Дом учения

Почему история с Деревом Познания занимает такое центральное место в рассказе о человеке? На первый взгляд всё выглядит странно. Адам был создан в Ган-Эдене, находился в близости к Всевышнему, обладал необычайной мудростью и при этом получил всего один запрет — не есть от определённого дерева. Почему именно это испытание оказалось настолько важным и почему его нарушение изменило не только самого человека, но и весь мир? Чтобы понять это, необходимо начать с важной мысли: первый человек был создан без того внутреннего йецер а-ра, который мы знаем сегодня, но это ещё не означает, что он был создан в окончательно завершённом состоянии. Перед ним тоже стояла задача роста. Тора говорит, что Всевышний поместил человека в Сад, «чтобы возделывать его и хранить его» (Берешит 2:15). Речь идёт не только о садоводстве. Человеку был доверен мир, который он должен был возвышать, раскрывая в нём присутствие Творца. Иными словами, незавершённость Творения не была ошибкой. Она была пространством человеческого участия. Всевышний мог создать уже законченный мир, но тогда человеку нечего было бы в него внести. А задача состояла именно в том, чтобы человек своим свободным выбором приблизился к Творцу и вместе с собой поднял всё Творение. Однако именно здесь возникает возможность ошибки. Если существует нечто, что ещё предстоит исправить, человек может захотеть проникнуть в сам корень этого несовершенства. Согласно такому пониманию греха Адама, его намерение не обязательно было примитивным желанием нарушить волю Всевышнего ради удовольствия. Напротив, он попытался войти в область добра и зла, познать её изнутри и, столкнувшись со злом непосредственно, подчинить его добру. Он словно хотел доказать, что даже там, где кажется существующей самостоятельная сила зла, в конечном счёте существует только воля Единого Творца. Замысел мог казаться возвышенным. Проблема заключалась в том, что человек вошёл в эту область раньше времени и вопреки прямому запрету Всевышнего. Это можно отчасти сравнить с исследованием атомной энергии. В самом исследовании устройства материи нет ничего дурного. Напротив, человек может увидеть в нём невероятную мудрость Творения, использовать полученные знания в медицине, энергетике и других областях. Но то же знание способно открыть человеку силы, которыми его нравственный уровень ещё не позволяет правильно распоряжаться. Тогда открытие, способное приносить благо, превращается в оружие массового уничтожения. Проблема оказывается не в самом знании, а в несоответствии между силой, которую человек получил, и человеком, которым он успел стать. Нечто подобное можно увидеть и в истории Дерева Познания. Само Дерево не было злом. Ведь всё, созданное Всевышним, имеет своё место и предназначение. Проблема заключалась во времени и состоянии человека. То, что однажды должно было стать частью его постижения, в тот момент было для него запретной областью. Иногда различие между правильным и разрушительным заключается не только в том, что человек делает, но и в том, когда и по чьему руководству он это делает. Даже истинное знание, полученное раньше, чем человек способен его вместить, может оказаться опасным. Но тогда возникает ещё более серьёзный вопрос: если намерение Адама могло быть столь возвышенным, в чём состояла его ошибка? Именно здесь находится один из важнейших уроков этой истории. Благое намерение ещё не даёт человеку права переступить границу, установленную Творцом. Адам мог рассуждать о добре и зле, мог иметь собственное понимание того, каким образом следует привести мир к совершенству, но Тот, Кто создал и самого Адама, и Дерево, и устройство добра и зла, сказал ему: туда сейчас входить нельзя. Человеческий разум велик, но он не является высшей инстанцией реальности. До греха зло находилось, образно говоря, перед человеком как внешняя возможность. После греха оно оказалось внутри человеческого опыта. Теперь человек уже не просто смотрит на добро и зло со стороны — он ощущает их борьбу внутри самого себя. Желание, страсть, самолюбие, зависть, гнев могут говорить с ним от первого лица: «Я хочу», «мне нужно», «я имею право». Именно поэтому наша духовная работа значительно сложнее той, которая стояла перед первым человеком. Нам приходится искать истину изнутри реальности, где добро и зло уже перемешаны. И отсюда следует важный урок не только о грехе Адама, но и о человеческом познании вообще. Иудаизм не боится знания. Разум дан человеку Всевышним, и исследование мира способно привести к восхищению: «Как многочисленны дела Твои, Господи! Всё Ты мудростью сотворил» (Теилим 104:24). Но Тора предлагает человеку задавать не только вопрос: «Что я способен узнать?», но и другой: «Для чего я хочу это узнать и что сделаю с этим знанием?» Иногда человеком движет желание истины. Но иногда под видом поиска истины скрывается желание почувствовать собственное превосходство, доказать независимость, получить власть, победить соперника или просто удовлетворить любопытство. И чем могущественнее становится человеческий разум, тем важнее этот вопрос. Потому что интеллект сам по себе не гарантирует нравственности. Разум способен создать лекарство — и способен создать оружие. Способен приблизить человека к пониманию величия Творения — и способен убедить его, что теперь он сам стал хозяином мира. Поэтому границы знания не обязательно являются войной против разума. Иногда способность признать границу сама является проявлением разума. Ребёнку нельзя дать некоторые инструменты не потому, что инструменты плохие, а потому, что он ещё не умеет ими пользоваться. Человечество тоже может открывать силы, к которым нравственно ещё не готово. И отдельный человек способен войти в духовные или интеллектуальные области, которые вместо света принесут ему растерянность и разрушение. Возможно, именно поэтому история Дерева Познания остаётся настолько современной. Она говорит не только о том, что произошло когда-то в Ган-Эдене. Она задаёт вопрос каждому поколению: соответствует ли наша способность получать знания нашей способности нести за них ответственность? Мы постоянно расширяем границы возможного, но значительно реже спрашиваем, стали ли мы мудрее, добрее и чище настолько, чтобы правильно пользоваться тем, что открыли. Разум — огромный дар Всевышнего. Но его предназначение не просто в том, чтобы проникнуть во всё, до чего он способен дотянуться. Его высшая задача — помочь человеку понять своё предназначение, распознать волю Творца и превратить полученное знание в жизнь. Поэтому важен не только объём того, что мы знаем. Важнее то, кем делает нас наше знание. Возможно, именно этого и не хватило человеку возле Дерева: не знания, а готовности довериться границе, установленной Тем, Кто знает больше него. И с тех пор одна из наших задач остаётся прежней — использовать разум не для того, чтобы поставить себя над Истиной, а для того, чтобы всё глубже искать её и через неё приближаться к Творцу.

