post-critique in a post-world
Open in Telegram
273
Subscribers
No data24 hours
No data7 days
No data30 days
Data loading in progress...
Similar Channels
No data
Any problems? Please refresh the page or contact our support manager.
Tags Cloud
Incoming and Outgoing Mentions
---
---
---
---
---
---
Attracting Subscribers
July '25
July '25
+84
in 0 channels
June '250
in 3 channels
Get PRO
May '25
+43
in 3 channels
Get PRO
April '250
in 0 channels
Get PRO
March '25
+80
in 0 channels
Get PRO
February '250
in 0 channels
Get PRO
January '25
+66
in 3 channels
Channel Posts
печальный рыцарь анти-мирской мысли, не сочинивший своей лодки, - это Ходасевичевский Муни:
"Каждое жизненное событие тяготило его и непременно каким то "другим концом" ударяло по нему. В конце концов, все явления жизни превращались для него в то, что он звал "неприятностями". Он жил в непрерывной цепи этих неприятностей. Чтобы их избежать, надо было как можно меньше соприкасаться к действительностью. Бывало, о чем ни расскажешь ему, что ни предложишь, -- он отвечал, морщась: "Ну, к чему это?" Он говорил, что ему противно и страшно "лить воду на мельницу действительности". Но всем, живущим без этого страха и отвращения, он завидовал. Однажды, осенней ночью, мы проходили мимо запертой Иверской часовни. На ступеньках сидели, стояли, лежали хромые, больные, нищие, расслабленные, кликуши. Муни сказал :
-- Знают, чего хотят. А ко мне, не к стихам, а ко мне самому, каков я есть, надо бы поставить эпиграф :
Другие дым, я тень от дыма,
Я всем завидую, кто дым.
Самая смерть его в шуме войны прошла незамеченной. Еще и теперь иногда меня спрашивают: "А где сейчас Муни? вы о нем ничего не знаете?"
Не лить воду на мельницу действительности, но методически, быть тенью от дыма ("полное дена-
турирование того, что носит имя «человек»?"), но не завидовать - с этого должна начаться немирская жизнь.
| 2 | (о не-мирской мысли продолжение два)
- модерному контрмодернизму (как объяснял Антуан Компаньон в Les Antimodernes: De Joseph de Maistre à Roland Barthes, если модерн лишается своей контры, - контра как то, что способно быть модерным в наибольшей степени, - то это уже не модерн) не хватало и не хватает предмета: что можно сделать больше быстрее и лучше, чем делают те силы, которые форсят модерн сегодня? Почему вообще эти силы — не наши собственные? Сегодня не это едва ли есть ответ. А без него — только жалкая «левая меланхолия», ностальгия по временам, когда в мире кому-то было поинтереснее;
- «Политика» большинства упомянутых авторов была лишь именем для некоторого остаточного отрицания существующего, но таким, которое еще предполагало, — все менее доверяя собственному предположению, — что возможно опереться на некие внутримировые рычаги, что у призыва не ходить тропами «капитализма» есть какое-то иное содержание, чем «не ходить путями мира»; иначе, что миссию обмирщения может выполнить кто-то существенно лучше, чем «капитализм»; что у «эмансипации» есть какой-то иной смысл, помимо смысла приведения всего к мировости мира;
- а там — бесконечная скука перетасовывания тел. В мире все уже есть, и есть в максимальной степени. Все «возможности» либо уже реализованы, либо не вызывают интереса (как в меме про Лимонова). Всякая «аффирмативная», «производительная» программа уже реализована. Какой-то Иной Политики уже не будет. Если бы могла быть — то уже была бы, по крайней мере ей можно было бы приписать хоть какие-то свойства. Ничего потаенного, несбывшегося. Никакой «грядущей демократии» и т.д.;
- остается, следовательно, некая «невозможная» позиция (для тех, кто не желает использовать «теологию» для борьбы с «современностью») — не прикрываясь никакой «политикой», восстать против мира, против всеобщего приведения всего к миру. Некий новый гностицизм, о котором размышлял Таубес (см. сборник From Cult to Culture, текст Notes on Surrealism. На эти размышления в статье Antinomian Narrations, Antenomian Intimations ссылался Alex Dubilet). Этому гностицизму придется столкнуться с «таубесовской» проблемой: где в модерной «коперниканской» вселенной найти опору для чего-то, что позволит представить «мир» как некое единство, противополагаемое некоему не-мирскому началу. Как вообще стало возможно нечто такое, как мир, от которого теперь надо куда-то себя деть? (в той же анти-мирской мысли Анри ответа я не нашел: кто-то дурной утаивает жизнь за злокачественным декорумом мира.) Уверен, что она как-то решается, за этим хочется следить и в этом хочется участвовать. | 191 |
| 3 | (о не-мирской мысли продолжение раз)
