Храм Тёмной Богини | Анна Холодная

В глазах предательски щипало, я склонила голову, пряча взгляд от внимательных глаз священника, и прикусила губу. Франсуа не сдвинулся с места, продолжал стоять со сложенными руками на груди и буравить меня взглядом.

— Отец Франсуа говорит, что ты начала постигать суть… смирения. Расскажи мне, что ты поняла за эти дни в монастыре? — Проводя дни и ночи в молитве, я поняла, дядя, — ответила я, глядя ему прямо в глаза с той же ледяной любезностью, которую он сам вкладывал в каждое свое слово, — что мне еще многое нужно преодолеть в своей душе, дабы обрести покой и единение с Господом. Я видела, как Франсуа в глубине комнаты чуть заметно прищурился. Дидье хмыкнул, поднялся с места и, обойдя кресло, остановился у окна, сложив руки за спиной.  — Ты всегда была искусно в словах когда дела касалось защиты твоей гордости, — он резко обернулся и в его взгляде на мгновения промелькнула что-то похожее на усталость. Словно он хотел что-то сказать мне, что-то тяжелое подобно не высказанному грузу, который он нёс с момента казни моих родителей.  — Граф де Клерси мертв, — бросил он внимательно наблюдая за моей реакцией.  Внутри меня все замерло, но на короткий миг я почувствовала укол досады. Я жалела о том, что его убила не я. Слишком сильно я хотела этого. Граф был одной из ступеней к моей вместе, по крайней мере сейчас я ясно видела лестницу из имён. — Да упокоит Господь его душу, — произнесла я. Эти слова звучали точно издевка, отражаясь от стен кабинета.  — В коридорах дворца шептались о твоей причастности, — продолжил дядя, игнорируем мой тон. — Слухи разгораются как лесной пожар в сухую погоду. Говорили, что графиня де Монсан мстительная натура, что была разгневана смертью своих родителей. На случай стихли также быстро, как и разошлись. Влияние нашего дома прервана, и сейчас стыдно для двора не более чем забытый призрак. Франсуа, все ещё стоявший в тени у камина, едва заметно усмехнулся. Я видела как его губы освещенные желтым светом чуть дрогнули.  — Его величество, однако, проявил интерес, — Дидье прервался ненадолго, его взгляд заострился. — Король пожелал видеть тебя. Его любопытство к твоей судьбе и скорбью по твоему отцу, не дают ему покоя. Как и смерть его троюродного дяди, графа де Клерси.  Внутри меня все похолодело. Последняя встреча с его величеством оставила неизгладимый след на моей душе, не хотелось бы вновь повторять это. До сих пор иногда слышу его голос в голове. Ну Дидье тут же добавил: — К счастью, Его Высокопреосвященство кардинал Ришелье считает, что подобная встреча невозможна. Он наложил временный запрет на твой выезд из аббатства, сославшись на тяжесть твоего душевного состояния и необходимость излечения, кое возможно только в этих стенах. Дядя подошел ближе, остановившись в паре шагов от меня и загородив свет из окна. Его тень нависла на мной подобно затмению, когда луна закрывает солнце. Его голос понизился до вкрадчивого шепота: — Кардинал не делает подарков, девочка. Он просто не хочет чтобы твоё лицо стало очередной фигурой на шахматной доске, которую он пока не готов разыграть. Пока ты здесь, под опекой отца Франсуа, ты в безопасности. Но если ты хотя бы раз оговоришься, если хотя бы капля правды о том, что произошло в ту ночь, просочиться наружу… я не смогу тебя защитить, даже если это будет стоить мне жизнь. Я в неоплатном долгу перед твоим отцом, и ты знаешь почему.  Дидье де Монсан посмотрел на меня, в его глазах была боль что он нёс в себе уже долгое время. Я видела как он сдерживается. Единственное, что он мог себе позволить сейчас… дядя по-отечески похлопал меня по плечу и безмолвно попрощался, обойдя меня стороной и тихо притворив за собой дверь. Так он оставил меня наедине с отцом де Клермоном, подрывая в моей душе тяжесть и боль пережитого за эти дни. 