Насколько наши мысли вообще принадлежат нам? Мы привыкли считать: если какая-то мысль появилась у меня в голове, значит, она моя, а следовательно, уже говорит что-то обо мне. Особенно остро этот вопрос возникает, когда человеку приходит дурная мысль или неожиданное желание сделать то, что он сам считает неправильным. Он может даже испугаться: «Почему я вообще об этом подумал? Откуда это во мне?» А если мы верим, что ничто в мире не происходит вне Божественного управления, вопрос становится ещё сложнее: откуда тогда появляются наши побуждения — и добрые, и дурные? Если всё находится в руках Всевышнего, где начинается моя собственная свобода и за что именно я несу ответственность? И здесь очень важно не смешивать то, что возникло внутри человека, с тем, что человек выбрал. Потому что между появившейся мыслью и совершённым поступком существует целый внутренний процесс. Мысль предлагает возможность, желание тянет в определённую сторону, обстоятельства создают испытание — но затем наступает момент, когда человек должен решить, что со всем этим делать. И, возможно, именно в этом небольшом промежутке между «мне пришло в голову» и «я решил поступить» находится одна из главных тайн человеческой свободы. В течение дня нам приходят самые разные мысли. Одни побуждают помочь человеку, сделать добро, исполнить заповедь. Другие предлагают совершенно противоположное: солгать ради выгоды, ответить гневом, отомстить, отказаться от правильного поступка из-за страха или лени. Но само появление подобной мысли ещё не означает, что человек сделал нравственный выбор. Испытание может быть послано Всевышним, перед человеком могут быть поставлены разные возможности, но решение остаётся за ним. Всевышний не ставит человека перед дурным побуждением для того, чтобы заставить его согрешить. Напротив, возможность поступить неправильно необходима именно потому, что без неё правильный поступок перестал бы быть выбором. Это можно сравнить с экзаменом. Экзаменатор сам ставит перед учеником сложный вопрос, но вовсе не желает, чтобы тот ошибся. Наоборот, он хочет увидеть правильный ответ. Однако без вопроса не будет и экзамена. Или представьте спортивную трассу: организатор намеренно устанавливает препятствия, хотя хочет, чтобы спортсмен успешно дошёл до финиша. Препятствия нужны не ради падения спортсмена, а ради его достижения. Подобным образом духовные испытания дают человеку возможность преодолевать собственные слабости и становиться тем, кем он ещё не является. Интересно в этом отношении объяснение рава Шимшона-Рефаэля Гирша понятия йецер. Обычно йецер а-ра представляют почти как самостоятельную злую силу, толкающую человека к греху. Но рав Гирш обращает внимание на связь слова йецер с понятием формирования, создания. В Берешит 6:5, описывая поколение перед Потопом, Тора говорит: «ве-холь йецер махшевот либо… ра» — «и всякий йецер мыслей сердца его — зло». То есть речь может идти о том, что формируется человеческим мышлением: возникающих идеях, образах и возможных вариантах поведения. Например, человек видит того, кому нужна помощь. Первая мысль: «Нужно остановиться и помочь». Следом появляется другая: «Я тороплюсь, пусть поможет кто-нибудь ещё». Возникновение этих двух возможностей само по себе ещё не определяет человека. Его определяет следующий шаг: какую мысль он примет и превратит в действие. Поэтому духовная работа заключается не в том, чтобы добиться полного отсутствия дурных побуждений, а в том, чтобы научиться правильно на них отвечать. Мы не всегда выбираем первую мысль, которая приходит в голову, но выбираем, что делать с ней дальше. Однако здесь возникает более глубокая проблема: если человеку дана настоящая свобода выбора, каким образом она сочетается с Божественным управлением? Особенно остро этот вопрос проявляется, когда речь идёт о правителях, поскольку решение одного человека способно изменить судьбы миллионов. В Мишлей сказано: «Как потоки вод — сердце царя в руке Господа: куда пожелает, Он направляет его» (21:1). Правитель остаётся человеком и несёт ответственность за собственные решения, но его власть затрагивает множество людей, судьба которых не может просто оказаться заложницей чужой свободы. Здесь мы сталкиваемся с одной из самых сложных тем еврейской мысли: как одновременно существуют человеческая свобода и Божественное Провидение. Нельзя решить эту проблему, просто отменив одно из двух. Если злодей совершает преступление, он отвечает за него именно потому, что это был его выбор. Нельзя оправдать зло словами: «Так было предопределено». Но одновременно свободный выбор человека не выводит историю из-под власти Всевышнего. Творец знает человеческий выбор и способен включить его в более широкий ход Своего управления миром, не снимая с самого человека ответственности за совершённое. И это