APORIA. архив

всем доброго времени суток! уже не веду канал, но хотелось объявить, что у меня есть места на английский язык. в моём активе подтверждённый С1 по системе IELTS, причём подтверждённый дважды. работаю с уровнями от абсолютного нуля, где мы будем строить фундамент, до B2, также имею опыт подготовки к локальным экзаменам+разбора структуры самого IELTS, в том числе могу предложить простую разговорную практику (speaking 7.0) писать в личные сообщения канала!

вступительный пост на случай, если я решу развивать канал! меня зовут бону, я радфем и бывшая активистка в этой сфере - поэтому большинство пришедшей сюда аудитории имеет схожие взгляды. на этом канале пишу в основном о языках, книгах, истории и прочих интересующих меня темах, воюю с запятаям; иногда несмешно шучу. intj so5 на фотокарточках из собирательного образа канала есть выжимки из постов, процитированные для понимания общей атмосферы. что тут можно почитать: • о каннибализме в английской литературе • символизм маяков • эволюция понятия лени • шекспировское «перерождение» • архетип femme fatale • подборка материалов для изучения латыни анонимные сообщения проголосовать за канал

из старого канала к вопросу о Платоне - к тексту прилагалось гс для контекста, но я его не перекину; понимайте так его знаменитую «прогрессивность» в отношении женщин на самом деле очень легко переоценить. да, он говорит, что женщины способны к тем же добродетелям, что и мужчины, но с неизменной оговоркой «во всём слабее». различие полов у платона мыслится как различие по степени, и иерархия от этого никуда не девается. если у тебя есть ресурс (женщины), глупо его не использовать — вот примерно так. женщин допускают к участию в общем деле, но не потому, что они автономные, а потому что полису так выгоднее. платон абсолютно не проблематизирует воспроизводство как поле власти. коммунализация женщин и детей как бы идея хорошая если её использовать в радфем контексте об общем образовании… но в контексте платона это странно, потому что для него решение проблемы частной собственности это в том числе устранение частных связей, но он очевидно определяет это с позиции управляющего, а не эксплуатируемого. контроль над репродукцией подаётся как благо для целого, но не рассматривается как форма насилия над конкретными телами. женщина фактически носитель функции воспроизводства, просто коллективизированной. любое общее благо которое проходит через принудительное управление женской репродукцией для нас подозрительно дальше чуть более имхо будет, но его недоверие к свидетельству тоже смущает. истина у платона не возникает из рассказа о пережитом, а постигается через диалектику, отвлечённую от частного опыта. для радфема же как раз принципиально, что угнетение женщин долгое время было невидимым именно потому, что считалось «частным», «телесным», «несущественным». платон, возможно и не желая того, воспроизводит уже извечную структуру о том что всё связанное с телом, домом, деторождением оказывается ниже порога философского знания. не случайно платоновская философия легла в основу традиции, которая столетиями считала философию делом мужчин, а женский опыт чем-то дофилософским. платон мыслит истину как нечто внеположное телу, времени и воспроизводству форма предшествует материи, идея предшествует практике, порядок предшествует жизни. а тело это всегда нечто вторичное, мутное, склонное к ошибке и нуждающееся в дисциплине. женское тело у платона не просто социально подчинено, а онтологически скептично что ли. не в бытовом смысле ака женщина хуже мужчины, а в более глубоком, тк телесность как таковая мыслится как проблема, и женская телесность соотв. как её концентрат, потому что она связана с рождением, изменчивостью, аффектом, смешением и тэдэ

Все роковые дамы могут прочитать следующие части (их много) с разборами и критикой тут - https://t.me/archefordementia

Публикую старые и новые текста на разную тему здесь: https://t.me/archefordementia