Кажется, Вильгельм хотел поговорить, и я даже предвидела, о чём. Мужчина только открыл рот, но я его опередила. — Я знаю, что ты хочешь сказать, — начала я, — но позволь для начала мне озвучить то, что пытаюсь сказать уже давно. Мои чувства к тебе искренние, и я не уверена, буду ли ещё когда-либо испытывать подобное. Понимаю, что ты божество и нас ждут последствия, — сделав глубокий вдох, продолжила. — Ты прав, человек и бог не могут быть парой… Но даже если ты вновь сотрёшь мне память, я продолжу искать тебя в своей душе и снах. Ведь эти воспоминания для меня бесценны... — с каждым словом мой голос становился тише. Ощущая себя жалкой, давя в себе слёзы, продолжила. — Как и ты… Ты дорог мне. Я готова быть с тобой столько, сколько позволишь. Ведь я люблю тебя, Вильгельм. Он молча наблюдал мою дрожь, словно читая мои мысли взглядом, который проникал в самое сердце. И вот из моих глаз потекли горячие, словно раскалённые капли, слезы, оставляя на коже жгучие отпечатки озвученных слов. — Живя столько времени бок о бок с людьми, я смягчился, очеловечился и даже научился сопереживанию. Фабиан прав, ты изменила меня, — ласково провёл он кончиками пальцев по моей щеке, вытирая влагу, которая скатилась по лицу, — за своё существование мне не приходилось испытывать подобное тому, что происходит внутри сейчас. Я понял для себя, что ты вольна сама решать, чего хочешь от жизни, и требовать забыть всё больше не стану. Зная, как ведёт людей их путь, не хочу выбирать за тебя правильную дорогу, — он наклонился к моему лицу. — Я люблю тебя, огонёк. И готов к любым последствиям ради твоего счастья.

ОНА — монахиня и вампир. ОН — охотник, поклявшийся её уничтожить. Триста лет Каталина скрывает своё имя и природу. Когда-то юную дворянку, обречённую на брак с жестоким человеком, обратил древний вампир. С тех пор она меняет имена и страны, скрываясь от Ордена Святого Меча — братства, которое веками истребляет ей подобных. Криспин вырос по другую сторону войны. Дампир, отданный Ордену ребёнком, стал оружием против нечисти и научился видеть в каждом вампире лишь врага. Но встреча с Каталиной разрушает эту уверенность: девушка оказывается той самой монахиней, спасшей его много лет назад. А теперь он обязан привести её в Орден на верную смерть. Выполнить приказ — значит погубить девушку, которая первой распознала в нём человека. Нарушить — стать врагом тех, кто сделал из него охотника. И за любой выбор придётся заплатить одинаково высокую цену.

— Странно, — произнес он, и уголок его губ едва заметно дернулся. — От вас пахнет полынью. Горькой, высушенной на солнце полынью и... жженой медью. Очень специфический аромат, не находите?  Я почувствовала, как по спине пробежал холод. — У вас такое хорошее обоняние, — оторопело проговорила я, стараясь держаться расслабленно. — В мире слишком много резких запахов. Но ваш... — он сделал паузу, рассматривая меня так, словно видел впервые, — ваш меня заинтриговал. Он совсем не вяжется с образом прилежного помощника. Я почувствовала, как к щекам приливает жар. — Может это был просто случайный прохожий в кофейне, — призналась я, сама не зная, зачем оправдываюсь. — Иностранец, я помогала ему с заказом. Видимо, его парфюм оказался слишком стойким. — Иностранец, значит? — Владислав прошел к своему столу, но не сел, а прислонился к нему, сложив руки на груди. Теперь он выглядел почти расслабленным. — Надеюсь, он хотя бы угостил вас этим самым кофе в благодарность за спасение? — Нет, я... я сама за себя заплатила, — я неловко поправила сумку на плече. — Какая досада, — он чуть наклонил голову набок, и на его губах заиграла едва заметная, но вполне человеческая улыбка. — В следующий раз, если вам захочется изысканного кофе, скажите мне. Я знаю места, где аромат полыни не входит в обязательную программу. Я невольно улыбнулась в ответ. Его внезапная перемена настроения сбивала с толку, но в то же время внутри разливалось странное тепло. Этот человек умел пугать до дрожи, но, кажется, еще лучше он умел очаровывать. — Я запомню ваше предложение, — ответила я, стараясь сохранять деловой тон.