относится не только к царям. Каждый из нас обладает властью над какой-то частью чужой жизни. Родители влияют на детей, учителя — на учеников, руководители — на сотрудников, супруги — друг на друга. Иногда человек страдает из-за решения, которого сам никогда не принимал. И здесь мы снова сталкиваемся с тайной Провидения: чужая свобода реальна, но она не превращает мир в пространство, покинутое Всевышним. Поэтому важно удерживать сразу две истины. Человек действительно выбирает — и Всевышний действительно управляет миром. Мы не всегда способны до конца объяснить, как эти две реальности соединяются, и было бы слишком самоуверенно утверждать, что нам полностью известен механизм Божественного управления. Но Тора требует от нас жить именно внутри этого напряжения: не перекладывать ответственность за собственные поступки на Небеса и одновременно не думать, будто человеческая воля способна вывести мир из рук Творца. В практическом смысле для нас особенно важен первый момент. Не каждая мысль, которая возникла во мне, — это уже «я». Не каждое желание должно стать поступком. Не каждое побуждение заслуживает согласия. Между тем, что появилось внутри меня, и тем, что я сделаю, остаётся пространство выбора. И именно в этом небольшом пространстве между побуждением и решением человек постепенно строит самого себя.

Что возникает в сознании человека, и то, что человек решает с этим сделать? В течение дня в нас постоянно появляются самые разные мысли, желания и побуждения. Иногда хорошие: помочь человеку, позвонить тому, кому сейчас тяжело, дать цдаку, открыть книгу Торы, попросить прощения. Иногда совершенно противоположные: ответить грубостью, отомстить, солгать ради выгоды, пройти мимо чужой беды. Но сама возникшая мысль ещё не является нашим окончательным выбором. Настоящий выбор начинается немного позже — когда человек говорит себе: «Да, я это сделаю» или «Нет, я этого делать не буду». Именно здесь находится пространство свободы человека. Испытание может быть послано Всевышним, обстоятельства могут быть созданы Им, перед человеком могут открыться разные возможности, но ответственность за нравственный выбор остаётся за самим человеком. Иначе невозможно было бы вообще говорить ни о заповеди, ни о грехе, ни о награде, ни об ответственности. Можно сравнить это с экзаменом. Учитель сам написал трудный вопрос и положил его перед учеником. Но из этого совершенно не следует, что учитель хочет, чтобы ученик ответил неправильно. Наоборот, он хочет, чтобы ученик нашёл правильный ответ. Однако без вопроса невозможно проверить знания. То же самое можно сказать о спортивной трассе: препятствие поставлено организатором соревнования не для того, чтобы спортсмен обязательно упал, а для того, чтобы у него появилась возможность его преодолеть. Так и испытание создаёт пространство, в котором человек способен сделать выбор и благодаря этому духовно вырасти. Очень интересно в этом отношении объяснение рава Шимшона-Рефаэля Гирша понятия йецер. Обычно, когда мы слышим выражение йецер а-ра, мы представляем себе некую самостоятельную «злую силу», которая сидит внутри человека и заставляет его грешить. Но рав Гирш обращает внимание на связь слова йецер с корнем, означающим формирование, создание. В Берешит 6:5 перед Потопом говорится: «И всякий йецер мыслей сердца его — только зло весь день». В таком прочтении речь идёт о том, что формируется, создаётся внутри человеческого сознания: о мыслях, образах, намерениях и возможных сценариях поведения. Представьте, например, что человек видит на улице пожилого прохожего, который уронил тяжёлые сумки. В голове может возникнуть мысль: «Нужно остановиться и помочь». Но почти одновременно может появиться другая: «Я тороплюсь, кто-нибудь другой поможет». Обе возможности уже присутствуют перед ним. Но ни одна из них ещё не определяет, кем он является. Самое важное происходит в следующую секунду — какую из этих мыслей он превратит в поступок. Поэтому духовная работа заключается не в том, чтобы добиться состояния, когда в голове вообще никогда не возникает ничего неправильного. Если человек испугался собственной дурной мысли, это ещё не означает, что он стал дурным человеком. Гораздо важнее, какую власть он этой мысли даст. Мысль может быть испытанием; решение уже становится частью личности. Но здесь возникает более сложный вопрос. Если человек действительно обладает свободой выбора, как она сочетается с Божественным управлением? Ведь решения одного человека постоянно влияют на жизнь другого. Особенно ярко это видно на примере правителей. В Мишлей сказано: «Как потоки вод — сердце царя в руке Господа: куда пожелает, Он направляет его» (21:1). Правитель обладает собственной ответственностью, но последствия его решений могут затрагивать миллионы людей. Как тогда свобода одного человека может