- по существу (т.е. за исключением настаивания на некоей виртуальной дополнительности по отношению к «социальности», без которой, как пояснят нам диалектики, порядок не сможет функционировать и двуногие будут страдать) левые могли противопоставить нынешнему миру только некие разновидности волюнтаризма, мол, мы еще больше и лучше будем им управлять. Хорошо, согласен, управляйте, но какая-то особая мысль и радикальность для такого совершенно излишни. Разве что вы только не начнете подлаживать мысль под нужды управления миром, но это и есть форма избавления от мысли. в общем, за реальность здесь признается тот же круг вещей, что и признан «капиталом»;
- отсюда — восстание (и привлекательность) «теологии», по крайней мере той («радикальная ортодоксия)», которая тематизирует «секулярность» как некий теологический отброс, негодный уже ни для чего, как его ни пересобирай. Обеспокоенные этим восстанием некоторые левые пытались доказать, что на самом деле-де нам мешает… остаточная (полит.) теология (много кто, и тот же Агамбен, и Роберто Эспозито, и Сол Ньюмэн)! Не всегда эти доказательства были безыинтересны, но идеи о том, как избавиться от этой теологии, были настолько неопределенными, что ставили под сомнение всю эту оптику;
- попытки же подружиться с теологией или, точнее, изъять ее «субверсивное ядро», доступное-де ТОЛЬКО «материалистической диалектике» — вызванные же той же нужной в дистанцировании от слишком липкой материи «современного мира» — оборачивались производством чего-то настолько стерильного, что никто в это не мог поверить всерьез или тем более «бороться». Нужно якобы поверить, что «Он стал человеком», а потом вытанцовывать некую «политику» «расколотого абсолюта». Кому и зачем — вопрос риторический; | 178 |
| 4 | О не-мирской мысли
Несколько промежуточных соображений к выложенному давеча Карнапом (здесь и здесь):
Т.к. на чаемый текст размеров больше нескольких постов в тг я не сподоблюсь, видимо, еще сколько-то/много месяцев, вчерне сформулирую, что мне кажется важным в, так сказать, не-мирской мысли, с которой я увы знаком пока что шапочно. Важным это видится потому, что к чему-то очень близкому, но куда более размытому, я подобрался своими случайными путями, где, пользуясь теологической аналогией, в своей сущности эта не-мирская мысль мною познана не была, но все указывало на необходимость ее существования.
мама они ответят за все и вот как я это вижу
вот, в общем, список тех полит-/теолого-/философских пробуксовок, забуксовав в которых мне предстала необходимость чего-то вроде неполитической контр-мирской мысли (понятно, что есть и другие пробуксовки и другие источники, я говорю о своих, т.к. занимался я почти исключительно полит-философской и т.н. полит-теологической мыслью):
- т.н. «поворот к политическому» во французской мысли (Лефор, Касториадис, Рансьер, Бадью и т.д.), о котором я писал будучи в маге, был уже поворотом к «теологическому» — по многим причинам, но указать здесь стоит хотя бы эту странную «дополнительность» и «избыточность» политики к «социальному» (чем не мирской град?), необходимость которой ничем теоретически и «политически» в профанном смысле не обеспечена;
- неспособность продолжать «радикализацию» мысли и политики через ту или иную верность тому или иному освобождению: попытки вырвать что-то из лап «неолиберализма» коллапсируют в формы антимодернизма, в жалкие потуги заколдовать профанированный капиталом мир обратно; в левую этику/политику проникла та разновидность нормативности, которая продолжала называть себя радикальностью, эмансипаторностью и проч. и которая опять не могла разучиться ничем по ту сторону капитала/секуляризации/эмансипации, но именно такое вынесение себя вовне и требовалось, чтобы критиковать якобы зашедшее не туда, неправильное «освобождение»;
- необеспеченность «внешним» полюсом и между тем устремлённость к нему бросала тень на кодирование проблемы в политических терминах. (что-то из этого я очень плохо, грубо и в полупонимании пытался рассказать в предисловии к «Истинной жизни», стыдном для меня тексте, но все-таки не бесполезном в плане моих ранних попыток сформулировать проблему), на оппозицию неолиберализм/капитализм vs. «политика» (будь как Событие/несогласие, будь то как ускользание/желание). Далеко здесь ходить не надо: натужность такого кодирования очевидно уже у Агамбена, у которого, в общем, сама «мирскость мира» становится проблемой, а не та или иная конфигурация мирскости. Другое дело, он большой путаник, и у него проблемой выступает то слишком большая зараженность «мира» «теологией» (в виде «ойкономии», например), то, огрубляя, утрата дистанции к миру, которая обеспечивалось теми или иными формами христианства;
(продолжение следует) | 195 |
| 5 | Хотя я взялся переводить Стиглера (да-да, первая книга на русском), упустив тем самым Мишеля Анри, горя я хлебаю с ним поболее, чем если б то был второй, хотя как знать. Оба монотонны и как будто нарочито неироничны.