«Откровение, что дано Богом, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре.» В начале были Боги, так гласят древние письмена, дошедшие до наших времён. Их строки переписал монах Дамасий, брат мой по вере и крови. Мы хранили их в безмолвии, копировали дословно, но знаем: эти слова не дойдут до всех. Ибо не всякую истину дозволено знать смертным. Веру ничто не должно колебать. Сомнение — грех.  «Богов было много, они ходили среди смертных, питаясь дыханием их веры и страхом смертности. Величали их Баалами.»  Но мы, христиане, веруем в Единого. Ибо нет множества в свете, есть лишь Источник, из коего всё произросло. Всё иное — тени, падшие от его света. «Было время, когда земля стонала от жертвенной крови, возложенных на алтарях. Жрицы древних городов взывали к небесам, желая узреть лик своего Создателя.  Дни и ночи они молились и окропляли кровью камень и металл. Пока не откликнулся один из Баалов, тот чье имя ныне запрещено произносить смертным устам. Ибо звук его разрывает душу, унося ее частички в пекло геенны огненной.» Явился он в облике света и тьмы, лик его был недоступен смертному мужу, но жрицы видели его. Он спустился с кроваво-красных облаков и дал им знание, запретное знание будущих дней, что так и не наступили еще. «Из утробы смертной родится несмертный, — молвил он, и глас его был схож с тысячей криков, — Его плоть от плоти вашей, но кровь от моей. Он станет клеймом очищения, пламенем конца старого мира и искрой нового… Когда люди забудут имена богов, он напомнит им о страхе.» В ту ночь не восходила луна и солнце не взошло на утро, но дал Он им время на раздумья. Жрицы, ведомые пророчеством, внимали Его словам точно истине. Они верили, что Очищение мира неизбежный цикл жизни, точно рождение дитя на свет белый.  Отдали они одну из дочерей своих — деву с волосами цвета ночи и глазами точно море бушующее — самую чистую и светлую душу, что отыскали среди своих грешных языческих. И родила она сына, что не знал ни дыхания, ни крика, ни тепла, но жил.  Тело его было подобно твердому камню, ни меч, ни огонь не могли поразить его. Раны заживали в миг, но солнечный свет обжигал его плоть ибо порождением тьмы являлось дитя. Но на третий год жизни и оно утратило власть над ним. Так явился миру первый из Проклятых. Он не старел, не умирал. Лишь кровь невинных смертных душ была его пищей. В ней он видел память их и не знало его сердце покоя, ибо одиночество сулило его проклятие.  И говорили мудрецы: не человек и не бог он вовсе, а мост между смертным и бессмертным.  А имя его стерто было из всех летописей минувших лет, ибо тот, кто напишет или произнесет его, обречен был пасть от его руки.  И пришла новая вера, тысячелетия минули и мир изменился. Жрицы стали ведьмами.  Баалы — демонами, дьяволами и тварями тьмы.  Но кровь Первого продолжает течь и ныне, в тех, кто обращен во тьму. Дети ночи, именуемые нами не иначе как Вампиры.  — Из послесловия монаха Лукиана, Хранителя Скрижалей, 1214 год