существовать одновременно с Божественным управлением судьбами остальных? Еврейская мысль не решает эту проблему простым утверждением, будто человек на самом деле ничего не выбирает. Напротив, выбор остаётся настоящим. Злодей несёт ответственность за своё зло именно потому, что мог поступить иначе. Но Всевышний знает этот выбор и способен включить даже свободные человеческие решения в гораздо более широкий ход Своего управления миром. Человек выбирает поступок, но он не становится хозяином всей истории и всех последствий своего выбора. Это относится не только к царям и президентам. Мы все постоянно оказываемся частью жизни других людей. Решение родителя влияет на ребёнка, учителя — на ученика, руководителя — на сотрудника, супруга — на другого супруга. Человек обладает свободой и поэтому отвечает за то, что сделал, но это не означает, что Всевышний утратил управление судьбой тех, кого этот поступок затронул. Получается удивительное сочетание двух истин, которые человеческому разуму не всегда легко удерживать одновременно: Божественное управление реально — и человеческая свобода тоже реальна. Одно не отменяет другого. Всевышний создаёт обстоятельства, в которых мы оказываемся, но внутри этих обстоятельств нам снова и снова предлагается выбор. И, пожалуй, именно поэтому не стоит слишком пугаться самого появления неправильной мысли. Иногда человек думает: «Как я вообще мог такое подумать?» Но гораздо важнее другой вопрос: что я собираюсь сделать с этой мыслью? Потому что духовный уровень человека определяется не всеми идеями, которые когда-либо прошли через его сознание, а тем, какие из них он принимает, какие отвергает и какие в конечном итоге превращает в поступки. Испытание может прийти не по нашей воле. Искушение может возникнуть не по нашей воле. Обстоятельства часто вообще от нас не зависят. Но между побуждением и поступком остаётся небольшое пространство. И именно в этом пространстве человек снова и снова строит самого себя.

Почему нам иногда легко помочь знакомому человеку, но гораздо труднее сделать что-то для самых близких — или для того, кто никогда нас не поблагодарит? Дело в том, что человеческая доброта не всегда бескорыстна. Помогая другим, мы часто получаем что-то взамен: благодарность, уважение, хорошее отношение, ощущение собственной значимости. Нам приятно чувствовать себя добрыми и нужными. И это нормально. Но настоящий вопрос возникает тогда, когда этой эмоциональной «награды» нет. Тора говорит: «Люби ближнего своего, как самого себя» (Ваикра 19:18). Она не требует любить другого больше себя. Человеческое «я» естественно занимает важное место в нашей жизни. Но духовная работа заключается в том, чтобы иногда уметь отодвинуть собственные интересы в сторону и увидеть потребности другого человека. Именно поэтому Тора специально говорит о помощи тому, с кем у нас плохие отношения. В книге Шмот говорится о быке врага и об осле ненавистника, упавшем под тяжестью ноши (Шмот 23:4–5). Даже неприязнь не освобождает человека от обязанности помочь. Получается, что мицва начинается там, где заканчивается простое настроение: я делаю добро не только потому, что мне приятно его делать. Особенно интересно, что иногда легче помогать знакомым, чем самым близким. Знакомый почти наверняка поблагодарит. А в семье помощь быстро становится чем-то само собой разумеющимся: «Это же твоя обязанность». Поэтому именно дома особенно легко начать жить по принципу «ты — мне, я — тебе». Но настоящий хесед часто начинается именно там. Сделать то, что сегодня формально «не моя обязанность». Заметить, что супруг устал, и взять часть его дел на себя. Выслушать ребёнка, когда самому хочется отдохнуть. Помочь родителям, не ожидая благодарности. Сделать добро и не вести внутренний подсчёт того, сколько теперь должны нам. Рав Элиягу Деслер обращал внимание на ещё один удивительный принцип: мы не только даём тем, кого любим, но и начинаем сильнее любить тех, кому даём. Когда человек вкладывает в другого время, силы и заботу, этот человек становится ему ближе. Поэтому хесед не просто является следствием любви — он способен сам создавать любовь. Конечно, это не означает, что нужно исполнять любую просьбу. Хесед не отменяет разумных границ и ответственности. Иногда правильным решением будет отказать. Но «мне не хочется» или «он всё равно не оценит» — ещё не достаточная причина не делать добро. Поэтому полезно иногда задать себе очень простой вопрос: если бы никто не узнал о моём поступке, не поблагодарил и ничего не дал взамен — сделал бы я это всё равно? Возможно, именно здесь проходит граница между обычной человеческой взаимностью и настоящим хеседом. Тора постепенно учит нас переходить от вопроса «Что я получу за своё добро?» к совершенно другому: «Что сейчас действительно нужно человеку рядом со мной?»