Хочется попозже написать о них обоих, и как они вообще у меня сошлись, но пока за неимением времени буду кидать сюда доставляющие цитатки. Первым идет не переводимый мной по формальному поводу, - хотя когда-нибудь может, - Анри, с его невидимой из космических иллюминаторов имманентной Жизнью:
"Человеческое состояние [la condition humaine], далекое от какой бы то ни было автономии, состоит в этом внутреннем отношении к Богу, существует лишь в нем и объясняется исключительно через него. Вот что означает эта не-взаимность: имманентность абсолютной Жизни в каждом живущем. Жизни, которая одна способна дать себе жизнь и, следовательно, наделить ею всех живущих. Эту всемогущую жизнь Христос называет Отцом. Вот почему он говорит людям: «один у вас Отец, Который на небесах». «На небесах», конечно же, не означает — в межзвездных пространствах, в астрофизической вселенной, исследуемой космонавтами, которые, глядя на ее из иллюминаторов своего корабля, не увидали Бога. «На небесах» значит: в невидимой жизни, в которой жительствуют все живущие, в которой они сами, как и эта жизнь, остаются невидимы".
Paroles du Christ | 1 057 |
| 6 | Причем что обо всех этих попытках выпутаться, вырваться (или правильно войти в) из настоящего, назначить врага в той или иной мере думали не только я, меня окружавшие и Шило (у которого, кстати, недавно вышел отличный посткритический трек, но цитирую я предвоенное "Сердце Майора")
Как было, уже долго было и заебло/ Теперь кому-то надо снулить табло/ Ходу истории необходим пендаль/ И я пробью нормкорный крендель …. Нахуя нам мир, где человеку плохо?/ Ни на хуя не нужен он, мы же не лохи
(за тем исключением, что я-то как раз никаких пендалей не хотел, и занимала меня некая наука о том, что можно делать, не выходя из комнаты, наука о настоящем)
,
но и «верхние орки», цитируя Э.Н. Они-то на пендаль не поскупились.
вопрос о том, что в самом деле из этого еще не прошло, а что разрешилось пендалем, - не праздный, и что-то наспех выдавать на него я не стану. отчасти сам канал я завел для того, чтобы на него по мере сил отвечать. и как-нибудь буду. | 639 |
| 7 | О «предвоенном», о скуке
(перезалил, т.к. не тг не давал править)
Есть некое желание изобретать «предвоенное время», которое не извиняет даже честное, насколько возможно, признание его уродства. Но в настаивании на его уродстве есть другая опасность, которую я не могу избежать: если жил уродливо, а стало иначе, то кого и что благодарить? И как бы понятно кого и что. Но к черту такие благодарности, которые равнозначны признанию, что человеческая сволочь питается трупами, которые выступают материалом для перестройки «смысловых пространств». (другое дело, что верное глазение на труп как единственное этическое решение было бы унижением жизни, обречение ее на вечный траур и стыд; но ведь еще одно другое дело в том, что жизнь сама может быть свинством, по крайней мере пока она каким-то образом не докажет обратное и т.д.)
Лучше так: менее уродливо не стало, но того уродства больше нет, и можно проводить время, его реконструируя, чтобы ему не пропасть, а заставить помочь разрешить нынешнее. я как-то уже о нем писал в фб, но хочется больших подробностей. И может быть, кто-то накидает здесь своих.
Мои такие (список я буду пополнять):
все, о чем я не смог (а где-то смог, в связи, правда, довольно архивной темой послевоенных немецкоязычных дебатов о поломке модерного времени) написать, касалось изобретения возможностей жить без "будущего" и в некотором противоречии с этим - без идеи неких еще кем-то утаиваемых от нас "возможностей". Больше, чем есть, не будет, надо только правильно все это, скажем, "завершить". Что можно делать в этом тягучем, скомканном настоящем? Есть в нем некая "задача"? Это настоящее, само по себе полное достоинств, думал я, отравляет наша привязанность к будущему, старые поломанные темпоральные машины, заражающие нас обещанием некоего "события", "высвобождения" и прочих форм восполнения некой недостачи — поскольку они еще на месте, думал я, наш опыт ломается, что бы это ни значило, все предстает либо мусором, либо руиной. Как ни переворачивай и не передвигай. Уродство.
