Витриоль

Нынче поговаривают о типаже «фудкортниц», полтора же века назад людей заботили «воксальницы». Мы выше писали о воксалах — местах, где предавались танцам, флирту и наслажденью музыкой. Воксалы были знаковой составляющей светской жизни, попадая в переписки, новости, сплетни и даже стихи. Иногда атмосфера увесилетильных заведений толкала тонко чувствующие натуры на экзистенциальные переживания. Настоящая, как бы сейчас пошутили, «нетакуся» Авдотья Павловна Глинка, по-видимому, считала воксалы олицетворением тщетности бытия и прожигания жизни. В 1869 году поэтесса, не желавшая «с воксальницами знаться», посвятила Павловскому воксалу стихотворение, которым спешим поделиться с вами.

Вы чинно, молча, сложа руки, В собраньях будете сидеть И, жертвуя богине Скуки, С воксала в маскерад лететь… Именно Павловскому воксалу выпала особая роль — он стал одним из самых популярных и посещаемых гульбищ, причём его судьба оказалась неразрывно связана с первой русской железной дорогой. Когда австрийский инженер Франц фон Герстнер в 1836 году доказывал необходимость строительства Царскосельской железной дороги, он понимал: чтобы дорога окупалась, пассажиров нужно было привлекать не только в Царское Село, но и в более отдалённый Павловск. В своём пространном обосновании Герстнер обещал акционерам экономические выгоды, а публике — «новое Тиволи», то есть роскошный воксал с играми, танцами, угощением и свежим воздухом. Здоровье, писал он, есть первое благо, а петербуржцы как никто нуждаются в летнем отдыхе за городом. Так, романтический Павловский парк должен был стать магнитом для столичных жителей, а железная дорога — удобным способом туда добраться. Здание Павловского музыкального воксала построили рядом с конечной остановкой дороги. Поезда приходили к увеселительному заведению и отправлялись от него — точно так же, как сегодня автобусы приходят к торговым центрам. Само сооружение представляло собой полукружие протяжённостью 350 футов: круглый вестибюль, большой зал для балов, концертов и обедов, два зала поменьше, два зимних сада, а во флигелях — сорок гостиничных комнат для приезжих. Опоясывающая здание галерея предназначалась для летнего отдыха публики, а специальный проход соединял воксал с платформой. Слово «воксал» постепенно, но не сразу, перекочевало на железнодорожную станцию в Павловске, а затем и на все остальные станции русских дорог, превратившись в более звонкое «вокзал». Однако изначально это был именно сад удовольствий, место, куда ехали не ради поездки, а ради музыки, танцев, ужинов и романтических прогулок по парку. Павловский воксал принимал лучшую петербургскую публику, здесь играли знаменитые оркестры, а в 1850–1860-е годы гремели концерты, о которых мы расскажем отдельно. Сегодня от того воксала остались немногочисленные фрагменты архитектурного комплекса, погребённого под градом артиллерии во время Великой Отечественной войны. Будем считать, что традиция увеселительных заведений на железных дорогах жива хотя бы в названии. А подробнее об истории этого удивительного места можно узнать в спецпроекте, посвящённом Павловскому воксалу.

Смерть на рейве Некто Бельский, автор записок о Москве и москвичах, рассказал однажды историю, которая приключилась в воксале Петровского парк. Воксал тогда был местом модным, шумным и совершенно беспечным. И вот в один из таких вечеров, когда цыганский хор уже заводил публику своими дикими гармоническими воплями, в зале случилось происшествие. Пожилой господин, пришедший в воксал с женой и двумя дочерьми, во время плясовой песни вдруг покачнулся и без чувств грохнулся об пол. Жена заголосила, дочери бросились к отцу, толпа зашумела. Какой-то англичанин — чудак в долгополом сюртуке, который только что выделывал немыслимые танцевальные па — выхватил перочинный ножик и уже засучил умирающему рукав, чтобы пустить кровь. Но вмешался настоящий врач, взял пациента за пульс и тихо вынес мрачный вердикт. Воксал опустел в считанные секунды. Остались только полицейские да убитая горем семья. Бельский, покидая зал, всю дорогу размышлял о том, как быстро жизнь обрывается там, где только что кипел праздник. «Сегодня я здоров, а завтра бил мой час, — вспомнил он старые стихи, — мы пляшем над своей могилой». Видимо, только одному из слушателей пение цыган показалось слишком убедительным.