Один из самых трудных вопросов веры возникает не тогда, когда человек сомневается в существовании Всевышнего, а именно тогда, когда он верит, молится — и не получает ответа, которого ждал. Почему Б-г не всегда помогает сразу? Почему иногда человек просит о действительно хорошем: о здоровье, семье, детях, мире, избавлении от беды — и кажется, будто Небеса молчат? Чтобы говорить об этом, сначала необходимо понять, зачем вообще человек находится в этом мире. Еврейские мудрецы учат, что желание Творца — даровать человеку благо. Мир не возник как место, специально предназначенное для страдания. Напротив, первоначальный образ человеческого существования — Ган-Эден, близость к Творцу, изобилие и ясность. Но после греха Адама человеческое существование изменилось: человек оказался в мире, где Божественное присутствие уже не всегда очевидно, где необходимо трудиться, выбирать, ошибаться, исправляться и искать Всевышнего даже тогда, когда Он скрыт. Можно представить это через образ царского дворца. Человек находился рядом с Царём и видел Его присутствие почти непосредственно. Но после нарушения воли Царя он оказался за пределами дворца. Это не означает, что Царь перестал существовать или перестал заботиться о нём. Изменились условия отношений. Теперь верность должна проявиться не только тогда, когда человек стоит перед Царём и получает от Него всё необходимое, но и тогда, когда дворец далеко, дорога трудна, а присутствие Царя приходится распознавать сквозь множество сокрытий. Именно здесь появляется то, что в еврейской мысли называется эстер паним — сокрытием Лика. Всевышний не отсутствует, но Его присутствие не всегда очевидно человеку. И тогда становится понятнее, почему молитва не работает по принципу: я попросил — Б-г обязан немедленно исполнить. Если бы каждая молитва автоматически давала желаемый результат, устройство нашего мира радикально изменилось бы. Вера перестала бы быть верой, выбор — выбором, а молитва постепенно превратилась бы в духовный механизм получения необходимого: произнёс правильные слова — получил результат. Но молитва дана человеку не как способ управлять Всевышним. Она прежде всего является способом строить отношения с Ним. Иногда результатом молитвы действительно становится изменение обстоятельств. Но иногда молитва должна изменить самого молящегося. Кроме того, человек видит чрезвычайно маленький фрагмент реальности. Мы оцениваем происходящее преимущественно внутри нескольких десятилетий собственной жизни и поэтому естественно называем благом то, что приносит нам облегчение сейчас, а злом — то, что причиняет боль. Но Божественный расчёт, согласно еврейской традиции, значительно шире. Он включает путь души, её исправление, последствия человеческого выбора, взаимодействие множества людей и то, чего мы вообще не способны увидеть из своего положения. Каббалистическая традиция добавляет к этому представление о гильгулим — возвращениях души в этот мир для продолжения её исправления. Если принять эту картину, становится ещё очевиднее, насколько ограниченной может быть наша попытка объяснить судьбу человека исключительно событиями его нынешней биографии. Поэтому отсутствие желаемого ответа ещё не означает отсутствие ответа вообще. Человек может просить: «Убери это испытание», тогда как именно прохождение через него становится важнейшей частью его внутреннего пути. Он просит открыть дверь, а она остаётся закрытой. Через годы иногда становится понятно, от чего эта закрытая дверь его защитила или куда направила. Но нужно признать и другое: иногда человек так никогда и не узнает в этой жизни, почему его молитва не была исполнена так, как он просил. Было бы неправильно обещать, что смысл каждого страдания обязательно станет нам понятен. Некоторые вопросы остаются вопросами. И именно здесь начинается одна из самых трудных форм веры. Верить, когда всё складывается хорошо, сравнительно легко. Значительно труднее продолжать отношения со Всевышним, когда человек не понимает Его действий. Молиться, когда вчерашняя молитва, как кажется, осталась без ответа. Делать добро, когда самому тяжело. Не озлобиться после потери. Не сделать вывод: «Если я не получил того, о чём просил, значит, всё это бессмысленно». Это уже служение не ради немедленного вознаграждения, а потому, что человек остаётся верным Всевышнему даже внутри сокрытия. Но здесь необходима очень важная оговорка. Нельзя превращать эту идею в жестокое объяснение чужих страданий. Когда другому человеку больно, наша задача обычно не в том, чтобы объяснить ему: «Это твоё исправление» или «значит, так нужно твоей душе». Мы не знаем Божественного расчёта конкретного человека. Если кто-то страдает, Тора прежде всего требует от нас помочь ему. Если человек болен — лечить. Если беден — дать цдаку. Если одинок — быть рядом. Если находится в опасности — спасать. Вера в то, что происходящее находится под Божественным управлением, не освобождает нас от действия. Возможно, как мы уже говорили об исправлении мира, именно наша помощь и является одним из способов, которыми Всевышний решил ответить на молитву другого человека. Есть ещё одна ошибка: считать, будто если молитва достаточно сильная, праведная или искренняя, человек обязательно получит именно то, чего просит. Танах сам не даёт нам такой картины. Великие праведники молились и не всегда получали желаемое. Моше просил войти в Землю Израиля — и получил отказ. Поэтому сила молитвы заключается не в гарантии исполнения нашего сценария. Её