Связанный с этим аффект - раздражение от всего того, что предлагает некое «политическое решение». Будто есть какой-то недобитый враг или какие-то неиспользованные политические возможности (кроме очень конкретной диктатуры, но эти ребята были не об этом). Стремительное наводнение рос. академии «активистским» на американский манер стилем. Такой активизм посреди скуки и руин: а давайте, наконец, дадим кому-то голос и отнимем у других, вот будет потеха. Как будто у нас есть хоть какое-то полномочия распределять доли реальности, ага. Но сейчас вспоминаю с умилением. А тогда было уродством.
Стремление найти инструмент для поднятия себя над тяжестью застопорившейся реальности, не уступать миру, сговорившемуся со смертью. Ревизия этих инструментов, подозрение, что всякий предложенный инструмент замешан в бедствии (не)происходящего. Кто-то пинал чучело «человека», кто-то «неолиберализма», кто-то «теологии». Я предпочитал пинать, прости господи, «секулярность». Надо, мол, подружиться с призраками «теологии», дать им продышаться, а потом на покой. (а может я до сих пор думаю, что я думал в правильном ключе, но в этом мне не разобраться.) Потому что оставлять тот отброс, каким является мир сей, наедине с собой, никак нельзя, о чем вполне
секулярная Арендт писала в Вита Актива. И это тоже уродство, назначение случайных врагов и скука, когда враг себя не проявляет. | 636 |
| 8 | Избегая пересказа статьи Анатолия Рясова и даже не касаясь как бы центральной здесь гендерной проблематики, таки хочу сделать маленькую ремарку:
Когда один радикализм порицает другой за вырождение в «эзотерическую деятельность, подменяющую политическую борьбу», я не могу и так сказать не хочу избавиться от мысли, что решением их мнимого противоречия была бы эзотерическая деятельность без утайки, которая не вырождалась бы в политическую борьбу.
Весь вопрос в том, каким образом мы можем участвовать в чем-то реальном: именем для такого реального до недавних пор оставалась «политика» как имя того, что способно универсализировать опыт индивида. Автор хоть и намекает в фб-шном автокомментарии, что в своем тексте пытается нарушить «табу на трансцендентность», но сам же не совершает финального движения, изображая фигуру изгоя-Жене как фигуру политической трансгрессии. Претензия на политический радикализм остается жестом хорошего тона, «компромиссом», «связанны[м] с социальной интеграцией».
В общем, «эзотеризм» батлеровских практик, в котором он оные упрекает (типа, их политическая неэффективность), следовало бы соединить с мнимым политизмом автора статьи. И пусть будет, что будет. Хотелось бы для разнообразия посмотреть на мир, где автор-радикал отнюдь не из соображений безопасности приговаривал бы в конце текста: Боже, сделай так, чтобы у моего текста/позиции не было бы никаких политических эффектов!
"Возникает мысль, что за пределами, в стороне от и вовне политических требований, боли и отрицания, мы также можем (или, скорее, даже можем) различить желание еще большего вероотступничества, разрыва не только с полицией или великим фарсом власти, но, шире, с политикой, политическим и какими-либо политическими мерами (policies)"
(Laurent Dubreuil, The Refusal of Politics)
chrome-extension://efaidnbmnnnibpcajpcglclefindmkaj/https://www.nlobooks.ru/upload/iblock/fc2/kidw51vu08jpiov83xa7cjdsm6m922vi/159-NZ-Ryasov.pdf | 1 379 |
| 9 |  +1Два примера взаимодействия с переводчиком/внештатным редактором: бро и не бро. (я удалил все имена, цель не в изобличении конкретных людей, а демонстрации того, как должно и не должно быть). Второй пример - собственно Библиороссика (мое письмо было переадресовано другому сотруднику издательства). Как говорится, вот и думайте, как мы хотим, что б было: | 581 |
| 10 |  No text... | 484 |
| 11 | Добавлю сюда про качество полученного на выходе продукта:
Листая пдф книги Дейонга, увидел, что редактировали они не финальную версию моего перевода, а предпоследнюю. Для финальной я дополнительно консультировался с автором книги насчет ключевого выражения “to seize the wheel [of power]", отбраковав варианты перехватить/захватить и с подачи автора выбрав просто "остановить" ("stop" он нашел ближайшим синонимом). Если сотрудникам издательства еще нужны доказательства, что отправлять редакторские правки и верстку переводчикам - это не просто нормальная, но и необходимая часть рабочего процесса, то у меня их больше не будет, все здесь. Плохо в итоге всем. И переводчику, кусающему локти, который видит такое, и читателям. Вопрос - а плохо ли издательству? Или нормально? Глупо и смешно, что такое вообще нужно проговаривать.
