Дом учения

В молитве есть один непростой вопрос: можно ли просить Всевышнего о чём-то вполне конкретном, если мы сами не знаем, действительно ли это будет для нас благом? Например, о работе, браке, выздоровлении, переезде, определённой возможности или решении какой-то жизненной проблемы. С одной стороны, человеку естественно говорить Всевышнему о том, чего ему не хватает. С другой — мы понимаем, что видим лишь небольшой фрагмент собственной жизни и далеко не всегда способны оценить последствия того, чего так сильно желаем. Тора показывает, что конкретная просьба сама по себе совершенно естественна. Более того, молитва о наших нуждах является частью отношений человека со Всевышним. Уже в начале книги Берешит Раши, опираясь на Талмуд, объясняет, что растения ещё не появились на земле, потому что не было человека, который понял бы необходимость дождя и попросил о нём. Когда Адам осознал, чего недостаёт миру, он помолился — и пошёл дождь. Получается удивительная картина: Всевышний знал, что земле необходим дождь, ещё до появления человека, но всё же ожидал человеческой молитвы. Это один из глубоких смыслов молитвы. Мы сообщаем Всевышнему не новую информацию. Он и без нас знает, чего нам не хватает. Но человек должен сам осознать свою нужду, обратиться к Творцу и признать, от Кого в конечном счёте зависит результат. Поэтому просьба не является попыткой проинформировать Бога о проблеме. Она превращает человеческую потребность в отношения с Ним. Так устроена и молитва Шмоне Эсре. Её центральные благословения содержат вполне конкретные просьбы: о мудрости, возвращении к Торе, прощении, исцелении, достатке, избавлении и мире. Значит, сама еврейская молитвенная традиция учит нас не бояться говорить Всевышнему о конкретных нуждах. Но здесь появляется второе измерение: просить можно конкретно, а требовать конкретного результата — уже другое дело. Молитва не означает: «Я правильно попросил, поэтому теперь Всевышний обязан дать мне именно это». Талмуд предупреждает об опасности июн тфила — такого отношения, когда после особенно сосредоточенной молитвы человек уверен, что теперь его просьба непременно должна быть исполнена. Такая уверенность искажает сам смысл молитвы. Человек словно превращает её в духовный механизм: я совершил определённое действие — теперь мне полагается соответствующий результат. Но молитва — не сделка. Можно очень сильно хотеть чего-то, просить об этом снова и снова и всё же одновременно оставлять Всевышнему право сказать: «Нет», «не сейчас» или «не таким образом». Особенно хорошо эта граница видна в вопросе о браке. Талмуд рассказывает, как Рава услышал человека, который молился о том, чтобы конкретная женщина стала его женой, и предостерёг его от такой молитвы. Смысл этого рассказа глубже простой осторожности в выборе супруга. Человек иногда настолько уверен, что знает, какое именно решение сделает его счастливым, что уже не оставляет пространства для Божественного знания. Он просит не: «Дай мне то, что действительно будет мне во благо», а фактически: «Я уже решил, что для меня благо. Теперь осуществи это». И здесь молитва может стать опасной именно потому, что наше желание иногда сильнее нашего понимания. Поэтому можно просить о браке, но разумно молиться о подходящем человеке, с которым действительно можно будет построить правильную жизнь. Можно просить о работе, но добавлять внутренне: пусть эта работа станет для меня благословением, а не ловушкой. Можно просить о переезде, возможности, деньгах или успехе — но с готовностью признать, что Всевышний видит больше нас. Это не делает молитву менее искренней. Наоборот, она становится глубже. Человек может сказать: «Всевышний, вот чего я действительно хочу. Я не скрываю своего желания. Но Ты знаешь мою жизнь лучше меня. Если это действительно благо — помоги мне получить его в правильное время и правильным образом. А если нет — убереги меня даже от того, чего я сейчас очень хочу». Так соединяются две вещи, которые иногда ошибочно противопоставляют: личное желание и принятие воли Всевышнего. Принятие Его воли не означает, что