На гуляньях иль в воксалах лёгким зефиром летал В XVIII—XIX веках особую популярность среди искушённой публики начинают завоёвывать «воксалы» — новомодные увеселительные заведения, которые позже подарили железнодорожным станциям название вокзал. Важно заметить, что изначально воксал к железнодорожной станции не имел совершенно никакого отношения. А одно из первых упоминаний увеселительных садов в России связано с только устроенным фоксалом на Каменном острове в 1777 году. Но о петербургской жизни поговорим в следующий раз — сейчас о Москве. В 1837 году в московском Петровском парке открылся один из таких воксалов, представлявший собой здание с галереями, террасами, огромной танцевальной залой и множеством комнат для игр и чтения. За определённую плату посетитель получал доступ к театральным представлениям, концертам, балам, бильярду, ресторану и даже фейерверку — своего рода московский all inclusive. В «Московском наблюдателе» за 1837 год сообщалось, что архитектура воксала изящна и удобна, а танцевальная зала устроена в два света с нижними и верхними окнами, с шестнадцатью матовыми арками, канделябрами и пятнадцатью люстрами, причём общее количество свечей в здании достигало полутора тысяч. Для дамских игр предназначалась особая гостиная с фортепиано, китайскими маленькими бильярдами и «фортунками» — лотерейными ящиками, а библиотеку поместили на втором этаже, чтобы шум и тревога веселящегося общества не нарушали умственное пищеварение газетных и журнальных тружеников. Вход в воксал был доступен всем, однако в основном его посещали именно дворяне, купцы и иностранцы. Причём входная плата составляла 25 копеек серебром — сумма по тем временам немалая, так что удовольствие это было доступно далеко не всем. Тем не менее заведение быстро приобрело репутацию не просто модного, но и культурного центра: здесь 11 июля 1839 года состоялся первый публичный концерт десятилетнего Антона Рубинштейна, а впоследствии выступал сам Ференц Лист. Некто Богдан Ильич Бельский, восхищаясь воксалом, в своих записках отмечал, что он мог бы стать наравне с лучшими европейскими заведениями, если бы не два обстоятельства: малое количество хороших летних дней в Москве и обилие людей, «для которых за морем всё мило, а дома всё не по душе». К сожалению, к 1860–1870-м годам и воксал, и летний театр парка пришли в запустение. Территория была застроена дачами. Ресторан «Яр», открывшийся неподалёку, ещё какое-то время держал марку, но эпоха Петровского воксала безвозвратно уходила в прошлое, уступая место более практичным и демократичным формам отдыха.

Нам говорили: “Зачем вам столько места? Всё равно ваши этажерки дальше забора не улетят”. А через год мы уже летали над всей Москвой под колокольный звон сорока сороков.

Б. Россинский В начале XX столетия в России ширилось увлечение авиацией. Появлялось всё больше энтузиастов, привозилось или конструировалось всё больше моделей самолётов, и, наконец, всё больше москвичей и петербуржцев жадно наблюдало за полётами. Весной 1910 года от земли Ходынского поля оттолкнулись ввысь русские покорители небесного простора. Осенью прошлого года московскую публику уже радовали своими выступлениями иностранные воздухоплаватели Гюйо и Леганье. В мае 1910-го же года, по приглашению Московского воздухоплавательного общества, состоялись полёты одессита Сергея Уточкина на аэроплане «Фурман», которые, впрочем, не имели относительно большого успеха среди московской публики. В то время как аналогичные выступления в Санкт-Петербурге собрали 150 тысяч рублей, а в Киеве и Варшаве дали по 30 тысяч сбора, на Ходынском поле Уточкину за четыре полёта удалось собрать всего 14 тысяч рублей. В июне из школы Блерио во Франции в Москву вернулся Борис Россинский — первый авиатор, родившийся и выросший в Москве. Начиная с лета 1910 года воздухоплавание в Москве стало набирать обороты. Под руководством Уточкина и Россинского открываются первые школы воздухоплавателей. Участок на Ходынском поле вскоре был передан в пользование Московскому воздухоплавательному обществу. На нём возвели трибуны для публики, разметили взлётно-посадочные полосы, а затем практически стихийно начали расти ангары, скрывающие пока ещё хрупкие аппараты первопроходцев московского неба. Там же, на Ходынке, запустил свою деятельность авиастроительный завод «Dux», собирающий самолёты конструкции Фурмана. В том же году на базе Московского воздухоплавательного общества стала действовать школа подготовки офицеров-авиаторов, сначала под руководством Уточкина, а затем - Адама Габер-Влынского. Под руководством последнего офицеры необычайно быстро осваивали новую технику. Поэтому уже в 1911 году местные энтузиасты неба на соревнованиях выступали уже не только по части пилотирования, но и по бомбометанию в специально расчерченную на земле «корабельную палубу». Такие вот соревновательные дисциплины появились. Московское воздухоплавательное общество активно развивается за счёт средств, поступающих от членских взносов, частных пожертвований, доходов от платы за вход на состязания на Ходынском поле. Самые же крупные призы жертвовало Общество трамвая, регулярно выручавшее сверхприбыли по 30-35 тысяч рублей — благодаря плате за проезд москвичей на Ходынку в дни соревнований. Масштаб скачка, свершившегося в развитии отечественной авиации за 1910 год, фактурно иллюстрирует забавный факт: ещё 30 сентября 1909 года во всём мире насчитывалось всего 77 аэропланов, в том числе в Москве - три. А вот уже в конце 1910 года совершенно нормальным был случай, когда на товарной станции в Белокаменной оказался обнаружен бесхозный самолёт. В прессе сообщили, что разыскать владельца не удалось, и невостребованный самолёт решили продать с аукциона.