И вот еще вчера нашел (книгу купил сам): на 27 с. нечто невразумительное. В моем файле было: "Теперь они живут между смертью и жизнью, между проклятием и обещанием, или благословлением". У них стало: "Теперь они живут между смертью и жизнью,
между проклятием и МИРИТЬСЯ С ТЕМ ПРЕДЕЛОМ, или благословлением". Т.е. редактор, видимо, случайно вставил сюда скопированный с другой страницы фрагмент. И потом уже текст не перечитывал.
Ну, нет у них такой практики, как дать переводчику финальный текст на вычитку, что поделаешь. | 524 |
| 12 | Спасибо, в общем, я как-нибудь без них, публично отказываюсь, куплю сам. Хотя, думаю теперь, зачем — чтобы кусать локти, видя те косяки, которые я мог бы исправить, пойди дело тем чередом, каким оно в моем представлении (и практике) обычно идет (шло)?
Но, повторюсь, представления мои, может быть, ложные, и практики теперь другие. В общем, предложение коллегам подумать, а надо ли им в них участвовать.
Иметь дело с издательствами, для которых переводчики - расходный материал, о чем тебе на каждом этапе дают понять, я не хотел бы и никому не советую. Если тоже не хотите - не рекомендую связываться с "Библиороссикой". Впрочем, переводчики отплачивают им тем же (увы, разгребают это нанятые со стороны редакторы) - о том, какого качества тексты они принимают в качестве "переводов", направляя это потом редакторам по обычной крайне низкой ставке, я бы как-нибудь написал отдельный пост. | 503 |
| 13 | формат, конечно, не для телеграма (писал это для фб), но пусть все-таки повисит. ярости и негодования пост:
О делах переводческих и издательских.
Возможно, кому-то будет полезно. И надеюсь. Потому что хотелось бы, чтобы у причиненного мне опыта были какие-то последствия, и уж если люди по каким-то причинам все так же будут переводить для издательства «Библиороссика» (Academic studies press), то пусть им будет известно, с чем примерно можно столкнуться.
Понимая, что читать об очередных рабочих неурядицах и выяснять правоту малознакомых сторон мало кому приятно (хотя бывает и такое), предупреждаю, что это дело малоинтересное и малозначительное. Кто-то скажет, что поведение издательства было нормальным — хорошо, пусть, но в таком случае я хотел бы заметить, что у переводчиков и всех причастных есть опция такую норму не поддерживать. И я не буду.
Я переводил показавшуюся мне важной книгу американского религиоведа Майкла Дейонга «Теология сопротивления Дитриха Бонхёффера». Все шло неплохо. Да, оплата была задержана на полтора месяца (текст я сдал в начале октября), но это, скажем, бывает — кто сам не сдавал перевод позже срока? (вообще тут найдется некоторое количество людей, которые могут справедливо обвинить меня во всяческих срывах, за что мне стыдно, и единственное мое оправдание - финансово или еще каким-то существенным образом от этого никто не пострадал.) И я бы не упомянул это, если бы это не было, на мой взгляд, «звеном цепи».
Я предупредил редактора издательства, что я заинтересован в том, чтобы редактура была максимально качественной, и на первых порах участвовал, хоть и тщетно, в поиске редактора с теологическим бэкграундом, т.к. некоторые переводческие решения казались мне самому дискуссионными. Кому в итоге отдали мой перевод — я так и не узнал. И тут, да, я признаю, я совершил оплошность — я не писал редактору издательства, чтобы он меня свел с найденным редактором для обсуждения всех моих возможных косяков. Думая, что это само собой разумеется, что редактор высылает перевод с правками или вообще как-то дает о себе знать. Или издательство само высылает отредактированный перевод. В общем, я рассчитывал продолжить работу, но, повторюсь, не дал об этом знать.
Следующий раз, когда я что-то услышал о своем переводе, было в конце апреля в соц. сетях. Мне не то, что не выслали текст с правками или верстку. Меня даже не уведомили о выходе книги. Мне не предложили авторские экземпляры и файл, положенные по контракту.
И дальше началось то, что в общем и привело меня к решению «опубличивания». 23 апреля я написал редактору издательства, с которым вел пусть и вялую, но коммуникацию, с просьбой предоставить мне положенные экземпляры. Но он промолчал.
