ЕГОР СЕННИКОВ

Прим. 21 Читаю шаргуновского «Катаева», и там жутковатый и неуютный лейтмотив судьбы героя, который меня поражал и в прилепинском «Есенине». Мы с вами, чего уж там, пережили за эти годы какое-то число событий, обернувшееся для нас человеческими потерями. Из нашей жизни друзья и знакомые либо сгинули, либо расстояние сделало невозможным или даже невыносимым общение — и физическое, и духовное. И в этом контексте меня поражает в судьбах катаевых и есениных, людей их поколения, что их знакомых просто убивали большевики. Были и те, кто уезжал да. Но какой-то заметный пласт людей в их жизни закончил свою жизнь в подвалах. В «Катаеве» ещё есть фрагмент как девушку-аристократку, в которую будущий писатель был влюблён, расстреляла одесская ЧК. И Катаев удивлялся: неужели она такая недоступная в прежней жизни просто раздевалась перед расстрелом при всех? Этот опыт пока в мою голову не вмещается. Или мне удаётся держать с ним дистанцию. Как, например, раньше не вмещалось, как вообще возможно было продолжать жить и дышать человеку, сложившемуся до 1914 года, в 1924-м, не говоря о дальнейших десятилетиях. Теперь вмещается, и с избытком — через край лезет. #простаков #примечания_на_кенотафе

​​Волчонок-1905: итоги На протяжении четырёх месяцев, с 13 июня по 27 сентября, каждые выходные мы погружались в атмосферу 1905 года. По субботам пять авторов – @stahlhelm, @SlovaConflicti, @sibwarnsk, @moya_rodina_primorsky_cry и @roytermotele, рассказывали о событиях Первой русской революции и вокруг неё: Петербург и Казань, Сибирь и Владивосток, палуба крейсера «Очаков» и «рабочие биржи» черты оседлости, международное обозрение и погромы в токийском парке Хибия. По воскресеньям же вслед за новостными сводками из революционного 1905-го наши читатели, прямо как подписчики журнала «Нива», знакомились с беллетристикой того же года. После единственной публикации в легендарном издании повесть Петра Гнедича «Волчонок» на протяжении 121 года ждала возвращения к читателю – и вот, дождалась на страницах нашего сайта. Цикл, длившийся 16 недель, завершён. Сайт – его архив. До встречи в новых приключениях! https://1905.pontvs.ru