Русское общество сходит с ума по «кекуоку». Редакция «Витриоля»продолжает рассуждать о модных танцах. В прошлый раз речь шла о танце апашей, а сегодня настал черёд кекуока. Это потешное название — искажённое английское «cake walk» (прогулка с пирогом). Зародился танец в среде североамериканских негров во второй половине XIX века. Рабы на плантациях, подражая манерам белых хозяев и надевая их одежду (фраки, цилиндры, бальные платья), важно вышагивали по залу, приплясывая и подсмеиваясь. Пара, показавшая самую тонкую пародию, получала приз — ароматный пирог. Но на широкую арену танец вышел позднее — когда бродвейские антрепренёры смекнули, что в этом есть перспектива. Так кекуок перекочевал в комедийные сценки. А когда выяснилось, что дурачиться нравится всем, он стал захватывать и европейские танцевальные площадки. В 1902 году танец добрался и до России. С тех пор столичная публика принялась лихо плясать его в увеселительных садах, на скетингах и в артистических подвальчиках. Пресса оказалась возмущена беснующимися шалопаями, а консерваторы высказывали своё фи. Зато производители конфет оказались довольны — смешные танцевальные па так и просились на обёртки. Правила в этом гротескном танце несложные: корпус откинут назад, руки вытянуты вперёд, будто вы и правда несёте то самое блюдо с пирогом, а ноги выделывают немыслимые коленца в ритме быстрого марша. Музыкальный размер — 2/4. Проще говоря, вы танцуете пародию на собственную важную походку. Танец настолько прост и заразителен, что распространяется среди всех слоёв общества стремительнее, чем листовки политических провокаторов. Мода оказалась настолько заразительной, что проникла даже в «серьёзную» музыку. Кекуок зазвучал в фортепианном цикле Клода Дебюсси «Детский уголок» и в балете-пантомиме Игоря Стравинского «История солдата». Потешный променад с пирогом на несколько сезонов занял умы всей тусовочной публики. Видимо, человечеству просто необходимо иногда терять голову — понарошку, чтобы не сойти с ума по-настоящему.

При жизни его называли старцем, святым и шпионом. После смерти — развратником, магическим злодеем и чуть ли не серым кардиналом империи. Реальное положение дел, как всегда, куда прозаичнее. Григорий Распутин умел противостоять болезни наследника престола и очень неудачно выбирал знакомых. Но почему именно его образ раздули до размеров народной хтони? Кто подливал масла в огонь — газетчики, Дума, придворные или революционеры? И зачем всё это понадобилось тогда, когда страна и так трещала по швам? Этим вопросам посвящена лекция Артемия Пигарева. Совместно с проектом МэшРумТур он создал панораму квартиры Распутина с аутентичной атмосферой, потоптал дурацкие стереотипы и разложил по полочкам, что там на самом деле происходило. Побродить можно тут: https://roomtour.mash.ru/ Артемий прочитает лекцию прямо в той самой квартире. Он расскажет о том, как именно ковался распутинский миф — газетами, слухами, политической борьбой и чьими-то очень корыстными интересами. ✨ Музей-квартира Григория Распутина, Гороховая, 64 ✨ 22 апреля, 19:00 ✨ Запись по ссылке