глубина в том, что человек способен принести Всевышнему своё желание, боль, страх, надежду и даже вопрос — и продолжить отношения с Ним. Возможно, поэтому настоящая молитва содержит в себе две вещи, которые на первый взгляд противоречат друг другу. С одной стороны, человек должен просить по-настоящему. Не говорить: «Наверное, всё равно ничего не изменится». Он просит о здоровье так, словно здоровье действительно может быть даровано. Просит об избавлении, мире, детях, пропитании. Но одновременно где-то глубже остаётся признание: «Я вижу лишь часть картины. Ты видишь целое». Это не отказ от желания. Это отказ от претензии на полное понимание. Наш мир именно так и устроен: в нём достаточно Божественного света, чтобы человек мог найти Всевышнего, но достаточно сокрытия, чтобы он оставался свободным. Иногда помощь приходит настолько явно, что человек не может не благодарить. Иногда приходит через врача, друга, неожиданную встречу или изменение обстоятельств. Иногда ответом становится сила пережить то, что невозможно изменить. А иногда человек долго не видит никакого ответа вообще. И именно последнее, пожалуй, является самым тяжёлым испытанием. Поэтому духовная зрелость заключается не в уверенности: «Если я правильно молюсь, со мной обязательно произойдёт то, чего я хочу». Она заключается в другой уверенности: даже когда происходит не то, чего я хотел, мои отношения со Всевышним не заканчиваются. Я могу спрашивать Его. Могу плакать перед Ним. Могу не понимать. Могу снова просить. И всё же продолжать идти. Возможно, одна из главных задач человека именно в этом: научиться искать Всевышнего не только в моменты, когда двери открываются, но и тогда, когда они остаются закрытыми. Потому что вера, существующая только при получении желаемого, очень быстро превращается в сделку. А битахон — доверие — начинается там, где человек ещё не знает, каким будет ответ, но всё равно знает, к Кому он обращается.

Возможно, именно этого нам сегодня не хватает больше всего. Не информации о Боге, не религиозных текстов и даже не возможности исполнять заповеди, а жажды. Мы умеем рассуждать о духовности значительно спокойнее, чем древний человек, но спокойствие не всегда означает духовное превосходство. Иногда оно означает, что огонь просто стал слабее. Поэтому главный вопрос жертвоприношений в конечном счёте оказывается удивительно современным. Не «зачем Всевышнему животное на жертвеннике?», а что я сам способен отдать ради близости к Нему? Своё время? Внимание? Привычку? Гордыню? Желание всегда быть правым? Несколько минут настоящей молитвы, в которых я наконец перестану думать обо всём остальном? Потому что корбан всегда был прежде всего о приближении. Жертвенник был средством, а целью оставалась близость. И пока существует человек, вопрос остаётся тем же: насколько близко к Всевышнему я действительно хочу подойти?

На первый взгляд жертвоприношения — одна из самых трудных для современного человека тем Торы. Мы привыкли связывать духовность с молитвой, изучением, внутренней работой, добрыми поступками. Поэтому сама мысль о том, что приближение к Всевышнему когда-то было связано с принесением животного на жертвенник, может вызывать внутреннее сопротивление. Но чтобы понять эту заповедь, важно сначала задать другой вопрос: зачем вообще Всевышнему жертва? Разве Ему чего-то не хватает? Разумеется, нет. Жертва нужна не Творцу — она нужна человеку. И это становится понятнее уже из самого еврейского слова корбан. Оно связано с корнем, выражающим приближение, — кирва. Смысл корбана прежде всего не в уничтожении чего-либо, а в приближении человека к Всевышнему. Здесь возникает естественный вопрос о животном. Почему его вообще допустимо лишать жизни ради духовного опыта человека? Тора действительно проводит принципиальную границу между человеческой и животной жизнью. Человек обладает нравственной свободой, ответственностью и возможностью сознательно выбирать между добром и злом. Его земная жизнь является пространством, в котором он строит самого себя. Животное не обладает такой свободой в человеческом смысле: оно действует прежде всего в соответствии со своей природой и инстинктами. Но это вовсе не означает, что Тора разрешает относиться к животным жестоко. Напротив, причинение им ненужных страданий рассматривается как серьёзная нравственная проблема. Речь идёт о другом: использование животного ради дозволенной и значимой цели само по себе не приравнивается к убийству человека. Но корбан имел ещё более глубокое воздействие на самого человека. Когда человек видел животное на жертвеннике, происходящее должно было заставить его посмотреть на собственную жизнь. Особенно когда жертва была связана с совершённым грехом. Смысл заключался не в примитивной формуле: «Я сделал зло — пусть вместо меня пострадает животное». Жертва должна была потрясти человека и привести его к тшуве. То, что происходило перед его глазами, становилось физическим выражением внутреннего процесса: я должен изменить себя, отказаться от того в себе, что отдаляет меня от Творца, и заново посвятить Ему свою жизнь. Поэтому без внутренней перемены сама жертва теряла свой главный духовный смысл. И здесь возникает особенно интересная мысль: возможно, современному человеку трудно понять корбанот не только потому, что мы стали более гуманными или рациональными. Возможно, мы просто стали другими внутренне. Талмуд рассказывает удивительную историю о царе Менаше. Когда рав Аши удивился, как люди, обладавшие огромным