Зима 1999/2000: Февральская жижа и белый лист В Петербурге Нева выходит из берегов, в Грозном продолжается война, подростки кормят тамагочи и мучаются из-за первой любви, пенсионеры выбирают между книгами и конфетами, компьютеры отказываются запускать Caesar III, а в Химках открывается первая российская IKEA. Где-то рядом меняется власть и начинается новая политическая эпоха — но внутри самой жизни всё устроено гораздо сложнее. В последнем тексте цикла «Времена года» Егор Сенников добирается до зимы 1999/2000 года — времени, когда все почему-то ждали от круглой цифры начала новой жизни. Не нашлось своего Евгения в Санкт-Петербурге 30 ноября 1999 года. Никто не сидел на статуе льва у дома Лобановых-Ростовских, не следил за тем, как Нева, вроде бы надежно удерживаемая гранитными берегами, вдруг вырвалась за эти границы и начала отвоевывать пространство у людей. Никто не тряс кулаком в сторону памятника основателя города, вздыбившего своего коня на Сенатской площади. Никто не следил за тем, как поднятый водой сор вплывает в окна первых этажей зданий, стоящих ближе к берегу. А жаль. Ведь то петербургское наводнение было одним из сильнейших в истории города — и природа решила, что этим аккордом можно здорово попрощаться с веком. Приближался миллениум, в газетах и по телевидению говорили о «проблеме-2000» и все уже выучили, что XX век вообще-то еще не заканчивается, но сама магия чисел была настолько сильной, что всех скорее занимало то, что теперь годы будут начинаться с цифры «2». Петербургскую школьницу Анастасию утром того дня выписали из больницы. Мама забирает ее и везет в «Макдональдс». Награда! «У меня — Happy Meal + молочно-шоколадный коктейль. В Happy Meal — игрушка Lego. Милый такой вампирчик из 13 деталей». И тут же следом: «А в Питере — наводнение. Ночью вода поднялась на 2,6 метра. Затопило метро (но далеко не всюду). Говорили, в 14 ч будет еще одно, но мы уже из города выехали. Кое-где даже электричество повырубали, по городу падают деревья. Ветер 10-и балльный». Стихия заберет жизни двух рыбаков, вышедших в Финский залив в тот день. Тело одного из них в тот же день выбросило на берег. Сильным ветром сорвало с якоря стоявшую на Неве копию старинного корабля и выбросило на набережную. Подтопило четыре станции метро. Вода проникла в подвалы Эрмитажа и Русского музея. И всё же это наводнение, хоть и сильное, но не чета тем, что оставили свой вечный след в русской литературе. Дело не только в том, что не нашлось Евгения (или Пушкина), но и в том, что природу человек смог себе подчинить гораздо сильнее, чем когда-нибудь раньше. И потому вместо практически божественного вмешательства в жизнь человека — скучные строчки из официальной прессы да заявления политиков: выделим средства, починим, откачаем, наладим. XX век — эпоха технологий и войн, невиданного бытового комфорта и массового насилия, удивительной радости и страшного горя. Он подходит к концу. Через несколько недель та же школьница будет сидеть в санатории в Сестрорецке — вместе с такими же подростками и учителем Сан Санычем. Тот погасит свет, зажжет свечи и в этом полумраке будет говорить о том, что уходящий век был жесток, полон революций и войн, отмечен расщеплением атома и созданием ядерного оружия… И всё же: «Мы входим в новую эру. Может быть новый век будет добрее…». Котенок плачет под дверью. Но у меня еще есть адреса, по которым… Сверкнет над русскими снегами богами расщепленный атом. Полюбил я кирпичный завод. Хоп-хей, хоп-хей. Так получилось теперь мы враги, лучше подруга в глаза мне не лги. Мы не приемлем рецепты так называемых объективных критиков России. Короче, базар такой, что была когда-то одна древняя богиня. В 15 лет я думала, что стану звездой в 17. Этой зимой уходящего в прошлое века и тысячелетия все ждут чего-то, что принесет с собой цифра «2». Кажется, надеются, что она означает что-то новое, а не повтор того, что уже было. ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ #сенников #времена_года_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Собрали в карточках интересные мысли Егора Сенникова, которыми он поделился в первом выпуске специального подкаста «Бесед о русских сериалов». Тут и о противопоставлении «СТС» и «ТНТ», и о взрослении героев «Бригады», и о том, чему научилась наша индустрия. Слушайте подкаст целиком, там столько всего, что даже и в десять карточек не влезет! В описании к подкасту добавили удобные таймкоды, чтобы точно не упустить момент, когда Егор вспоминает «Дальнобойщиков», «Школу» и «Слово пацана». До встречи завтра в Ровеснике!! 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩

КАК РАЗВИВАЛИСЬ РУССКИЕ СЕРИАЛЫ🤩ЕГОР СЕННИКОВ Начнем с истории. В специально подготовленной лекции куратор, писатель и кинокритик Егор Сенников кратко описал путь сериалов в России: от «Следствие ведут ЗнаТоКи» до «Вампиров средней полосы», от любви к «Санта-Барбаре» до очарования «Папиными дочками». О том, как мы пережили эпоху латиноамериканских новелл, научились снимать свои ситкомы, переняли опыт западных сценаристов, попытались экспортировать идеи за рубеж и, наконец, пришли к стриминговой революции — в первом выпуске подкаста. ВКЛЮЧАЙТЕ: Яндекс.Музыка, Телеграм, YouTube, Apple (скоро появится). 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩

Вышел-вышел-вышел!