Данное решение я думала принять на протяжении долгого времени — завалы по учёбе, личные проблемы, включающие ментальные наряду с отсутствием возможности обратиться за профессиональной помощью вынуждали регулярно брать несогласованные перерывы в публикациях, провоцировали некачественную работу на канале и в итоге привели к тому, что я перестала получать удовольствие от своей деятельности. Совсем недавно я обещала новые форматы, но в итоге поняла, что и они не могут вызывать во мне прежнее желание вести канал, а пока он официально работает, мысли о необходимости публикаций часто отвлекают от моей основной занятости, и при этом не приносят никаких плодов. «Апория» заархивирована, с маленьким шансом на возвращение сюда же (другие проекты я планирую, но не в ближайшее время). Со мной всё ещё при необходимости можно связаться через личные сообщения канала Это был замечательный опыт, почти первый в своём роде опыт работы с материалами и взаимодействием с аудиторией. Не имею громких слов для прощаний, но желаю всем держать матушку радфем за руку и продолжать свой путь, каким бы тернистым он не был! 🤎

ИДЕИ ФРАНКФУРТСКОЙ ШКОЛЫ, часть I. Данные фотокарточки оформлены подписчицей, предложившей свою помощь в дизайне — @aulova, большое спасибо!🩶

«...королева "ходила лучше любой другой женщины во Франции, высоко держа голову с величием, которое выделяло её среди всего двора"». «Она была ангелом добра... Все добродетели были в её сердце: она была снисходительной, скромной, сострадательной, преданной». Из мемуаров Элизабет Виже-Лебрен. Сама Мария Антуанетта в 1783 году оказала давление на художественный истеблишмент Франции, чтобы её художница была избрана в члены Королевской академии живописи и скульптуры

Думаю, стоит сделать пару ремарок о формате канала Фотокарточки — материальная часть. Текстовые публикации без определенных хештегов — мои рефлексии, доведённые до более менее приличного вида, но при этом не менее субъективные, чем в их изначальном виде полуночных черновиков. Я переодически вытаскиваю их со второго канала, когда здесь уж совсем нечего выкладывать. В результате слишком часто меня неверно понимают, и это, не спорю, во многих случаях оправдано. Чаще всего у читательниц нет общего контекста, и они могут сделать неправильные выводы о моём мировоззрении в конкретных вопросах. Чтобы более не избегать этих конкретных вопросов, я решила, что буду публиковать ещё больше выдержек со второго канала — на случай, если вам интересны пасты любых видов. С ориентировкой на этот канал я привыкла писать только публицистски, поэтому надеюсь, что вам полюбятся и менее идеологичные размышления. Волнуюсь только о том, что таким образом лишаю смысла свой второй канал, но это — сущие мелочи Раз уж так, апория продвигается в новом направлении и оказывается привязана не только к историческим фактам, но и к моей личности и моему мнению. Посему приятно с вами познакомиться! Обращаться ко мне, когда хотите более конкретно послать нахуй, можно по псевдониму для интернет-деяткльности — Когнида. Я учу языки, и мои посты по большей части посвящены их анализу, происхожу из Центральной Азии, люблю Набокова и Чжан Айлин, являюсь фанаткой японской литературы и античной культуры — переодический неосознанный уклон в идеализм во мне этим и оправдан. Смотрю в основном аниме, хотя хорошими рецензиями канал не завален. Я радикальная феминистка, философски определяю себя как симпатизирующую негативной диалектике (обратите внимание, не как последовательницу), ценю плюрализм, и именно потому предлагаю своей аудитории просвещение в темы разного характера — их интерпретация в радфем контекст уже работает на ваше усмотрение Когда мне будет чем похвастаться в академических достижениях, думаю, сделаю новый пост-знакомство. Пока — так!

Так, нужно сеть за редакцию второй и третьей части публикаций о феномене Шерлока Холмса — почти готовый, можно сказать, текст, уже давно лежит в черновиках. А также собрать всё это в фотокарточки, не сбиваясь со счёта (пока что непосильная для меня задача. Вы об этом, возможно, догадывались, но почти у каждой публикации есть потерявшаяся в процессе работы фотокарточка). Напишите мне что нибудь хорошее, что ли, в качестве мотивации. Если мне переодически не напоминать, что меня читают и любят, я погружаюсь в молчанки