Прошла неделя, я написал ассистентке главного редактора. Со мной разговаривали так, будто не очень понимают, кто я и что мне нужно. Протокольным тоном меня уведомляют, что возможность передать экземпляры есть, но платная — сдэк, 350 р. На что я говорю, что готов где/когда угодно забрать их в Москве, а если склад в Питере — то мои друзья также где/когда угодно заберут их в Питере. Берут время (несколько дней) на уточнение, я снова пишу и еще раз предлагаю избежать сдэка, напомнив на этот раз, что это вообще-то контрактное обязательство издательства. Ответ — нет, только сдэк.
Попытка еще раз связаться с редактором издательства, — который, кстати сказать, вообще не нашел проблемы в том, что я не увидел правок и верстки, просто опустив этот инцидент, — принесла плоды. В ветку был добавлен другой сотрудник, который конец-то начал говорить со мной не как с прилипчивым кретином. Прозвучали извинения, в том числе от ассистентки. За это — спасибо. Сказали, что вопрос на рассмотрении. Я ждал еще дня 4 (сегодня 13 мая, первое письмо после выхода книги сотрудникам издательства я написал 23 апреля), и сегодня, наконец, получаю подтверждение, что никакой возможности получить мои экземпляры, не оплачивая самостоятельно доставку, у меня нет. | 2 532 |
| 14 | та концертная версия "Весны" кстати вот. в конце там предположительно Сын Божий как будто отправляется на рейв, вроде того как Симеон Столпник у Бунюэля. совершенно божественно | 426 |
| 15 | в "Весне" как будто вырисовывается некое "куда", "высь", куда "улетает лифт", но вообще-то Бог Отец, тоже растерявший божественные атрибуты, был в соседней комнате + в концертной версии из "Двенадцатой позиции" Ситников уведомляет, что "так не бывает", т.е. ни в какую высь лифты не улетают и нечего тут.
для меня весь вопрос в том, живем ли мы еще в мире, который поет Ситников, или сейчас происходит какая-то глобальная перекройка "онтологии нас самих", которая все время регрессирует назад в "летовский" мир, с никого всерьез не впечатляющими апокалиптиками/эсхатологиями/трансгрессиями (да, здесь явно к месту вспомнить проблему "восстания трансгрессии в мире резонанса", которую теоретизирует Й. Регев). и если еще живем, то что значит на этом безмирье некий опыт, что с ним делать? как иметь дело с чем-то реальным? как отделить "нужный" опыт от "ненужного" и ненужное в конце концов приобрести? попробую на днях об этом дописать. | 423 |
| 16 | Летов, Ситников
Две абсолютные фигуры русской музыки — Летов и Ситников — образуют две разные конфигурации внутреннего опыта, два разных типа субъективации. (на подобный статус могут претендовать только те фигуры, которые в пределе стремятся к захвату всего, что может быть испытано и познано, чтобы ничто не осталось внешним тому типу субъективации, который они инициируют; а то, что внешнее, будет как в меме про Лимонова объявлено херней.) что это за конфигурации и типы?
У Летова происходит то, что можно было бы назвать провокацией опыта, производство того, чтобы на меня претендует, но что я в конечном итоге должен поглотить или превзойти: «Сквозь меня проникают тайком/ звуки взгляды ножи и пули/ Не спеша проникают в мой дом/ белый холод зима и плесень/ Окружает со всех сторон/моё тело смертельный ужас/Я летаю снаружи всех измерений». В меня нечто проникает, но меня там нет, некий аффект, «ужас», позволит мне вывести «себя» из этого напирающего/проникающего. У Летова еще можно без иронии говорить о некоем «по-ту-сторону», где субъект окажется невредим. Следует всегда провоцировать некую войну, чтобы история мира стала моей историей (и тут между ними удерживается различие). Следует настаивать, что этим миром еще можно воспользоваться так, чтобы испытывание этого мира стало моим опытом. Что радикальное проживание это мира выведет нас из его мрака. Ставки окупятся, и у радикализма есть смысл, логика моего радикального опыта соприродна логике этого мира, указывающей на исход. нечто в мире взывает к тому, чтобы его превзошли, мир нуждается в человеческом усилии по его перечеркиванию.