Сомневаться, сомневаться и еще раз сомневаться Отряд партизан сидит где-то в горах, укрываясь от бомбардировок. Среди них — мужчина под сорок, который пристально вглядывается в скалы вокруг. И вдруг в пустой скалистой впадине он видит что-то невероятное. Там стоит музыкант с блестящим желтым инструментом — огромным тромбоном. Здесь, в боснийских горах, он кажется таким же неуместным, как белый цилиндр Пьера Безухова, приехавшего посмотреть на Бородинское сражение. Темные лесистые горы. Взрывы. И золото тромбона, нелепо блестящее среди камней. Эта встреча произошла во время войны в Югославии. Мариян Детони, югославский художник и график, идет поговорить с музыкантом и узнает, что тот — участник оркестра пожарных из Ливно: все музыканты вместе с инструментами ушли к партизанам в леса. Детони не мог пройти мимо такой детали — все его искусство было построено на внимании к мелочам: от рваных рубашек бедняков до позеленевших лиц ночных гуляк, которые едут на извозчике домой. Во время войны он начинает видеть галлюцинации — дает о себе знать истощение, усталость, голод. Сначала они его пугают, а затем начинают казаться интересным развлечением перед сном: он даже рад, когда перед глазами возникают невероятные образы. Он ложится на большой камень в лесу, закрывает глаза. Доносятся звуки падающих и взрывающихся авиабомб. Что ему снится? Жила-была страна — столь же невозможная, сколь и реальная. Эта страна родилась из идеалистических представлений мечтателей XIX века, из пламени мировой войны, из чувств национального пробуждения после падения в пропасть. И в этой стране сначала было очень много оптимизма. А еще в этой стране была группа художников, которые все подвергали сомнению. Мариян Детони был одним из них — участником творческой группы Zemlja, члены которой искали ответ на вопрос: если существует буржуазное искусство, то как должен художественно выражаться опыт других социальных групп — крестьян, рабочих, безработных? Огромной молчаливой массы населения, которая чаще всего выступает в роли этакого этнографического «Другого». И они искали пути. Детони, получивший в 1920-е блестящее образование, а позже — французскую стипендию для работы в Париже, последовательно отвергал возможности осесть на каком-нибудь тепленьком местечке с хорошей зарплатой. И выбирал искусство. Эти поиски привели его к графике. Он вовсе не был чужд цвету, о нет. Он блестяще умел с ним обращаться. Но в мрачном мире 1930-х, когда бушевал экономический кризис, а родная страна все больше превращалась в диктатуру, он учился поэтическому минимализму. Этакой суровости. А еще — пространственной организованности. Его графика одновременно напоминает острую социальную журналистику и поэзию. Лишние детали сведены к минимуму, а ритмично организованные черные и белые пятна наделены удивительной пластичностью. Свой метод он сначала отрабатывает в Югославии: переводит взгляд искусства с новой буржуазии, так озабоченной своей «европейскостью», на крестьян, рабочих и небогатых горожан. В графике он отказывается от цвета в пользу иной оптики — и родная страна вдруг выглядит совсем по-другому. Здесь нет плакатной бравурности, а обвинение не сводится к лозунгу — скорее это мрачная рефлексия о социальном напряжении городской жизни. А потом он едет в Париж — и оказывается, что этот метод подходит не только для Югославии. Во Франции он создает серию «Люди с Сены» — и перед нами тот же пластичный, предельно собранный мир докеров, рабочих и безработных. С берегов Сены Мариян увозит не виды Сакре-Кёр и Эйфелевой башни, а сосредоточенных, строгих людей, которые движутся по черно-белому городу. А создав эту форму, он тут же подвергает ее сомнению — и начинает двигаться к цвету и абстракции. Потому что нельзя ни на минуту останавливаться в своей рефлексии реальности. Доктор трясет Марияна за плечо. Пора просыпаться — колонна партизан уже начинает уходить. Художник встряхивается, сползает с камня — и бежит за однополчанами. #сенников #коврик_у_кенотафа

Кто в Петербурге — приходите в четверг, 1 октября в 19.30, вход за донат!

«Слон» Алана Кларка: VHS-показ с Никитой Смирновым и Егором Сенниковым Телевизионную карьеру британца Алана Кларка определяет движение от нормативного социального реализма к его предельной абстракции. Поздний «Слон» – фильм о Северной Ирландии и Смуте, в котором Кларк отказывается рассказывать что о Северной Ирландии, что о Смуте. Здесь вообще не говорят: речь уступает место маршрутам, жестам, дверям, коридорам. На этот раз на кассете будет не только фильм. Перед «Слоном» мы проиграем вступительное слово от Егора Сенникова, писателя и куратора кинопрограмм, исследователя творчества Алана Кларка. Показ проведет киновед, преподаватель СПбГИКиТ Никита Смирнов. книжный магазин P. S. двор арт-центра «Пушкинская-10» вход с Лиговского пр., 53

На закрытие издательства Individuum https://t.me/thecenotaph/2016 #вокруг_кенотафа