Но из этой правды часто делается вывод «не пытайся понять, просто прими факт моего существования и моей травмы, и этого достаточно». Так коммуникация сворачивается до простого подтверждения различий без попытки построить мост, без риска быть неправильно понятым, который необходим для контакта. И вот тут хочется вспомнить старую идею Гадамера о «слиянии горизонтов», согласно которой понимание происходит не тогда, когда я отказываюсь от своего горизонта и влезаю в чужой, и не тогда, когда я настаиваю на своём, а когда два горизонта встречаются, накладываются друг на друга и образуют новый, более широкий горизонт, в котором различия не стираются, но становятся частью общей картины. Это всегда риск, всегда открытость, всегда движение в неизвестность. Но альтернатива ему — мир, где каждый говорит на своём языке и никто никого не слышит, и этот мир, кажется, уже наступает, судя по тому, как устроены наши политические дискуссии.

Знаменитая «гипотеза Сепира—Уорфа» в её сильной версии гласит, что язык определяет мышление, то есть, мы мыслим ровно в тех границах, которые нам очерчивает родной язык, и за эти границы выйти не можем, потому что нет такого мыслительного инструмента, который не был бы уже языковым. Лингвистическая относительность, про которую я уже делала приблизительный пост — красивая идея, особенно если вспомнить, сколько крови выпила дискуссия о том, есть ли у эскимосов действительно сто слов для снега (нет, это лингвистический фольклор, но миф живучий). Проблема в том, что сильная версия этой гипотезы, будучи доведённой до логического конца, отменяет саму возможность перевода — если языки по-разному членят реальность, то никакой текст на одном языке не может быть адекватно передан на другом, мы всегда будем иметь дело с приблизительной имитацией, с насильственным втискиванием чужих смыслов в ложе родной грамматики. Ну а если это так, то и сама гипотеза Сепира—Уорфа, сформулированная на английском, не может быть адекватно понята ни на каком другом языке, включая, скажем, русский, на котором я сейчас пытаюсь её пересказать. Мы попадаем в ситуацию, где инструмент анализа подрывает собственные основания, и это было бы просто философским курьёзом, если бы на практике перевод не существовал и работал. Люди как-то понимают друг друга через границы языков, и это понимание, пусть неполное, позволяет строить империи, торговать, воевать, влюбляться и писать диссертации. Но если отойти от лингвистики в сторону культурной антропологии и посмотреть, как эта идея работает там, то увидим любопытный эффект. Исследователи, приезжающие в другие культуры, часто фиксируют наличие концептов, которые «непереводимы» — то есть для них нет прямых аналогов в западных языках. Это может быть индийское «дхарма», японское «ки» или русское «тоска» (которое Набоков мучительно объяснял англоязычным читателям как «ощущение томления и душевного страдания без ясной причины»). И вот эти «непереводимости» становятся предметом особого пиетета: считается, что через них можно прикоснуться к подлинной инаковости, к той самой сердцевине культуры, которая не поддаётся колонизации западными категориями. Но иногда пиетет перед инаковостью — это просто способ не давать себе труда пытаться понять. Объявляя концепт «непереводимым», мы как бы снимаем с себя ответственность за его освоение, помещаем его в витрину как диковинку и любуемся им на расстоянии, не рискуя вступать с ним в реальный диалог. Перевод в этом смысле всегда насилие, но насилие необходимое, потому что только через него мы можем узнать что-то о Другом, а не просто зафиксировать его экзотичность. Если же посмотреть на эту проблему через оптику теории коммуникации (а там свои демоны, от Шеннона до Лумана), то выяснится, что проблема перевода — это частный случай более общей проблемы понимания, которая существует даже между носителями одного языка. Мы никогда не передаём «смысл» в чистом виде, мы всегда передаём только сигналы, которые должны быть декодированы получателем на основе его собственного опыта и контекста, и успешность коммуникации — это всегда вопрос степени, а не бинарный выбор. Более того, понимание всегда диалогично: мы понимаем чужие слова, пропуская их через свои, отвечая на них, соглашаясь или споря, и в этом процессе рождается нечто третье, что не принадлежит ни одному из участников полностью. Утверждение о «непереводимости» — это способ остановить диалог, объявить его невозможным до начала, тогда как реальная работа понимания как раз и заключается в том, чтобы преодолевать эту невозможность каждый раз заново, не питая иллюзий о полном успехе, но и не капитулируя перед трудностями. Отсюда можно протянуть нить к современным политикам идентичности, где требование признания непереводимости своего опыта часто проявляется в «ты не поймёшь, потому что ты не проходил_а через это». И это в каком-то смысле правда — полное понимание невозможно, чужой опыт всегда дан нам только опосредованно.

