PavloFly | SugarLova cf

Когда сад замолкает. 🤩очь была тёплой, но сад казался холодным. Тени от стеклянных арок ложились на дорожку, словно сломанные крылья. Павлов шагал медленно, руки в карманах пальто. Каждый шаг отзывался эхом — и этим эхом была она. — Лучше бы я никогда не встречал тебя, — выдохнул он в темноту. — Ты слабачка. Бежишь от того, что должно было быть нашим. Слова были горькими, как лекарство, но в них не было силы. Он пытался убедить себя, что ненавидит. Что всё — ошибка. Но, проходя мимо старой каменной скамьи, где когда-то её пальцы коснулись его ладони, Павлов остановился. И всё, чего он хотел в этот миг — снова ощутить прикосновение к её лицу. Хоть на секунду. Павлов замер. В свете фонаря на плитах сада блеснуло что-то влажное. Он наклонился — на полу лежала белая лента, пропитанная липким сиропом, словно кровью. Он сразу узнал её. Это был кусок её старого одеяния, того самого, в котором она приходила в сад. — Ты… — голос сорвался. — Даже здесь оставила след. Павлов поднял ленту. Пальцы слиплись от сладкой густоты. Сироп блестел, как янтарь, и напоминал ему то мгновение, когда она — дрожащая, упрямая — сорвала с себя путы и ушла прочь, не оглядываясь. — Слабачка… — повторил он, но теперь голос дрожал. — Убежать проще, чем остаться. Он прижал ленту к лицу. И понял: ненависти в нём нет. Только боль. И только желание — снова коснуться её кожи, снова услышать, как она шепчет его имя. Парень всё ещё сжимал в руке пропитанную сиропом ленту, когда лёгкий трепет воздуха заставил его поднять голову. В сумерках сада, между тускло освещёнными фонарями, вспыхнуло золотое движение. Бабочка. Крылья мерцали, словно отражали не закат, а собственный свет. Она кружила над цветами, медленно приближаясь к нему, и у Павлова перехватило дыхание. — Ты… — он едва слышно прошептал. Для других это была бы просто бабочка. Но он знал: эта заколка, сверкавшая в её волосах, всегда была её символом. Там, где появлялось это золото, была она. Сердце ударилось в груди болезненно резко. В груди поднималась злость, тоска, надежда. Всё сразу. — Возвращаешься, да?.. — его голос дрогнул. — Или я окончательно сошёл с ума? Бабочка закружила чуть ниже, описала светящийся круг — и вдруг мягко опустилась прямо на его нос. Павлов застыл. Ни вдохнуть, ни выдохнуть глубоко он не решался — будто любое движение могло её спугнуть. Сердце билось так громко, что казалось, золотое создание должно услышать его стук. — Опять… улетишь, да? — едва слышно прошептал он, боясь даже пошевелить губами. В памяти вспыхнуло то утро, когда она, дрожащая и упрямая, отстранилась от него и, не оборачиваясь, ушла из сада. Та же тяжесть — будто мир рушится в одну секунду. Он хотел поднять руку, но пальцы дрожали. «Если коснусь… исчезнет», — пронеслось в голове. И всё же он так сильно жаждал снова прикоснуться, хоть даже к этому призрачному её следу, что почти заплакал от собственного бессилия. Его пальцы невольно дотянулись к кулону на шее — сердечку, трещины на котором уже перевернули его символику. Он ощутил холод металла под пальцами, и цепочка сорвалась. Сердечко с глухим звоном упало на каменную плиту и раскололось на мелкие осколки. Павлов замер, глядя на развалившуюся память. — Всё… — прошептал он, почти шёпотом. — Всё кончено. Бабочка, словно понимая его боль, взлетела и закружила над его головой. Она была единственным напоминанием о том, что она всё ещё где-то рядом. И в этом кружении он ощутил тонкую надежду — что, несмотря на разбитое сердце и потерю прошлого, встреча с ней ещё возможна. — Павлов… — её голос дрожал, тихий и знакомый, как шелест листвы.