Мойка. 1947 год. Бумага, автолитография. Любимова Антонина Васильевна (1899-1983)

ПРЕДСТАВЛЯЕМ СПИКЕРОВ: ЕГОР СЕННИКОВ Начинаем рассказывать о людях, без которых беседы о сериалах и их месте в культуре были бы невозможны. Откроет наш фестиваль Егор Сенников — куратор программы документального кино Московского еврейского кинофестиваля, создатель телеграм-канала «ЕГОР СЕННИКОВ» и участник проекта «Кенотаф», автор книг «Расходящиеся тропы» и «Великие авантюры эпохи». Кого в разное время на экране представляли «обычным россиянином» и чья жизнь оставалась за кадром? Почему зрители искали порядок в криминальных историях, а опору — в небольших сообществах и камерных пространствах, вроде блока в общежитии или ресторанной кухни? И как менялись наши представления о себе от «Каменской» до «Слова пацана»? Уже через неделю на всех основных платформах выйдет подкаст, в ходе которого Егор попробует найти ответы на эти и другие вопросы. 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩

В день рождения Тимура Новикова публикуем выпуск 2001 года, посвященный обширной коллекции собственных портретов художника, написанных друзьями и коллегами, которые он собирал всю жизнь.

От «Крыма» до «Вены»: Эренбург и Троцкий в 1909 году Банка клея, обои, газета, газовый автомат. Из сора порой растут не только стихи, но и наша жизнь - и пошлые мелочи могут определить наше движение по ней на годы вперед. В новом тексте цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников рассказывает о двух похожих людях, которых одна венская осень развела в разные стороны, — и о том, как иногда судьбу определяют чужая безапелляционность, скучная работа и внезапное острое желание писать стихи. Металлический ящик, от чьей размеренной работы зависит жизнь в доме. На белой эмалированной панели — несколько стрелочек, показывающих давление. На самом ящике — золотая эмблема, на которой выведено название фирмы «Danubia». Молодой человек бросает в специальную щель монету — и машина оживает. Этот ящик — газовый автомат, который открывал подачу газа в квартиру только после оплаты: кинул монетку — можешь разжечь плиту или включить отопление. Такие устройства появились на рубеже XIX и XX веков и довольно быстро получили распространение в дешевых квартирах и рабочих районах Европы. Аппарат — прекрасное проявление духа времени, когда социальный прогресс и агрессивные методы извлечения прибыли шли рука об руку. Они появились вроде бы с благими намерениями — газовые компании не хотели газифицировать небогатые городские районы, не желая давать беднякам и рабочим газ в кредит. Но газ же нужен всем? Так пусть бедные платят сразу — в отличие от богатых, которые платят по договору по итогам месяца. Так появились газовые автоматы, которые поселились на кухнях многих европейских домов — от Лондона и Парижа до Варшавы и Вены. Мы, кстати, в Вене. На кухне в небольшой квартирке собралась целая семья — импозантный, но несколько осунувшийся отец семейства, его жена, двое детей, а также 18-летний взъерошенный молодой мужчина, который живет здесь гостем. Хотелось приготовить ужин и заварить чаю, но денег нет — и всё, что остается, — это с мрачным презрением смотреть на ненасытную щель газового автомата. Монету находит у себя гость — вытаскивает из кармана шестикрейцеровик. Внутри идет своя работа: монета передвигает специальное денежное колесико, открывается клапан подачи газа. И пока газ идет, счетчик неумолимо движет другое колесико, которое отмеряет объем газа согласно уплаченным деньгам. Когда оплаченный объем газа иссякнет, автомат снова замрет — и нужно будет снова искать монету. Но прямо сейчас вечер спасен. Обстановка скудная: хозяин дома живет беднее, чем многие рабочие, а единственная роскошь — стопки книг. Все ужинают и пьют горячий чай. Так проводил осенние вечера 1909 года Илья Эренбург — оказавшийся ненадолго жильцом в семье Льва Троцкого. Молодой партийный активист едет из Парижа в Вену с большими надеждами и смутным представлением о собственном будущем. Когда через несколько месяцев он двинется из столицы империи Габсбургов в Париж, то многое поймет — и про себя, и про тот активистский круг, в котором крутилась его жизнь с подросткового возраста. Тот самый круг, из-за которого он оказался в эмиграции — и будет взрослеть в Париже. ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ #улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

