называлось протаранившее «Лукулл» судно) были странности — свидетели отмечали, что он как будто нацеливался именно на яхту Врангеля. Расследование, которое провели англичане и французы, пришло к выводу, что имело место случайная авария, не имевшая целью атаку на Врангеля. Жизнь двинулась дальше: инцидент не был забыт, но и значения ему никто не придавал. Шли годы — и спустя 10 лет в деле потопления «Лукулла» появилось имя: поэт Ходасевич вдруг удачно припомнил, что когда он жил в Берлине, то познакомился с поэтессой Еленой Ферарри: знакомой Горького и Шкловского (она упоминается в «Zoo, или Письма не о любви»). Стихи писала такие: Золото кажется белым На тёмном загаре рук. Я не знаю, что с Вами сделаю, Но сама — наверно, сгорю. И вот Ходасевичу якобы сказал про нее Горький: «Вы с ней поосторожнее. Она на большевиков работает. Служила у них в контрразведке. Темная птица. Она в Константинополе протаранила белогвардейскую яхту». В начале 1920-х годов Ходасевич ничего не знал про «Лукулл», но прочитав заметку к десятилетию его гибели, все вспомнил и поделился историей. Елена Феррари — интригующий персонаж. Анархистка, коммунистка, поэтесса, с биографией, прописанной пунктиром (а иногда растворяющейся в тумане). Знакомая итальянских футуристов, знающая несколько языков и колесящая по Европе и работающая на советскую разведку. Сегодня читает стихи в Риме, завтра кружится в танце в Берлине, в конце недели выпивает в парижском кафе с молодыми эмигрантами, а затем отсылает сообщения в Москву. Она ли организовала покушение на Врангеля? Была ли это выдумка Ходасевича? Была ли в этой истории правда? Или это ложное воспоминание, удачно упавшее на реальные обстоятельства? В эти смутные годы в Европе таких людей много: пережившие крушение Первой мировой, взявшие в руки оружие, окунувшиеся в атмосферу перекраивающегося мира… Один из них — Виктор Ларионов. Петербуржец, военный моряк, недоучившийся юнкер, белоармеец, провоевавший на Юге России всю Гражданскую войну. В 1921 году — он в лагере Русской армии в Галлиполи; кто знает, может и услышал там о потоплении военной яхты «Лукулл». Но в Турции не задерживается, едет к родственникам в Финляндию. Ларионов не желает врастать в эмигрантскую среду, а хочет продолжать сражение. Он готовится к скорой войне, становится членом подпольной организации генерала Кутепова, и стремится участвовать в акциях, как сейчас сказали бы, ДРГ — диверсионных вылазках на территорию Советского Союза. Самая успешная входит в историю — в июне 1927 года группа во главе с Ларионовым нелегально пересекает советско-финскую границу — и организует взрыв в партклубе в Ленинграде на Мойке. Погибает 31 человек, рядовые партийцы. Группе Ларионова удается уйти — он потом будет служит в армии Власова в Смоленске, но переживет и эту войну. Доживет в Мюнхене до старости и оставит мемуары. В отличие от Феррари — ее расстреляли в конце 1930-х. Затонувшая яхта. Взорванный клуб. Удары отчаяния и ярости. Ничего не меняющие. Но дым от них еще долго висит в воздухе. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Накануне 125-летия Набокова поговорили для @weekendunpublished с Александром Долининым — литературоведом и автором «Комментария к «Дару» — о берлинских годах писателя В.Сирина и о том, как Набоков пережил разрыв с Россией