Продолжаем мостить улицы Петербурга Ранее мы рассказывали о торцовом покрытии: удобном, но недолговечном. А сегодня поговорим о булыжном. Укладывать улицы камнем начали ещё при Петре I. Тогда дороги мостились вдоль домов на ширину около 1,5—1,8 метра, а средняя часть оставалась земляной, по ней двигались повозки с грузами и экипажи. Камер-юнкер Берхгольц заявлял, что мощённая аллея была необыкновенна по своей красоте и чистоте, в которой её содержат. Действительно, получалось красиво, хотя и работа была трудоёмкая. Сложность заключалась в доставке материалов: каждый житель должен был доставить в город 100 камней; на каждую въезжавшую повозку возлагался налог в 3 камня; на каждое судно — от 10 до 30 камней. В общем, пришло время собирать камни, особенно если не хотелось платить штраф согласно строгому указу. На самом деле, такие мостовые были не особенно удобны: лошади уставали, тряска была неимоверная, стоял грохот. Словом, ездить по булыжнику было довольно муторно, но по сравнению с грунтовкой, раскисающей в грязь после первого же дождя, булыжная мостовая — это светлое дерзание технической мысли. К тому же булыжник практически вечный, хотя и нуждается в регулярном ремонте. Что можно сказать о шуме во время езды? Поверьте, это совсем не преувеличение. Так, междупутье на рельсовом пути для конок было замощено булыжником вровень с головкой рельса, и реборды колёс часто катились прямо по булыжникам; весь вагон содрогался и дребезжал всеми своими расхлябанными частями. Разговаривать внутри вагона было совершенно невозможно от этого ужасного грохотанья. Что уж говорить о дилижансах, разъезжающих по таким мостовым. Вести беседы было не только невозможно, но и опасно, ведь ненароком можно было прикусить себе язык. Устройство булыжной мостовой требовало тяжёлого труда и времени. Мостовщики целый день на коленях с помощью мастерка и молотка прилаживали камни «тычком», а затем трамбовали. Точнее, технология была ещё сложнее. Булыжные мостовые, строившиеся по типовым правилам, представляли собой непростую конструкцию. Вначале требовалось грамотно выполнить основание, состоящее из песка, щебня и песчано-бетонной смеси. На него укладывали камни так, чтобы точки их соприкосновения создавали треугольник, жёсткую фигуру. Затем устраивали не размываемые дождями откосы, водоотводные лотки, колёсоотбойные тумбы (гранитные либо чугунные), защищавшие арки и углы зданий от колёс экипажей.

Христос Воскресе! Пасха полнится улыбками и чувством единения. В Российской империи значение этого праздника трудно переоценить — Пасха почиталась едва ли не первым торжеством. Множество деталей и мелочей придавали празднику невиданную живость. Если бы мы оказались в старом Петербурге, что бы мы увидели? В пасхальную ночь улицы города украшены гирляндами и флагами. Горит множество огней. Вереницы празднично одетых горожан направляются на службу. Церкви и соборы переполнены. А главное — огни Исаакия, которые по традиции зажигались на Пасху в ночи. Это одна из наиболее чарующих, но, увы, пока что утраченных деталей петербургского торжества. Итак, на Исаакиевском соборе, прорезая тьму, в пасхальную ночь пылают четыре гигантских факела. Ангелы со светильниками по углам храма неспроста на своём посту — они держат специальные светильники, которые и горят праздничным огнём. Это неизбежно завораживает и греет душу. Люди, которым не хватило места внутри окрестных храмов, стоят на улице в ожидании главного момента — крестного хода. И вот в сверкающих ризах выходят священники в сопровождении тех, кто несёт хоругви и высокие богослужебные свечи. После обхода доносится долгожданное «Христос Воскресе!» и многочисленная толпа радостно отвечает «Воистину Воскресе!». И лишь затем все начинают расходиться, стараясь донести зажжённые свечи домой. По пути шумно христосуются. Пасха началась!

Пасху невозможно представить без её главного символа — яйца. И обличий у него много: крашенки, писанки, малеванки, крапанки, шоколадные сюрпризы... Мы расскажем о, пожалуй, самом элегантном виде — о сувенирных яйчатах, произведениях фирмы Фаберже. Которые, между прочим, дарили не только императрицам.

Подходит к концу Вербная неделя — предпоследняя накануне Пасхи. Эти дни — знак приближающегося праздника. В Российской Империи, как и сейчас, на Вербной неделе проводились милые сердцам многих вербные базары, которые часто именовали лаконичным «Верба». В старом Петербурге традиционными местами базаров выступали Малая Конюшенная улица и Конногвардейский бульвар, которые в эти дни облачались в ряды многочисленных деревянных ларьков, бойкий торг шёл у Ямского рынка и на Васильевском острове. В Москве Верба традиционно проходила на Красной площади, на Смоленском рынке и россыпью в иных уголках города. Писатель Николай Телешов следующим образом описывал вербный торг в старой Москве:

«В оба эти дня Вербной недели – в пятницу и особенно в субботу – Красная площадь покрывалась народом... Одни покупают... другие только гуляют... третьи торгуют... «морскими жителями», самым ходким вербным товаром... Тёщины языки бывали... в большом спросе, как и «морские жители», как и маленькие обезьянки, сделанные из раскрашенной ваты... Девушки, студенты, гимназисты и всякие юнцы... прикалывали на булавках себе на грудь таких обезьянок... и весело бродили с ними...».