🤩«БЕСЕДЫ О РУССКИХ СЕРИАЛАХ» ПЕРВЫЙ ФЕСТИВАЛЬ О ГЛАВНОМ ЯВЛЕНИИ ЭКРАННОЙ КУЛЬТУРЫ XXI ВЕКА 🤩 За первую четверть XXI века российские сериалы прошли путь от адаптаций западных проектов до хитов, которые обсуждают все. Актеры становятся звездами, саундтреки набирают миллионы прослушиваний, реплики героев уходят в народ. Как это произошло и что сериалы рассказывают о нас? Разберемся с 1 октября по 7 ноября. Все события фестиваля будут бесплатными по предварительной регистрации. В программе — 8 офлайн-событий в баре «Ровесник» и 4 подкаста на основных платформах. Побеседуем об истории сериалов, ситкомах, роли кинокритиков и видеоэссе как самостоятельном жанре. А еще проверим знания на викторине «Кинофан» и послушаем стэндап о «Реальных пацанах». Кульминацией станет серия дебатов: о том, где сериалы лучше — у нас или на западе, — а также о главном сериале России. Финалом фестиваля станет вечеринка со специальными гостями. Среди участников — Егор Сенников, Павле, Николай Чумаков, Даулет Жанайдаров, Федор Папин, Аркадий Романов, Алина Герман, Соня Райзман, Никита Демченко, Иван Ковальчук, Егор Москвитин, Аля Александрова, Артем Ремизов, Ная Гусева, Евгений Ткачев, Николай Редькин, Максим Ершов и Сергей Кулешов. Программу, ссылки на регистрацию и выпуски подкастов будем публиковать в этом канале. Следите за обновлениями! Сайт фестиваля: besedyfest.ru Фестиваль организован артелью «Беседы» при поддержке «Ровесника» и Street Beat. 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩

2010-е: Пена дней Цикл Андрея Останина о десятых годах продолжается. И в новом тексте он подходит к теме важной, но недостаточно обсуждаемой — к пивной революции, которая свершилась у нас на глазах. Что можно разглядеть через дно пивного стакана? И зачем в него смотреть? В 2010 году в забытом арт-буфете на Пушкинской 10 в Петербурге большого выбора передо мной не стояло: на кране Васька тёмная или Васька светлая. Через десять лет, куда бы я не зашел, холодильник приводил потребительский инстинкт в состояние сходное с СДВГ - разноцветные этикетки невероятного дизайна разжигали детский запал и задвигали на дальний план цветастые фейерверки утреннего похмелья. Плохо помню, как менялся этот мир, как от «сиськи очка» и «холодного разливного» мы пришли к имперским стаутам и гозе в каждый дом. Ещё в первой половине десятилетия про крафтовую революцию стали писать забытые ныне или несколько раз сменившие свою идентичность хипстерские лайфстайл-медиа. Как пить, куда ходить, зачем платить заметные деньги за небольшие бутылки. Крафт казался частью элитарного потребления, но до чего же быстро всё поменялось. Пивные «бутики» появились на каждой окраинной станции метро и создали свой тип потребителя: матереющего мужичка, готового провести вечер за стойкой, обсуждая IBU, ABU и разные другие странные характеристики, в которых я слабо разбираюсь. Исчезнув с государственными запретами из рекламы, пиво будто бы куда прочнее вошло в нашу повседневность, сделав обряды своего потребления в чём-то даже более сложными. Причина ясна - циклы совпали, появление первых энтузиастов наложилось на 2014 год, падение рубля и рост цен на импорт. Помню, как в Хэратсе (эта сеть, кстати, любопытнейший российский феномен - основанная в Иркутске и названная в честь небольшого села, она разрослась в крупную международную франшизу) бармен за стойкой перерисовывал на доске стоимость пинты, увеличивая все цены в два раза. Капитал стал пересматривать приоритеты на выпавшей доске импортозамещения. Но одно дело просто придумать вместо «Гинесса» «Добрый Стаут», а другое - создать культуру, которая так глубоко пустила свои корни. Пивоварение кажется мне одним из главных успехов России десятых, о котором стоило бы говорить больше и с самых высоких трибун, но пока никто к этому не готов. Это связано не с абстрактным вредом здоровью - в конце концов, в стране получилось понизить градус, перейти с водки на пиво. Скорее с тем, что распитию пива свойственен некий антиинтеллектуализм. Пиво, в отличие от вина или водки, не располагает к тому, чтобы в момент потребления рефлексировать его процесс. Пиво - это про «попуститься», отключиться от мучительных и сложных процессов в голове, невротизации которая навязывается нашим веком. Эскапистская практика, вошедшая в нашу жизнь ровно в тот момент, когда в ней больше всего нуждались. Эпоха не располагает к дополнительному усложнению, жить и так сложно. Вот только пытливый русский ум всегда способен найти себе дополнительное испытание - оттуда и появившаяся повсеместно у сограждан квалификация пивного сомелье. Спасения ждать неоткуда, многообещавшая отечественная винная отрасль вряд ли в ближайшее время выйдет на массовый уровень. Положение наше тоже вряд ли поменяется. Завершать текст цитатой из одной из песен Харчикова я не хочу. #аркадия_и_беотия #останин