​​Возгорается пламя Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы», в котором пробует проследить за тем, как оказавшиеся по разные стороны границы русскоязычные люди в послереволюционные времена находили свой путь. Рождение — дело грязное. Святое и чудесное, но грязное. И мучительное. В кровавом облачении приходит в этот мир новая жизнь, в крови, боли и поту. Цикл этот бесконечен. К концу 1920-х годов даже к тем из эмигрантов, кто больше всего был готов обманываться, приходит осознание — возвращения не будет. Эмиграция создает разрыв не только в пространстве, но и во времени. Конечно, в самом буквальном смысле — разных часовых поясов, — но еще и в том, в каком времени они живут. Различия накапливаются, и в какой-то момент обитателям параллельных миров становится не о чем поговорить. И беседа почти сворачивается: путешествия в прошлое пока не изобрели, а поговорить сегодня как будто и не о чем. Язык тот же, а слова в нем значат разное. Не понять друг друга. Если следить за событиями 1929 года по передовицам «Правды», то страна идет от победы к победе. Если заглянуть в дневниковые записи старого москвича Ивана Шитца, то ужаснешься: идут массовые аресты, авральные кампании в прессе, допекают идиотизм большевистского начальства и кабальные заемные кампании. Но по совести говоря, 1929 год — революционный и страшный для России; в этот год началось большое наступление на деревню, которое уже не остановится. В Париже выходит дебютная книга Гайто Газданова. Молодой писатель для первого романа основой берет автобиографический материал — и блестяще с ним справляется. Герой, разрывающийся между прошлым, настоящим и фантазиями, вспоминает весь свой путь, который привел его в эмиграцию. Петербург, кадетский корпус, мировая война, гражданская, Стамбул, Париж… Надписи на станциях сменяют друг друга, пока на бронепоезде судьбы герой несется к конечной остановке. Герой Газданова тоже долго идет к мысли о том, что старое не вернуть и что новое родится уже не на родной земле. А вот его дядя понимает все раньше: еще во время Гражданской: «Одно отмирает, другое зарождается. Так вот, грубо говоря, белые представляют из себя нечто вроде отмирающих кораллов, на трупах которых вырастают новые образования. Красные — это те, что растут». Выход романа Газданова — рождение нового писателя, полностью сформировавшегося в эмиграции; да причем какого! Одного из лучших в XX веке, умного, точного в своих наблюдениях. Газданов — поэтический прозаик, который постоянно рефлексирует о себе и мире, но следить за его полетом мысли интересно. И мир этот совсем другой, чем тот, из которого он уезжал когда-то в неизвестность. Транзитная переменчивость заканчивается и в СССР: от станции «олигархия» доехали до «персоналистской диктатуры». А этот политический режим обладает большим спросом на оды. Демьян Бедный страдает в Кремле. И немудрено — ему, поэту ничтожного таланта, в одиночку приходиться придумывать целый жанр. В декабре 1929 года в Советском Союзе впервые готовятся широко отметить день рождения вождя. Сталину исполняется 50 лет. Ленинский юбилей практически не отмечался, в 1924 году было не до того. Но теперь битвы в верхах окончены. Забег вокруг стульев прекратился. Музыка смолкла. Стул остался один. Бедному заказали в «Правду» написать стихи о Сталине. Для человека, который в частной переписке с вождем любит рассказывать, как «гонит фельетон в 300 строк», нет ничего сложного в этой задаче. Но образцов нет, все надо придумывать самому. И вообще Бедному (он же Придворов) интереснее не писать, а отдыхать. Или жаловаться приятелю Михаилу Презенту на то, что его не позвали на пьянку с очередным наркомом. Но все же он пишет стихотворение «Я уверен». Все оно посвящено тому, как Бедный не может написать стихи про Сталина: «Скорей!.. Скорей!» — Виноват, Я вам что? Автомат? Нажми только кнопку И бери со стихами бумажную стопку?!» Но нужно-то быть автоматом. Бедный выдавливает из себя: «Ближайшие годы Над сталинским подвигом произнесут Исторический суд». Новый мир рождается. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Лучшие исторические, краеведческие и культурологические каналы на просторах Telegram!  — Древность и современность, война и мир, буквально всё от Адама до Саддама. И на каждый из них решительно рекомендуем подписаться! Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты». Как это работает: — Кликаете на ссылку — Нажимаете "Добавить папку" — Выбираете интересующие каналы — Делитесь с друзьями — Наслаждаетесь подборкой!