Тёщины языки, «морские жители» и прочие диковинки — это как раз те самые игрушки, что пользовались громадной популярностью. Скажем, «морские жители» (или «американские жители») представляли собой маленькие стеклянные пробирки с водой и с натянутой сверху тонкой резинкой (зачастую клочком от лопнувшего воздушного шара). Внутри пробирки размещался маленький чёртик из дутого стекла, либо синий, либо жёлтый, который при нажатии вертится и вьётся, спускается на дно и снова взвивается кверху. А вот тёщин язык — это пищалка, свёрнутая в спираль бумажная трубка, которую многие любители шалостей обожали пустить в лицо замешкавшемуся прохожему. Помимо них, торговали надувными свиньями, павлиньими перьями и всякими свистелками вроде «уйди-уйди» или «иерихонских труб». Да и чего на базарах только было не сыскать: певчие птицы, рыбки, черепахи; разнообразные открытки и безделушки, пасхальные игрушки и аппетитные коврижки, различные пищалки и, конечно же, сами вербные ветви, которые продавали пучками, перевязанными цветной бумагой. На Руси полагалось: верба обладает целебными свойствами. Наконец, в обилии пестрели воздушные шарики, предлагаемые публике целыми гроздями. Последний и наиболее масштабный торговый день приходился, как правило, на Вербное воскресенье. В этот радостный день на базарах разворачивались многочисленные игры, не лишённые азарта лотереи и благотворительные сборы. Не обходилось, впрочем, и без проказ: к примеру, случались розыгрыши карточек «неприличного» содержания, которыми приторговывали мальчишки. Вообще, вербные базары привлекали множество молодёжи и детворы, падкой до веселья и оживлённых сборищ. Взрослой публики неизменно было предостаточно. Все искали нечто милое, что можно подарить на Пасху друзьям и родным. Большая толпа, занятая поиском безделушек и милых вещичек, конечно, неизбежно становится манящей целью для снующих всюду карманников. Наконец, Вербное воскресенье — последний день городских увеселений до самой Пасхи. Ведь после этого дня начинается Страстная неделя, на которой уже не дозволялись развлечения. Тем с бо́льшим пылом веселились в эти вербные дни.

Уже сегодня нас ждёт действо https://t.me/kruchenyh/700

Купание краденого коня Криминальный мир дореволюционных столиц представлял из себя сложные иерархии и обладал собственным арго — специфичным наречием. В этом мире различные группы преступников вызывали к себе неодинаковое отношение. К примеру, совершенно не пользовались уважением конокрады. В провинции они были разнузданнее, и потому в деревнях за кражу лошади зачастую могли и убить, не церемонясь и не надеясь на правосудие (ведь кони — основа хозяйства). В столицах же подобное сложно было представить, однако конокрады вели дела активно, получая в ответ презрение даже со стороны других воров. Когда мы воображаем картину угона автомобиля в современном кино, то представляем, как авто уходит от погони, находя приют в неприметном гараже, где машину уже перекрашивают, меняя номера, резину и диски. Нечто подобное проворачивалось и при краже коней. Конокрадство — организованная система, в которой за определёнными группами преступников закреплены разные функции: «сводящие»непосредственные крали скакунов; перекупщики осуществляли сделки, а «прячущие», у которых иногда скапливалось немало украденных лошадей в ожидании безопасного момента для сбыта, тихо придерживали коней. Прячущие и перекупщики не только принимали меры, чтобы замести следы кражи и припрятать коней от их владельцев и полиции, но и прибегали к разнообразным уловкам, позволяющим выгоднее продать лошадей. Конокрады не только перебивали подковы у скакунов, но и перекрашивали им шерсть. Пожалуй, самое скандальное и абсурдное, что бытовало — надутие коней. Этим дивным методом пользовались как недобросовестные торговцы, так и конокрады (особенно из цыган и татар в южных губерниях) — с помощью вставленных в задний проход трубки и мехов (устройства для нагнетания воздуха) коня искусственно раздували. Воздух до поры удерживался затычкой, которая после сделки незаметно исчезала (а конь начинал «худеть») — так можно было и придать мнимой дородности старой лошади, и замаскировать украденное животное под другое, более крепкое. Дескать, ваш жеребец был плюгавый, а наш вон какой дородный и цвета другого. Ищите своего, а мы тут ни причём. Столь фантасмагоричные, но живые детали можно горстями черпать в дореволюционной прессе и русской литературе.