знанием Торы, могли настолько увлечься идолопоклонством, Менаше ответил ему примерно так: если бы ты жил тогда, ты сам поднял бы полы одежды и побежал вслед за идолопоклонством. Иными словами, в древнем человеке существовала духовная страсть, интенсивность которой нам сегодня трудно представить. Талмуд рассказывает и о том, что мудрецы позднее молились об устранении непреодолимого влечения к идолопоклонству. Йома (69б) изображает его символически как огненного львёнка, вышедшего из Святая Святых. И именно эта деталь чрезвычайно интересна: он выходит не откуда-нибудь, а из самого пространства святости. Возможно, здесь скрывается глубокий принцип человеческой природы. Сильнейшая духовная энергия сама по себе ещё не является ни святой, ни порочной. Вопрос в том, куда человек её направляет. Та же жажда выйти за пределы обыденности может привести человека либо к истинному служению Всевышнему, либо к идолопоклонству. Подобный принцип Талмуд показывает и на примере другого человеческого влечения. Когда мудрецы попытались полностью устранить сексуальное желание, жизнь буквально начала останавливаться: даже животные перестали размножаться. Стало очевидно, что проблема не в самой силе желания. Без неё невозможно существование мира. Задача состоит не в уничтожении жизненной энергии, а в её направлении. Желание может разрушать человека, а может стать основой любви, семьи и рождения новой жизни. Возможно, нечто похожее произошло и с древней жаждой религиозного переживания. Вместе с ослаблением тяги к идолопоклонству человечество в определённом смысле утратило и ту интенсивность, с которой оно стремилось к жертвоприношению и непосредственному переживанию священного. Поэтому нам трудно представить человека, для которого корбан был не странным религиозным ритуалом, а кульминацией внутреннего приближения к Всевышнему. После разрушения Храма место жертвоприношений во многом заняла молитва. И здесь становится очевидно, что внутренняя задача осталась прежней. Всевышнему не нужна наша молитва по той же причине, по которой Ему не была нужна пища жертвенника. Он знает наши нужды ещё до того, как мы откроем рот. Молитва дана не для передачи Творцу информации. Она должна изменить молящегося. Человек приходит к молитве одним, а выйти из неё должен хотя бы немного другим. Корбан приближал через действие; молитва должна приближать через слово, сознание, сердце и внутреннюю самоотдачу. Именно поэтому молитву можно понять как своеобразный внутренний корбан. Речь, конечно, не о физическом самоуничтожении. Человек приносит на этот «жертвенник» собственное эго — свою иллюзию абсолютной самостоятельности, желание контролировать всё, убеждённость, что весь мир должен вращаться вокруг него. На несколько минут он становится перед Всевышним и признаёт: моя жизнь не начинается и не заканчивается мной. Возможно, современный пример, позволяющий хотя бы немного почувствовать подобное состояние, — вдохновенный музыкант. Формально пианисту достаточно нажимать правильные клавиши в правильной последовательности. Но мы сразу отличаем технически безошибочную игру от исполнения, в которое человек вложил самого себя. Настоящий музыкант иногда играет всем телом, дыханием, эмоциями; на несколько минут он словно исчезает внутри музыки. Подобным образом молитва может быть просто правильным произнесением текста, а может стать состоянием, в котором человек действительно присутствует перед Творцом. Именно такой образ молитвы как внутреннего «горения» приводится в хасидской традиции. И тогда вопрос становится несколько неудобным уже для нас самих: насколько наши молитвы действительно являются корбаном? Можно ежедневно произносить правильные слова и почти ничего не отдавать. Губы работают, разум занят своими делами, сердце находится где-то далеко. Возможно, нам проще удивляться древнему человеку, приводившему животное к жертвеннику, чем заметить, насколько трудно современному человеку принести Всевышнему несколько минут собственного полного внимания. Важно и то, что жертвоприношения не появились исключительно вследствие греха золотого тельца. Они существовали значительно раньше: Тора рассказывает о жертвах Эвеля, Ноаха, праотцов и самого Израиля ещё у Синая. Среди комментаторов существует различие относительно хронологии повеления построить Мишкан: Рамбан читает повествование как указание на повеление ещё до греха тельца, тогда как Раши связывает Мишкан в пустыне с последующим исправлением этого греха. Но сама идея корбана и приближения к Всевышнему очевидно предшествует золотому тельцу. Поэтому было бы слишком просто сказать, что Храм и жертвоприношения появились лишь как средство исправить идолопоклонство. Мишкан выражает гораздо более фундаментальную идею: Всевышний желает присутствовать среди людей. Мир должен стать местом встречи земного и Божественного. В этом смысле Мишкан становится своеобразным миром в миниатюре, пространством, где человек учится возвращать материальное своему Источнику. И тогда молитва о восстановлении Храма приобретает совершенно иной смысл. Мы молимся не просто о возвращении древней архитектуры и ритуалов, которые современному человеку кажутся чужими. Если внутренне мы останемся такими же, простое восстановление внешней формы мало что нам объяснит. В глубоком смысле речь идёт и о восстановлении самого человека — способности настолько сильно желать близости ко Всевышнему, чтобы служение перестало быть одной из областей жизни и снова стало её внутренним огнём.