Вопрос к читателям: слово вам! Те, кто следят за моей деятельностью достаточно долго, те знают, что одна из вещей, которой я занимаюсь годами — это большие обстоятельные разговоры-интервью с умными людьми: от ученых и писателей до режиссеров и предпринимателей. В былые времена у меня была долгая серия бесед на сайте Republic (ныне признанном СМИ-иноагентом): там выходили мои беседы с историком Борисом Колоницким и продюсером Сергеем Сельяновым, с режиссерами Алексеем Германом-младшим и Александром Хантом и историком Катрионой Келли, с журналистами Леонидом Парфеновым и Юрием Сапрыкиным, с историком Юрием Слезкиным и философом Александром Филипповым — и еще с очень и очень многими людьми. Ссылку давать не буду, но если вы погуглите, то легко найдете эти разговоры (хотя часть из них под пейволлом). В разное время я возвращался к этому сюжету. Для медиа Perito в прошлом году я делал интервью с историком и филологом Андреем Зориным, с сербским антропологом Марко Живковичем, с венгерскими политологами Балинтом Мадьяром и Балинтом Мадловичем. Для моего подкаста «Синий бархат» я делал интервью со множеством прекрасных и умных людей — от Михаила Ратгауза до группы АИГЕЛ. И вот тут я перехожу к сути — и к вопросу, который я хочу задать всем, кто меня читает. Мне очень бы хотелось продолжить заниматься этими интервью, тем более, что умных и глубоких людей в мире немало — и делать их не для какого-то медиа, а от себя. Но интервью — это время, силы, инфраструктура, подготовка и редактура. Поэтому хочу спросить: было бы вам интересно, чтобы такой проект появился и работал? И, второй вопрос, готовы вы были бы поддерживать донатами такой проект? Насколько это вас интересует? Пишите свои ответы у меня в комментариях, или пишите мне в личные сообщения — если хотите что то добавить или уточнить. Очень хочу узнать, что вы думаете. Всем заранее спасибо!

АукцЫон — Птица, 1993, 5/5 А война, ну, что война? Так заведено. 7 и 14 июня 1956 года с полигона Капустин Яр на ракете Р-1Е в космос отправлялись собаки Козявка и Альбина. Полеты были благополучны, животные выжили и вернулись. Врачи оба раза отмечали, что у собак была индивидуальная реакция на стресс. У одной в каждом из полетов был учащенный пульс, а у другой — более редкий. В остальном все было хорошо. Седьмой, седьмой, отвечай, седьмой, я тебя не слышу, Почему молчишь? На стресс и исторические времена все реагируют по-разному. Многие замирают, пораженные трагическими событиями. Или думают лишь о том, как выжить в годину перемен. Или погибают. А на кого-то в этот момент снисходит Божья благодать, и они создают свои самые важные работы. В грозовой первый год Первой мировой и обрушения старого мира Франц Кафка написал «Процесс». Сент-Экзюпери, перебравшись в 1940 году из оккупированной Франции в Нью-Йорк, пишет «Маленького принца». Группа «АукцЫон» в первый день августовского путча в 1991 году начинает создавать то, что позднее составит альбом «Птица», а закончит это делать за несколько дней до путча в октябре 1993 года. О, зона! Ожидает напряжённо Родниковая. Мир горит. Ну горит и ладно, а жизнь идёт. Такое ощущение от «Птицы» было всегда у меня — и это тот случай, когда оно ничего не стоит. Альбомы «АукцЫона» таковы, что у каждого в голове складывается свой образ и текст. Иногда пристаешь к одному берегу, порой — к другому. Подчас здесь становится страшно, как в конце песни «Глаза». А потом весело. Прятаться поздно, не прятаться поздно. С днем рождения! Но чаще здесь неизъяснимо грустно и больно; печаль светлая. Как будто тебя в детстве поцеловали перед сном в макушку — а ты в этот же момент остро ощутил, что этот момент больше никогда в жизни не повторится. И стало больно. Что ещё слушать у группы «АукцЫона»: Как я стал предателем (1989) — 5/5 Девушки поют (2007) — 3/5 Жопа (1990) — 4/5 #альбомы_кенотафа #сенников

И это все о нем — заголовки из номера журнала "Огонёк" посвященного 70-летию Сталина

С юности — я покинул Россию в 19 лет — мои политические взгляды остаются строгими и неизменными, как старая серая скала. Они классически, почти до банальности. Свобода слова, свобода искусства. Социальный или экономический строй идеального государства меня интересует мало. Желания мои весьма скромны. Портреты главы государства не должны размером превышать почтовую марку. Никаких пыток, никаких казней.

The fact that since my youth – I was 19 when I left Russia — my political creed has remained as bleak and changeless as an old gray rock. It is classical to the point of triteness. Freedom of speech, freedom of thought, freedom of art. The social or economic structure of the ideal state is of little concern to me. My desires are modest. Portraits of the head of the government should not exceed a postage stamp in size. No torture and no executions.