Вопрос индивидуальности также встречается в её работах. Что делает каждого отдельного человека не просто экземпляром вида, а уникальной, неповторимой сущностью? Что именно в нас мы не можем передать другому, даже если откроем все дневники и расскажем все травмы? Кроме неповторимой истории, в каждом из нас, по Штайн, есть некая «личная нота», духовный почерк, который не выводится из общего набора качеств, а является источником всякого нашего развития. Здесь, мне кажется, Штайн показывает, что для того чтобы эмпатия была возможна, нам нужно не столько найти общее, сколько научиться уважать тьму иррационального несходства. Слово, которое она использует, — «непередаваемость» (noncommunicability). Я могу рассказать вам о себе всё, но это «всё» всё равно останется лишь моей интерпретацией, которую вы слушаете со стороны. Когда ей, уже ставшей кармелиткой, угрожали нацисты, Штайн написала папе римскому: «Не надо меня спасать, я должна пострадать за свой народ». В августе сорок второго, через несколько дней после того как голландские епископы выступили с протестом, её арестовали прямо в монастыре. На перроне в Эхте, ожидая отправки в Освенцим, она сказала своей спутнице: «Иди, это за наш народ. Иди, не бойся. Эта ночь — самая трудная, но за ней приходит рассвет». Возможно, конкретно этот эпизод миф, но вся её биография в контексте её же работ сильно меня тронула. Несмотря на то, что её идеи мне кажутся в каком-то смысле чересчур драматичными и идеалистическими, я чувствую, что не имею право на их критику. Как можно вместить в теорию эмпатии женщину, которая простила своих палачей ещё до того, как они завели её в газовую камеру? Её индивидуальность, её «личная нота» словно наполняет этот анализ изнутри, подрывая его сухие схемы. Можно ли эмпатировать к святости? И что важнее для философии, объяснить акт вчувствования или отчаянно попытаться его осуществить, когда от одного слова «Освенцим» перехватывает горло? Мне кажется, что в лице Штайн мы видим не просто теоретицу, но практика, которая заплатила за свою эмпатию страшную цену — и сделала это совершенно добровольно. Она пыталась доказать, что между нами всё-таки есть связующая нить, пусть и тонкая, и верила, что даже когда её собственное тело растворится в дыму крематория, эта нить, накинутая на каждого из нас, продолжит свою работу.