В XVIII и первой половине XIX столетий улицы Петербурга мостили в основном булыжниками, однако на окраинах продолжало практиковаться устройство дешёвых деревянных покрытий из досок и брёвен — пережиток старины. В XIX веке неоднократно поднимался вопрос о применении усовершенствованных мостовых. Булыжная мостовая была крепка, но оказывалась слишком грубой, тряской и шумной, хотя и долговечной. Одно время поверх такой мостовой укладывали специальные деревянные или каменные настилы, по которым катились колёса экипажей – так надеялись смягчить ход. Однако этот способ себя не оправдал. Поэтому стали изобретать новые виды мощения. И на помощь пришли торцы. В результате уже в XIX столетии на главных улицах мостовые чаще всего были торцовые, из шестигранных деревянных шашек, наложенных на деревянный или бетонный настил. Появились торцы в начале 1820-х гг., когда по предложению петербургского инженера Василия Петровича Гурьева, ими замостили в виде опыта два участка дороги: на Большой Морской улице у канцелярии генерал-губернатора и на Миллионной. Сам Гурьев назвал своё изобретение «фибро-вертикальным паркетом».

«Все дома по Невскому проспекту избавились от беспрестанного дрожания, которое повреждало их прочность. Жители успокоились от стуку, лошади ощутили новые силы и, не разбивая ног, возят теперь рысью большие тяжести. Экипажи сохраняются, а здоровье людей, особливо нежного пола, получило новый быт от приятной езды, которая была бы ещё приятнее, если бы при самом начале решились вымостить эту улицу как следует, на прочной и ровной подстилке»,

— писал В. П. Гурьев в своей работе «Об учреждении торцовых дорог и сухопутных пароходов в России посредством компании». Гурьев был лаконичен в своём вердикте: «Сама природа указала в России быть торцовым дорогам». Эксперимент удался, и торцевые мостовые пролегли чуть позже на Невском проспекте от Адмиралтейства до Фонтанки, а к началу XX века покрыли в центре города значительную часть улиц. Прохожие часто могли наблюдать, как мостовщики из напиленных «кругляшей» весьма искусно по шаблону вырубали шестигранники. Эти шестигранники скреплялись металлическими шпильками, сверху замазывались газовой смолой и посыпались крупным песком. Получавшийся уличный «паркет» был хорош во многих отношениях: идти по торцу мягко, лошади не разбивают на нём ноги, езда бесшумна. Технология строительства была такова: края дороги мостили булыжником, а между ними на просмолённый дощатый настил или бетонное основание выкладывали шашки-торцы, скрепляя их для прочности металлическими скобами и замазывая швы газовой смолой. За торцами, конечно, нужно было следить. Инженер Гурьев напутствовал:

«Надобно пресыщать горячею смолою со всех сторон сухие торцы, плотно друг к другу поставленные: тогда они не впустят воды, не разбухнут и сохранятся в своём первобытном виде. Всякий год, в жаркое лето, должно подсмоливать торцы по швам и по поверхности».

Но имело торцовое покрытие и недостатки: недолговечность и гигиена. Последнее связано с тем, что торцы впитывали навозную жижу и становились скользкими при длительных дождях и гололёде. Кроме того, торцовое покрытие всплывало, чуть случался обильный приток воды или наводнение. Поэтому торцы нужно было регулярно менять. Тем не менее «фибро-вертикальный паркет» во многом позволял сделать комфортное и довольно аккуратное покрытие городских улиц.

Погопаем? Обыкновенно, объясняя происхождение слова «гопник», многие начинают рассуждать о некой аббревиатуре ГОП — в одной версии это советское «Городское общежитие пролетариата», в другой — таинственное дореволюционное «Городское общество призрения» или даже «Государственное общество призора», которые-де располагались прямиком в знаменитой Большой Северной гостинице на Лиговке, где будто гнездилась местная шпана. Другие начинают рассуждать о слове «гоп», которое, мол, связано с прыганьем, обязательно сопряжённым с выкриком «гоп». Подчас даже приводят английский глагол to hop, который нечто подобное и обозначает. Правда, какая здесь связь, кроме филологической, не совсем ясно — видимо, невольная аналогия со словом «хулиганы», появившемся, как считается, благодаря банде ирландской семьи O’Hooligans. Однако странно думать, что подобной логикой пользовались в народе, нарекая гопников гопниками. Странно также связывать это слово и с упомянутым загадочным учреждением на Лиговском, которое словно хулиганский Китеж странствует во времени и пространстве, меняя состав слов, но сохраняя заветную аббревиатуру. Редакция «Витриоля» весьма скептично оценивает подобные гипотезы. Конечно, многие петербургские гопники немало времени проводили на Лиговке (однако этого недостаточно); конечно, некоторые гопники могли любить прыгать, выкрикивая слово «гоп» и держа в руках словарь английского языка… однако же, на наш взгляд, всё куда проще и интереснее. Мы много писали о маргинальных субъектах, общности которых становились субкультурой и образом жизни. В разное время их именовали по-разному: были они и турецкими «башибузуками» (буквально «сорвиголовы», так именовалась необузданная иррегулярная пехота), были они и французскими апашами (мода есть мода), и английскими хулиганами. Стали они и русскими гопниками. Вопрос происхождения слова «гопник» как будто легко снимается при лучшем знакомстве с темой. Криминальный мир дореволюционной России имел собственное арго — специфическое наречие, которое подчас именовали байковым языком. Сложился этот язык из многих компонентов: словечек каторжан, регионализмов, некоторых этнических привнесений, уличного просторечия и т.д. Хорошо известно, что в воровском языке бытовал глагол «гопать». Этот глагол зафиксирован в литературе середины XIX века. В брошюре, изданной в 1889 году типографией Императорской Академии наук, глагол приведён со следующим значением:

Гопать — шататься бесприютно по улицам, где ни попало.

Нетрудно сделать вывод о прямой связи гопания как образа действия (гопать) со словом гопник (то есть, тот, кто гопает). Как известно, гопники в разные времена и в разных городах как раз имеют обыкновение бесприютно шататься по улицам, иногда развлекая себя приставанием к прохожим. Так что, по нашему мнению, рассуждать о происхождении слова «гопник» стоит именно в этом направлении.

Мы любим говорить о городской жизни Петербурга. Но какой же большой город без рынка? Прогуляемся по торговым рядам и заодно подумаем, смогли бы вы вписаться в обстановку и не потерять деньги. 🍬 Главный универсам XIX века — Александровский рынок. Он занимал целый квартал между Садовой, Вознесенским, Фонтанкой и Малковым переулком. Здесь можно было купить всё — от офицерского мундира до иконы, от охотничьего ружья до подержанных плюшевых саков с аграмантами (это такие кружевные нашивки — для тех, кто не в курсе).  Особой статьёй стояли букинисты. Они торговали в неотапливаемых подвалах без единой вывески. Опознавательным знаком являлась только связка старых книг у входа. Спускаешься по узкой каменной лестнице, а там при керосиновой лампе сидит серьёзный человек, который ответит на любые вопросы и найдёт необходимое редкое издание.  Внутри рынка было три пассажа: Татарский, Еврейский и Садовый. А между ними — огромная площадь с часовней в центре. Здесь производилась особая торговля — толкучка и «вразвал». Товар мог лежать прямо на земле, и действовал принцип: каждый товар найдёт своего покупателя. Торговля шла по особым законам. Продавцы зазывали и даже хватали прохожих за руки. У каждого была своя прибаутка. Девушке кричали про плюшевые саки, студенту — про брюки из гвардейского сукна, «диагональ барона Штиглица». И обязательно с добавлением «-с» — «пожалуйте-с», «чего изволите-с?».  Цены заламывали втридорога, торговались до хрипоты. Опытный покупатель знал: назвал свою цену, развернулся и пошёл. Продавец догонит, уступит, ещё и сверху накинет.  Конечно, на рынке нужно было держать ухо востро, чтобы не остаться без штанов во время примерки:  «Чтобы обезопасить себя от воров, покупатель пускался на всякие уловки. Надо примерить пальто или пиджак, цена как будто сходная. Покупатель снимает с себя свою одежду, свёртывает её, кладёт на землю и становится на неё, чтобы воры не стянули, пока идёт примерка». А если воровали у самих торговцев, то все ближайшие лавочники бросались ловить вора, и пойманного били до полусмерти.  Здесь были и уличные мастера. Продавали свои услуги, например, «холодные» сапожники. У каждого через плечо висела сумка с инструментом и гвоздями, а главным орудием труда служила «ведьма» — палка с железной загнутой лапкой, на которую надевали сапог для починки. Чинили прямо на ходу, быстро и кое-как.  Между пассажами стояли ларьки с сайками, горячей колбасой, пирожками. Торговцы сбитнем носили на спине медный бак, обмотанный ватным одеялом, и разливали горячий напиток на патоке. Пирожники кричали: «С пылу с жару, пятачок за пару!» 🍬 Вот такой он был — старый петербургский рынок. Место, где проверялись на прочность кошельки и нервы. Так как думаете, смогли бы там не остаться в дураках?