«Между вчера и завтра»: У меня еще есть адреса Все разбомбленные города похожи друг на друга. От города остается один лишь остов, скелет; в уцелевших руинах копошатся люди, которые надеются под грудами щебня отрыть свое (или чужое) добро; о стоявшем тут кинотеатре, церкви или магазине напоминают только опаленные пламенем уличные указатели. По одной такой улице, лишившейся любых уникальных черт, идет хорошо одетый мужчина. Он прибыл в Мюнхен из Швейцарии; впрочем, даже без этого уточнения легко понять, что этот господин Вторую мировую войну провел в каком-то благополучном месте. Как-то удалось ему сохранить и сытый вид, и добротное пальто. Он идет по городу, который значил для него так много, — и не может понять: действительно ли он вернулся на родные улицы или ему это все чудится? Фильм Харальда Брауна «Между вчера и завтра» (1947 год) — удивительный и редкий образец даже внутри недолго прожившего жанра Trümmerfilm («Фильма о руинах»), фильмы которого снимались прямо посреди полууничтоженных немецких городов. Дело тут вовсе не в том, что главный герой ходит по руинам, а вокруг него закручивается то ли детектив, то ли триллер. Мало ли руин? Твист заключается именно в возвращении — о таком сюжете снимали мало. О новом начале, которое рождается в крови, дерьме и пыли? Пожалуйста. О том, что призраки мрачного прошлого еще не растворились в тумане? Конечно. А что, если в этом прошлом были люди, которым пришлось бежать, — и теперь они стучат в наши уцелевшие немецкие двери? Об этом говорить не хотелось никому. В картине Брауна встреча тех, кто уехал из нацистской Германии, с теми, кто прожил под немецким небом все годы диктатуры, задрапирована детективным сюжетом с еврейским мотивом. Михаэль Ротт, некогда популярный карикатурист, сбежал из Мюнхена в 1938-м: после слишком острой карикатуры на нацистского бонзу за ним должно было прийти Гестапо. В тот же день в любимом им отеле погибает его подруга — еврейская актриса, а следом исчезают ее драгоценности. Про политическое преследование никто не знает, потому все решают, что Ротт украл украшения и донес на женщину. Но зритель в этом разбирается не сразу, а потому видит, что приехавшего на руины Ротта все обливают презрением. Он идет к старому профессору, надеясь найти в нем мудрого друга; тот лишь кричит на него, что он «понятия не имеет, как мы жили тут», и начинает патетически зачитывать имена своих студентов, писавших диссертации под его руководством: «Убит под Сталинградом… потерял ногу в Италии… арестован… погибла в бомбардировке». Бывшая возлюбленная давно выбрала другого. Ресторан некогда роскошного отеля теперь располагается в бывшем бассейне. В районе Одеонсплац прохожий может с печалью смотреть на руины Театинеркирхе. У памятника химику Либиху отбита голова. Самое странное в картине Брауна — это та интонация, та форма, в которой он сделан. Антинацистская по духу история выполнена средствами, характерными для немецкой мелодрамы времен Геббельса, — актеры играют так, будто сейчас в кадр влетит Марика Рёкк и запоет: Und was dann noch kommt, Mach dir nichts daraus. В этом, впрочем, нет ничего удивительного. И сам Браун, и все актеры этого фильма — вовсе не эмигранты, концертировавшие по частям Союзников, а популярные и легальные артисты Нацистской Германии; имена большинства из них можно найти в Gottbegnadeten-Liste, подписанном Геббельсом, где перечислялись «одобренные» режимом работники индустрии. Сменились декорации, режим и обстоятельства, но никак не избавиться от старого способа играть, да и показывать конфликты. В кадр влезают руины, инвалиды, хохочут щербатые дома, черные от копоти; но режиссер пытается набросить на все это кружевную салфеточку детективной мелодрамы. Главным неприятным персонажем в итоге и вовсе оказывается