Из интервью журналу Playboy, 1964 г. #nabokov_quotes

Легендарная четверговая рубрика «Кенотафа» возвращается! Книжный опросник «Кенотафа» в этот раз заполнил кинокритик, журналист, историк кино Михаил Ратгауз. https://teletype.in/@thecenotaph/oprosnik-ratgauz #опросник_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. «Бочка, басс, колбасит соло, Бочка, басс, колбасит соло, Бочка, басс, колбасит соло, Колбасёр по пояс голый!» Над Сенной площадью гремит один из самых популярных дэнс-треков момента. «Бочка, басс, бочка, басс». Люди идут мимо ларька, к которому прикручен динамик, из него разносится трек XS Project. Темнеет. «Голый, голый, колбасёр». У ларька пританцовывает бездомный — слегка притапывает ногами, как будто топчет невидимую шапку, брошенную оземь. «А мне мама говорила, колбасёры — это сила». У метро стоит пара ментов — курят, смотрят на проходящих мимо людей. Бездомный привлекает их внимание, и они медленно выдвигаются в его сторону. «В эфире радио Р-р-р-рекорд». Позывные детства, которые можно было услышать в любой точке Петербурга: из проносящейся мимо машины, в маршрутке, в ларьке с шавермой. Быстрый ритм EDM, танцевальное техно, и все это зачастую под брендом «Колбасный цех». А его лицо — пожилой мужчина под псевдонимом МС Вспышкин. На короткое время он был одним из живых символов Петербурга — безбашенный дед, растворяющийся в танце, записывающий треки для «Колбасного цеха» с диджейским осколком группы «Никифоровна», выходящий на сцену в костюме Супермена и вообще дающий жару. «Шишки падают в лесу, Я иду на колбасу, Валидол лежит в лукошке, Поколбасимся немножко». МС Вспышкина на самом деле зовут Владимир Турков — его настоящее имя вообще является частью общего имиджа МС. Он блокадник, проживший в Ленинграде почти всю свою жизнь, работавший инженером в институте метрологии и бывший администратором рок-группы «Кочевники» (а клавишником в ней был другой постсоветский символ Петербурга — Михаил Боярский). Туркин — культурист-бодибилдер, основатель культуристского клуба еще в Ленинграде. А с 1990-х — растворяющийся в рейве человек, ведущий дискотеки. МС Вспышкин — народная звезда. Встретить его легче простого — хоть в метро, хоть проходя по Сенной или по Загородному. При этом он кажется немного нелепым — дед с огромной бородой, блокадник, а все время норовит пуститься в пляс под крики о «колбасе» и «голых бабах». Но это важная часть его очарования. Как и его внесценические действия — вроде пропаганды здорового образа жизни (что, конечно, кажется неожиданным от человека, ставшим лицом петербургских рейвов конца 90-х — начала 00-х). На встречу с губернатором Валентиной Матвиенко, где ему, в ряду прочих блокадников, вручали ключи от квартиры, он идет в своем неизменном прикиде: казаки, кожаные штаны с бахромой, черная футболка с капюшоном и изображением серпа и молота на рукаве, металлический обвес. Его ничего не смущает. И правильно, на самом деле. Меня он раздражал в те годы своей какой-то противоречивостью: что он забыл в этом дурацком выморочном мире, где «бочка, басс»; какой-то ярмарочный дед. Какое-то постоянное «меня прет, меня прет, потому что снег идет». Ноль мысли («мерри клизмас»), зато много движений. Зачем, для чего? Ретроспективно кажется, что этому отношению к жизни стоило бы поучиться. Отсутствию комплексов, отказу от стеснения и движению туда, куда хочется, — а не туда, куда гнут возраст и среда. Можно много говорить про пошлость и бессмысленность любого дэнс-движения, но в нем было много внутренней свободы. Люди, отправляющиеся танцевать тектоник на Дворцовую площадь или на Sensation во всем белом, отдающиеся стихии всем телом — все это был разговор про внутреннюю свободу, ведущийся в странной форме. Кто сказал «наркотики»? Ну конечно, они там были, о чем вообще речь, — но не в этом дело. А первый свободный танец, — без мысли и назидательно поднятого пальца, — это гораздо важнее. Летом 2011 года разбился в автокатастрофе Дмитрий Чеков (он же «Никифоровна» из их дуэта). В конце осени в метро умер и сам Владимир Туркин — ехал на хор блокадников, стало плохо с сердцем, не откачали. Так все и закончилось. Дальше — декабрь 2011 года, и со всеми остановками. «Давай, давай!» #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