Русские дороги развлечений Мы часто рассказываем о горках, на которых в зимнюю пору любили кататься русские люди. Но горки были не только ледяные, не только сезонные, но и с вагончиками, и с перепадом высот, и со сложными комплексами небольших железных дорог. В 1906 году по инициативе принца Александра Ольденбургского возле Народного дома императора Николая II, что примостился в тени крон Александровского парка (возле нынешней ст.м. Горьковская), была пущена для развлечения петербуржцев железная дорога. Миниатюрный паровозик, бравший около 12 лошадиных сил, купили в Нью-Йорке. К нему цеплялись три вагончика открытого типа, вместимостью каждый на 12 человек взрослых или 18 детей. Железнодорожное полотно, имевшее форму кольца, тянулось на 600 саженей (около 1280 м) и строилось местными инженерами и техниками. Очаровательная железная дорога принца Ольденбургского попала на фотографии и открытки, которые и сегодня радуют глаз уютными картинами. Забава не стояла на месте, и позднее тут развернулись весьма грандиозные американские (или русские) горки. Но это уже отдельная история. Из подобных мелочей был соткан старый Петербург.

Мы много пишем о быта, ведь то, что обозначено этим словом — сами детали жизни. То, что видят глаза, то, что можно потрогать, то, где человек пребывает и находит себя. История повседневности, история бытового наполнения жизни придаёт глубину самой истории как таковой, делая её глубже, точнее, интуитивно понятнее и чувственно осязаемее. Наш журнал пригласили в подборку творческих проектов, посвящённых истории быта, и мы с радостью согласились. Ведь чем больше интересных ракурсов, чем больше уютных мелочей, чем больше тонких рефлексий — тем лучше! А проекты все живые и интересные, поэтому горячо рекомендуем присоединиться!

🔑 Дорога к образованию, особенно к высшему, для девушки в XIX веке была непростой. Учёба в Цюрихе, потому что на родине двери университета для тебя закрыты. Нетопленые квартиры с тараканами на Выборгской стороне и чай с куском сыра на ужин, если повезёт. Касса взаимопомощи, революционные песнопения с преподавателями, поэтические вечера «Голубой лампы» и билеты в театр на последние деньги. Высшие женские курсы открывались, закрывались и вновь возобновляли работу. Кого-то хоронили до выпуска, а кто-то уезжал за границу и пугал местных сигаркой в зубах. Мы собрали самые выразительные образы студенток, без которых история женского образования в России выглядела бы иначе.

La danse apache В начале XX столетия в европейской моде то и дело вспыхивали огни артистизма и страсти, вплетённые в новые веяния. Веселящаяся молодёжь Belle Époque нередко отбрасывала классику и уходила в раж, игру и провокацию. Одним из полных страсти и драмы феноменов стал танец, обыгрывающий отношения уличной девушки и городского хулигана — апаша. Танец апаша зародился в среде парижских низов и быстро стал символом уличной романтики, связанной с бурными переживаниями и нотками опасности. В этом танце слились воедино театральность и элементы пантомимы, резкая пластика и контрасты. В кафешантанах и кабаре год от года всё чаще стали разыгрывать сценические миниатюры, изображающие жизнь преступного мира. Публике пришёлся по вкусу танец апашей, выступающий инсценировкой уличной ссоры между сутенёром и его возлюбленной. Танец, исполнявший театрализованный конфликт, не имел строгой хореографической формы: здесь царят импровизация, напряжённые паузы и пристальные взгляды, резкие движения и падения, рывки за руку и плечи, имитация пощёчин и броски. Мужчина-«апаш» демонстрирует грубую силу, доминирование, порывистость. Женщина ему отвечает коктейлем из страсти, сопротивления, провокации и уязвимости. Несмотря на внешнюю агрессивность, танец этот тонок. Он близок по выразительности к драматическому этюду и требует высокой координации и доверия между партнёрами. Что до музыки, то танец апашей часто исполняется под популярные городские мелодии, в том числе под французские вальсы и ранние формы танго. Подобное сочетание усиливало контраст между мелодичностью музыки и экспрессией движений. Танец апашей быстро и надолго обрёл шарм, сочетаясь с интересом к экзотике и декадансу. Он шёл рука об руку с элементами будто бы «уличного» гардероба, ярким макияжем и повальным увлечением образами апашей, которые активно тиражировались в театре, иллюстрациях и кинематографе. Танец соединил обаяние риска и романтический ореол «плохих ребят» и оставил след на формировании криминального романтизма. В России танец апашей обрёл заметную популярность в 1910-е годы, прежде всего в кабаре и варьете обеих столиц. Танец органично вписался в атмосферу Серебряного века — эпохи художественных экспериментов и интереса к декадентской эстетике. Элементы стиля проникли в театр, эстраду и даже в бытовую моду. Танец очаровывал дерзостью, современностью и флёром скандала.