не нацист и уж тем более не люди, которые под нацистами жили, а какой-то доходяга из Цюриха, который уехал туда Бог знает почему — и черт знает отчего решил вернуться. Так выглядит беседа мертвецов. #сенников #рецензии_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Красные линии В 1965 году корейский режиссер Ли Ман Хи снял фильм «Семь женщин-военнопленных». И даже короткое описание фильма дает понять, что режиссер, снимая его в Южной Корее тех времен, шел на серьезный риск. Сюжет таков: Во время Корейской войны группа женщин оказывается в плену у северокорейцев. Три женщины — гражданские (одна из них проститутка, целенаправленно работающая только с американскими военными), другие — военные. Северокорейский разведывательный отряд конвоирует их. По дороге они встречают китайских солдат, которые пытаются изнасиловать пленниц. Северокорейский офицер и его солдаты вступают с китайцами в бой и убивает их, чтобы защитить южнокорейских женщин. После этого северяне понимают, что возвращение к своим почти наверняка означает наказание, и решают вместе с пленницами перейти на Юг. Ну вроде ничего такого, да? Как бы не так. В Южной Корее действовал (как действует и сегодня) Акт о национальной безопасности, согласно которому любому грозило наказание до семи лет тюрьмы за восхваление, пропаганду или поддержку деятельности «антигосударственной организации» (чаще всего имелась в виду Северная Корея и ее идеология). А в дополнение к этому закону существовали отдельные нормы о борьбе с коммунистической пропагандой и о том, как должна работать киноиндустрия. Негласные правила киноиндустрии в Корее требовали, чтобы северокорейский солдат в фильме не был слишком красивым, а его форма не казалась привлекательной. В целом, северянин в южнокорейском фильме мог либо гибнуть, либо осознавать ущербность своей идеологии и переходить на Юг. В декабре 1964 фильм Ли Ман Хи почти получил прокатное разрешение. Затем власти остановили процесс, прокуратура добилась изъятия пленки, а затем и ареста режиссера. В тюрьме он провел 40 суток. Ради спасения производства фильм пришлось фактически разрушить — полностью пересобрать и переписать, дав другое название. Новый фильм провалился; Самого Ли Ман Хи приговорили к году тюрьмы, но приговор фактически не стали приводить в исполнение. Прокуратура утверждала, что фильм Ли проповедует «сентиментальный национализм», предлагая увидеть в северокорейцах прежде всего таких же корейцев, а не только врагов; изображает южнокорейскую армию недостаточно способной защитить собственных граждан; чрезмерно возвышает северокорейских военнослужащих, которые спасают пленниц от насилия со стороны китайских солдат; и подчёркивает унижение и эксплуатацию корейских женщин в отношениях с американскими военными, способствуя антиамериканским настроениям. В защиту Ли Ман Хи выступил Ю Хён Мок, режиссёр «Бездомной пули» и один из главных классиков корейского кино. Весной 1965 года он публично заявил, что северокорейских солдат необходимо показывать живыми людьми, способными в том числе на сострадание. Прокуратура сочла саму эту формулировку похожей на северокорейскую пропаганду. Вскоре против Ю возбудили дело уже из-за его собственного экспериментального фильма «Пустой сон». На экране на несколько секунд появлялась обнажённая женщина, показанная со спины — и это стало формальным поводом для обвинения в непристойности, к которому добавили и нарушение антикоммунистического закона. В 1967 году Ю полностью оправдали по антикоммунистическому обвинению, но признали виновным в непристойности и назначили штраф; впрочем он смог его не платить. Самого Ли профессионально не уничтожили — он снимал и после этого, но стал одной из известных фигур, пострадавших от цензуры (но далеко не единственной, конечно).