#aporia_narrative У вас тоже бывает странное, почти физическое чувство, когда стоишь в переполненной утренней электричке или сидишь в шумном кафе, смотришь на лица вокруг и вдруг ловишь себя на мысли: вот этот человек с кейсом, который только что зевнул, — у него внутри целая вселенная, которая никогда не станет моей, как бы я ни старалась? И речь не про банальное «люди разные», а про фундаментальное, зияющее различие, которое, кажется, невозможно преодолеть никаким сочувствием, потому что между мной и им — невидимая, но абсолютно непроницаемая стена из шкурки, из сознания, которое всегда остаётся моим и никогда — его. В начале двадцатого века немецкая философиня Эдит Штайн, которая была еврейкой по происхождению, приняла католицизм и закончила свой путь в газовой камере Освенцим, посвятила свою диссертацию как раз этой проблеме, проблеме «вчувствования», как тогда называли эмпатию. Она была ученицей Эдмунда Гуссерля. Представьте, ваша лучшая подруга говорит, что у неё умер брат. Вы видите её бледное лицо, сдавленный голос, вы можете обнять её, но вы никогда не ощутите его горе как своё, оно так и останется стоять между вами. Чтобы решить эту головоломку, Штайн строит сложную трёхступенчатую модель эмпатии. Первая ступень — это внезапное явление, переживание другого просто возникает перед вами как феномен, вы его регистрируете без какого-либо вашего участия. Вторая ступень — это момент наполнения, когда вы начинаете мысленно проигрывать его состояние, заполнять эту пустую форму своим опытом, приближаясь к тому, что чувствует он. И наконец, третья ступень — это объективация. Вы как бы выходите из этого состояния, отстраняетесь и теперь уже осознаёте, что его горе это его горе, а вы лишь поняли его, но не присвоили. «В пережитом мной неоригинальном опыте я чувствую себя сопровождаемой опытом другим, изначальным, — писала Штайн, — он не прожит мной, но взывает во мне». Именно этот парадоксальный жест (одновременно войти в чужую боль и выйти из неё) и есть, по Штайн, подлинная эмпатия. В понятии оригинального опыта отражается вся её трагическая судьба. Ведь Штайн не просто философиня в башне из слоновой кости, в 1915 году она бросила университет, чтобы стать сестрой милосердия Красного Креста в полевом госпитале в Моравии, где наблюдала агонию и смерть такой, какой её нельзя увидеть из профессорского кресла. Она выносила из горящих палаток тяжелораненых, проводила ночи у постели умирающих от сыпного тифа, и именно там теория столкнулась лицом к лицу с необходимостью практического сострадания. Этот опыт, наложившийся на талант гуссерлианского анализа, привёл её к выводу, что эмпатия есть краеугольный камень социальной онтологии. Только через признание того, что другой существует и страдает, формируется любое человеческое сообщество. Без этого мы не более чем агрегат монад, безликая толпа одиночек.

Ницше и его знаменитое «любовь к дальнему» из «Весёлой науки», которую сейчас так любят вытаскивать в контексте всяких этик будущего и постгуманизмов, хотя сам Фридрих вряд ли предполагал, что его афоризмы станут настольным чтением для координаторов благотворительных фондов.

«Брат мой, не любовь к ближнему советую я вам — я советую любовь к дальнему».

Сегодня это работает как легитимация любых форм активизма, направленных на абстрактные множества — спасение амазонских лесов, борьбу с глобальным потеплением, помощь детям Африки. Дальний — это безопасно, дальний не вторгается в твою жизнь с бытовыми требованиями, не пахнет, не просит денег на бутылку у перехода, не злится, когда ты не отвечаешь на сообщения. Дальний — это чистая этическая конструкция, объект безупречной заботы, потому что он никогда не предъявит тебе счёт за то, что ты сегодня предпочёл сериал вместо того, чтобы думать о его судьбе. Но Ницше, конечно, имел в виду не это, или, по крайней мере, не только это — его дальний это будущий человек, сверхчеловек, цель, ради которой нужно преодолевать себя и ближнего. Современный дискурс любви к дальнему (в его леволиберальной версии) предполагает, что мы должны жертвовать ближним (комфортом, ресурсами, временем) ради дальнего, но при этом сам дальний остаётся немым и безответным. То есть мы оказываемся в позиции дарителей, которые никогда не получат ответного дара, что по логике любого архаического общества делает нас либо богами, либо мертвецами. И вот тут хорошо бы вспомнить, что у Ницше любовь к дальнему — это ещё и любовь к тому, что в тебе самом есть будущее, к собственной воле к власти, к становлению. А мы сегодня проецируем это становление вовне, на других, и требуем от них, чтобы они стали носителями нашей мечты о лучшем мире — что, конечно, является формой символического насилия, потому что эти дальние (будущие поколения, вымирающие виды, абстрактные беженцы) не подписывались быть нашими спасителями от экзистенциальной скуки. Настоящая этическая позиция — это не любить дальнего вместо ближнего, а увидеть в ближнем ту же бездну, что и в дальнем, то есть признать, что каждый конкретный другой точно так же непостижим и требует работы понимания, как и абстрактное человечество. Иначе любовь к дальнему превращается в способ не любить никого конкретно, включая себя.