​​Время расставаться с иллюзиями Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы», в котором пробует проследить за тем, как оказавшиеся по разные стороны границы русскоязычные люди в послереволюционные времена находили свой путь. Есть дурацкая вещь, которая приходит с возрастом: теперь вы на практике понимаете, что народные поговорки, мудрости, афоризмы действительно правдивы. Нет, вы, конечно, и до этого подозревали, что они не врут, но потом происходит в вашей жизни что-то такое, после чего только и остается сказать: «Будет день, будет и ночь». Или там — «Бог шельму метит». Наконец, можете сказать: «Где тонко, там и рвется». К концу 1920-х годов многим советским гражданам и российским эмигрантам пришлось понять, что снявши голову, по волосам не плачут. Ну или что разбитую чашку не склеить — хотя, кажется, в те годы этой поговорки еще не было. «Когда меня арестовывали в разных странах, то не прикрывались обманом. ГПУ же нагромождает путаницу и обманы. Мне было заявлено, что я еду в среду вечером. А захватили во вторник утром без вещей и необходимых лекарств». Это Троцкий пишет своему сыну Льву Седову о том, как его выслали из Москвы в Алма-Ату в январе 1928 года. По Москве расползаются слухи: люди пытались не дать выслать вождя, перекрывали железную дорогу, а самого Троцкого якобы на квартире арестовывало 12 чекистов. Слухи были недалеки от правды: в квартире Троцкого ГПУ ломало двери, а потом, уже на вокзале, пришлось поднять упирающегося политика и понести его на руках в поезд. Чекисты пыхтели, попердывали от натуги, но продолжали нести вождя. Сын кричал толпе людей: «Смотрите, не отворачивайтесь, несут товарища Троцкого!» Уносили, конечно, не только Троцкого — в ссылку отправляли целое поколение; пласт людей, веривших в революцию, но проигравших в жестокой внутрипартийной борьбе, которая шла в Кремле все 1920-е годы. Режим, имевший своим сердцем средневековую крепость, чувствовал себя как в осаде — и не мог еще со своими соратниками расправляться также, как и со всеми остальными. Но скоро будет пройдена и эта остановка: и ссыльные Радеки, Раковские и Мураловы окажутся на скамье подсудимых вместе с теми, кто выбрал «линию партии» и думал, что их это спасет. Лишь Троцкий — опять — будет обслужен Кремлем по особому разряду. Но ничего, в 1929 году Сталин наберется решимости и обрушится войной на деревню — не испугается. Пока Троцкий обживался в Алма-Ате, с иллюзиями пришлось расстаться и тем, кто, покинув Россию, грезил о скором возвращении туда — на штыках или после крушения режима. В конце апреля 1928 года в Брюсселе умирает генерал Петр Врангель, с именем которого в эмиграции многие связывали надежду на возможность вооруженной победы над большевиками. Конечно, к 1928 году уже и так было понятно, что шансов на это мало, но все же Врангель стоял во главе Русского общевоинского союза, самой массовой эмигрантской организации. Но смерть все представляет в ином свете. Врангель, то ли действительно заболевший туберкулезом, то ли отравленный советским агентом, скоропостижно умирает. «Правда» реагирует на следующий день маленькой заметкой на последней полосе, в которой подводит итоги так: «Врангель до последнего времени играл роль организатора жалких остатков белогвардейской военной силы за границей». В майском выпуске эмигрантской «Иллюстрированной России» — большой отчет о смерти и похоронах Врангеля, множество фотографий с прощания… Хоронили, конечно, не только генерала, но и надежду. А в толще жизни — и в Советской России, и за границей, — давно уже идет институционализация в новых условиях жизни. В октябре 1928 года в Праге проходит совещание российских общественных организаций по денационализации. Обсуждают насущный вопрос: что делать с тем, что русские дети забывают русский язык и культуру? В России же принят первый пятилетний план — и в него явно вписаны не только стройки коммунизма, но и образы будущего политического режима. Скоро с новой реальностью познакомятся все. А пока что готовятся. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Из выпуска эмигрантской газеты «Иллюстрированная Россия», апрель 1928 года