В знаменитой главе Торы «Кдошим» — «Святыми будьте» — есть стих, который открывает очень важную сторону самого понятия святости. В Ваикра (19:17) сказано: «Не ненавидь брата твоего в сердце твоём; увещевай ближнего твоего и не понесёшь за него греха». На первый взгляд здесь соединены две разные темы. Сначала Тора запрещает ненависть, а затем говорит об обязанности увещевать человека, когда он поступает неправильно. Но в Торе такое соседство не случайно. Между этими заповедями существует глубокая связь. Мы привыкли думать, что ненависть — это обязательно сильная отрицательная эмоция: злость, неприязнь, желание причинить человеку вред. Но этот стих позволяет увидеть проблему шире. Иногда противоположностью любви является не ненависть в привычном смысле, а равнодушие. Если я вижу, что человек идёт туда, где причинит вред самому себе, и совершенно спокойно думаю: «Это его жизнь, пусть делает что хочет», — всегда ли это уважение к его свободе? Иногда да. Но иногда за красивыми словами о невмешательстве скрывается гораздо более простая вещь: мне просто всё равно. В физической жизни мы понимаем это очень хорошо. Если человек не замечает опасности, а я могу предупредить его одним словом, забота заставляет меня это сделать. Я не скажу: «Это его личный выбор». Именно потому, что его жизнь мне небезразлична, я попытаюсь остановить его. Тора переносит этот принцип и в нравственную жизнь. Если я действительно верю, что определённый поступок разрушает человека духовно, то полное безразличие к его падению трудно назвать любовью. Именно эту мысль можно увидеть в непосредственной связи слов «не ненавидь» и «увещевай ближнего твоего». Иногда любовь требует не пройти мимо. Но здесь начинается вторая, не менее важная часть этой заповеди. Тот же стих, который требует увещевать, одновременно устанавливает границу: «и не понесёшь за него греха». Мудрецы объясняют это также как предупреждение: нельзя исправлять человека способом, который унижает его. И это принципиально важно. Потому что человек способен совершить очень некрасивый поступок под видом борьбы за чужую праведность. Можно сказать правильные слова с неправильным сердцем. Можно публично разоблачить человека и назвать это заботой о Торе. Можно унизить его, доказать ему его неправоту, поставить на место — а затем успокоить себя тем, что исполнил заповедь увещевания. Но Тора не даёт такого разрешения. Если целью действительно является помочь человеку, способ разговора должен соответствовать этой цели. Увещевание должно исходить из заботы, а не из желания победить, унизить или продемонстрировать собственное духовное превосходство. И здесь есть очень простой внутренний тест: чего я хочу сейчас — чтобы этот человек стал лучше или чтобы он понял, насколько я прав? Разница огромна. Если я действительно переживаю за человека, меня будет интересовать не только то, что сказать, но и как, когда и где это сказать. Возможно, сейчас он совершенно не способен меня услышать. Возможно, разговор нужно отложить. Возможно, говорить следует наедине. Возможно, прежде чем указывать на ошибку, необходимо дать человеку почувствовать, что я не отвергаю его самого. А иногда может оказаться, что именно от меня он вообще не способен принять замечание. Публичное унижение особенно тяжело. Можно формально защищать правильные ценности и одновременно разрушить достоинство человека. И тогда возникает парадокс: пытаясь остановить чужой грех, человек сам совершает грех. Поэтому мицва увещевания требует гораздо большей мудрости, чем просто умения сказать другому: «Ты неправ». Настоящее увещевание начинается с любви. Именно поэтому порядок слов Торы настолько важен: сначала — «не ненавидь брата твоего в сердце твоём», и только затем — «увещевай ближнего твоего». Прежде чем исправлять другого, необходимо проверить собственное сердце. Нет ли там раздражения? Не накопилась ли старая обида? Не доставляет ли мне тайного удовольствия возможность наконец высказать человеку всё, что я о нём думаю? Не пытаюсь ли я под видом духовной заботы свести личные счёты? Потому что один и тот же упрёк может исходить из совершенно разных мест. Один человек говорит: «Я переживаю за тебя». Другой произносит почти те же слова, но внутри говорит: «Наконец-то я докажу тебе, какой ты плохой». Слова могут быть похожими. Дух — совершенно разным. С другой стороны, нельзя впадать и в противоположную крайность. Страх сказать что-нибудь неприятное не всегда является добротой. Иногда мы молчим не потому, что бережём человека, а потому, что бережём собственный комфорт. Нам не хочется сложного разговора, напряжения или риска испортить отношения. И тогда молчание тоже становится формой равнодушия. Получается, перед человеком стоят две опасности. Первая — говорить тогда, когда следовало промолчать. Вторая — молчать тогда, когда любовь требовала сказать. И именно между ними проходит очень тонкая дорога Торы. Святость здесь проявляется не в том, чтобы постоянно исправлять окружающих. И не в том, чтобы никогда никому ничего не говорить. Она проявляется в способности настолько серьёзно относиться к другому человеку, чтобы одновременно заботиться и о его духовном благе, и о его достоинстве. Иногда любовь говорит. Иногда любовь молчит. А мудрость заключается в том, чтобы научиться различать эти два момента.