Конфигурация опыта у Ситникова может в первом приближении быть рассмотрена негативно, как разрушение этой топологии. (уместно вспомнить доклад Таубеса о сюрреализме, где он говорит о разрушении онтологической грамматики, внутри которой только и может возникнуть «гностицизм», понятый как опыт зацепа за иного бога, который позволяет нам выйти из мира, стряхнуть его с себя; ничто, мол, в нашей нынешней картине мира не допускает, что нечто по ту сторону мира может быть соприродно нашей псюхе). В «по-ту-сторону-всех-измерений» не останется и «меня». В этом мире все проникает во все: «Что-то во что-то проникает/Что-то где-то подтекает». Что-то, где-то — нельзя сказать, где и куда оно течет, проникает во что. Это что-то слизкое, оно воняет, и это я: «Это мой авторский субстрат/ Там на дне невиданные организмы спят». Это все не значит, что тут невозможен опыт — просто сквозь него не пройти, им не воспользоваться, у него нет другой стороны, откуда — аполитичность ситниковского творчества, из него вообще не извлечь никакой установки, применимой для мирских дел, там нет никаких императивов, никаких солдат это не поведет в бой, как то хотел Летов. В максимально «летовской» (очень большое имхо, впрочем) песне 4ПБ «Солдаты» собственно «солдаты» именуют единую костную массу и служат метафорой предельной близости, им некуда маршировать и не с кем воевать, как бы уже навоевались.
Что возможно в ситниковском мире, какой тип автономии? Что значит тут быть «радикальным»? Прямо сказать, я затрудняюсь с ответом, на ум приходят разные типы исхода: отплыть из распухшего от своей мерзости мира на «фрегате» (точнее, как выясняется, отъехать, поскольку плыть некуда, вода ушла, и придется прицепить к фрегату колеса и просто кататься туда-сюда, земля-то круглая Карнап (не)оценит); поставить все на повтор, вообще не пытаясь уйти («уныло вращаться, будто юла/ в свои двенадцать я все поняла»); дать убить себя чему-то, что просит во мне жизни, пусть это оно живет себя само, я буду висеть в сторонке (песня «На двоих»); раствориться в слизи и отходах, которые и есть мир, но мною как бы перекроенный — причем перекроенный не согласно какой-то «метафизической логике», какому-то плану спасения, а просто на случайный и идиосинкразический манер того уродца, каким случайно являюсь я («субстрат").
upd: | 416 |
| 17 | Порез на Собаке - Субстрат.mp3 | 469 |
| 18 | +3 Порез_на_Собаке_За_Немытым_Окном.mp3 | 612 |
| 19 | Путешествия, замкнутности и Александр Ситников
Есть что-то противное уму в путешествиях. Кроме прочего потому, что одно из призваний ума — до/про-страивать некий мир, мир как некую среду, делать возможной вот эту жизнь вот здесь, для которой еще нет места; и если искать исход, выход, из вот этой среды и вот этого мира, закоулки и норы которого знаешь и с которыми ты сросся (что может быть, с одной стороны, гибельно, с другой стороны, без знания устройства этих нор и закоулков не выбраться уж наверняка). Либо размыкать замкнутое, либо простраивать несобранное, не ставшее еще неким миром. В общем, несмотря на различие и противоположность операций, речь всегда о том, чтобы делать возможной жизнь как мысль, прорывать ей маршруты, норы, выходы и прочее. Всему этому противостоит путешествие, или по меньшей мере подготовка к длительному путешествию, а точнее обещающее быть долгим обитание в другой среде, как в моем случае: прежняя среда упразднена ожиданием перехода, казавшееся неким окружающим миром, где «всё на своем месте,/ [где] все эти предметы работают только вместе», — теперь какие-то угловатые руины, непригодные для обитания, точнее просто углы, замкнутые поверхности, т.к. все укрытия и норы разравняли и заделали бетоном. Все так же, как когда сюда переезжал: то есть в строгом смысле просто нет мест, некое помещение, и это все.
Путешествовать и перебираться - значит отказаться, по крайней мере на какое-то время, от испытания возможностей мысли, активирующихся при взаимодействии со средой, с вот этой невозможностью, замкнутостью и т.д.
Из среды я исторгнут, перед ней я капитулировал, новая еще не успела предъявить задач. В этом истощающем зависании вот уже месяц я не делаю вообще ничего, кроме слушания всего того, к чему приложил руку Александр Ситников. Это заменило мышление и проживание — все, что не относится к этой музыке, вообще не распознается как сущее, как ситуация, как эмоция и т.д. Она стала некой абсолютной норой, где от меня не требуется вообще ничего, по крайней мере вначале. Такая мономания охватывала меня с считанным количеством авторов и произведений, за последние 6 лет могу вспомнить только Дэвида Фостера Уоллеса и Томаса Бернхарда. Сначала просто вникаешь в ритм, повторяешь, заселяешь эти среды, и уже на выходе получаешь требование — заниматься тем, чем занимаешься, именно так, в таких же размерностях, ритмах и т.д., как вот эти авторы, отвечать их открытиям и их способам видеть. Такого никогда не было ни с одним философом, теоретиком и проч., т.е. такого, чтобы его/ее способ монтажа мира настолько бы заменял мне мой или взывал к повторению. (upd: занятно, что за этот месяц от Ситникова я в строгом смысле отвлекался только на некоторые небольшие работы Делеза, и это чтение мне казалось чем-то далеким от философского или теоретического акта, и с Ситниковым в этом смысле вполне пересекалось; может быть здесь лежит ответ на вопрос, почему Делез не стал для меня некоей ориентирной фигурой - я не чувствовал нужды обитать в его мире или бежать его тропами, а как с ним быть еще, я не знал) Но, думаю, это и к лучшему, сам же Ситников как-то обмолвился, что лучше бы музыкантам вдохновляться режиссерами, а режиссерам, например, живописцами, и т.д.
Но, чувствую, пора выходить. Я засыпал, переслушивая альбом «Я заказан», и осознавал, что у меня может не остаться своих снов. Впрочем, возможно ли такое? Но приснился мне Ситников, с которым я сидел за столом в каком-то Екатеринбургском клубе, бессвязно пытаясь ему что-то объяснить, будучи нетрезв, но при этом пропуская через сито консервированного тунца, а потом лепя из него какие-то шарики. Ситников меня не слушал или не мог понять, а тунцовые шарики его одновременно забавляли и казались чем-то значительным.
В общем, поскольку сейчас трудно понять, когда будет какая-то среда и какая-то субъективность, которым потребуются мышление и письмо, пусть пока повисят здесь треки Пореза и 4х Поз, и пусть повесят треки от женского лица или о женщинах/девочках, убивающих или умирающих. И бонус трек о творчестве, о замкнутости и слаженности, который я уже цитировал. | 479 |
| 20 | что-то делать с миром
Большая часть так называемого мышления проходит под знаком воображаемой организации мира, который зачем-то должен продолжаться или быть таким, а не иным; должен быть передан некими «нами» в для чего-то пригодном состоянии.
Сюда же, хотя казалось бы, можно отнести мышление об исходе из мира, невыносимом в виду чего-то благостного в нас, с чем некие мы предпочитаем отождествляться.
В обоих случаях поводы для активности всегда налицо: мир в конечном итога есть таким образом, что вынуждает нас к действию (уклоняться, бороться и проч.); и этот образ бытования мира мы способны судить — мир становится непрерывным, как и мы сами, отталкивающиеся от таковости мира и принимающие отныне на себя некую последовательную задачу. О мире и о себе вдруг становится можно говорить в определенном тоне, всегда имея в виду какое-то одно и то же.
Но кажется, что такие ясность и непрерывность, сформованность мира и себя далеки весьма от того, как все это нам дано, от ситуации, с которой современный индивид, как правило, имеет дело. Сомнительная благодать неопределенности всего тут не причем. Просто объектов, относительно которых было бы возможности подобные установки, как правило, просто нет. Разрушены как бы конфигурации вещей и опыта, где революции-трансформации и гностические исходы было бы чем-то вполне осмысленным.
Разговоры о том, в каких еще возможностях мы остаемся угнетены, что еще требует нашего незамедлительного участия, следовало бы воспринимать как искусительные. Как и разговоры о том, что некий мир надо бы, наконец, просто покинуть — т.е. мир, загнанный в клеть модерности, секулярности, техничности и т.д., отрицать его уже без почему и не в виду чего-то зреющего или зияющего неотмирного.
(и да, «цитировать» или изучать мир — все это тоже осадки тех же самых «задач» и «установок»)
И это при том, что оставить как есть тоже не выходит — что, есть такое «как есть», которое бы приглашало бы, допустим, к созерцанию? И его нет. Скорее налицо поражение в способности вычитывать откуда-либо хоть какую-то программу, собираться хоть в каких-то «себя». Нечего ускорять, нечего сохранять, нечего перестраивать. Слом также политической модерной грамматики, или, по крайней мере, некое расслоение — все уже центр, но так же бессодержательнее радикализмы.
Однако и напрашивающая альтернатива перечисленному — действовать так, как будто никаких нас и мира еще нет, всегда обнаруживать и претворять недостающее, — страдает тем недостатком, что требует слишком сильной веры, будто чего-то еще нет, а не наоборот, всего невыносимый избыток. Сомнительность этой местами притягательной альтернативы заставляет убояться возможности того, что всякая базовая установка в отношении сущего вообще ничего не стоит и сам разговор о ней должен быть закрыт. И думать над тем, как жить среди того, о чем вообще ничего не скажешь.
(пусть будет пока незаконечнным, доразовью на днях, если справлюсь с по совсем другим - или не совсем - причинам охватившей дисфункциональностью) | 466 |