человек вообще перестаёт чего-либо хотеть. Иначе значительная часть молитвы потеряла бы смысл. Мы можем хотеть, просить, предпринимать необходимые действия — иштадлут — и одновременно понимать, что не контролируем окончательного результата. Пока человек ещё не сделал то, что от него зависит, не следует слишком быстро говорить: «Наверное, такова воля Всевышнего». Иногда нужно ещё позвонить, обратиться, учиться, работать, лечиться, извиниться, изменить привычку, попросить совета или просто продолжать молитву. Вера не должна становиться оправданием пассивности. Но после того как человек действительно сделал всё разумно возможное, наступает другая работа — принять то, что происходит сейчас. Не обязательно как окончательный ответ на всю жизнь, а как нынешнюю реальность, допущенную Всевышним. Можно продолжать молиться и одновременно принимать сегодняшний день. Это очень тонкое сочетание: я прошу об изменении — и не воюю с Всевышним за то, что оно ещё не произошло. Именно поэтому молитва иногда продолжается годами. Не потому, что Всевышний «не услышал». Иногда сама молитва является частью пути человека. В еврейских источниках неоднократно звучит мысль, что Всевышний желает молитвы человека. Не только результата молитвы, но самого обращения к Нему. Остаётся ещё один вопрос: можно ли что-то сделать, чтобы молитва была принята? Здесь необходимо сразу отказаться от идеи духовной технологии, которая гарантирует результат. Не существует формулы, после которой Всевышний становится обязанным выполнить просьбу. Но еврейская традиция действительно говорит о состояниях и поступках, которые делают молитву более глубокой и самого человека — более достойным того, о чём он просит. Один из таких путей — тшува. Перед тем как просить об изменении обстоятельств, полезно спросить себя, не нуждается ли в изменении что-то во мне самом. Иногда простые слова «хатати» — «я согрешил» — меняют внутреннее положение человека перед молитвой. Он приходит к Всевышнему не как тот, кому «полагается», а как человек, который признаёт свою зависимость от Его милости и готов сам меняться. Другой путь — Тора. Изучение Торы не является платой за исполнение желаний, но оно меняет человека, его систему ценностей, его отношение к жизни и саму природу его просьб. Мудрецы говорили о хэн — благосклонности, которую Тора приносит человеку. Но, возможно, не менее важно другое: чем глубже человек связан с Торой, тем чаще он начинает просить не только: «Дай мне то, чего я хочу», но и: «Помоги мне захотеть того, что действительно правильно». И тогда молитва постепенно меняется. Сначала человек приходит к Всевышнему с конкретной просьбой. Потом учится добавлять: «Если это действительно будет мне во благо». А ещё позже понимает, что главная цель молитвы — не добиться исполнения любого своего желания, а сделать даже собственные желания частью отношений с Творцом. Поэтому просить конкретно — правильно. Надеяться на исполнение — тоже правильно. Делать всё зависящее от нас — необходимо. Но при этом молитва остаётся молитвой только до тех пор, пока в ней сохраняется место для слов: «Ты знаешь лучше меня». Возможно, одна из самых зрелых форм просьбы звучит именно так: «Всевышний, я очень хочу этого и прошу Тебя об этом всем сердцем. Если это действительно благо для меня — открой эту дверь. Если же нет — дай мне силы принять закрытую дверь и однажды понять, куда Ты ведёшь меня дальше».

Но здесь необходимо быть осторожными. Ожидание спасения не означает уверенности, что Всевышний обязан осуществить именно наш сценарий. Человек может искренне молиться об одном, а события пойдут совершенно иначе. Поэтому битахон — доверие Всевышнему — нельзя сводить к формуле: «Я верю, значит, всё обязательно произойдёт так, как я хочу». Настоящее доверие глубже. Оно говорит: я не знаю, как будет развиваться история, но знаю, что история не лишена Хозяина. И здесь очень полезна история американского военного Джеймса Стокдэйла. Во время войны во Вьетнаме он попал в плен и провёл более семи лет в чрезвычайно тяжёлых условиях. Позднее, рассказывая о пережитом, он сделал наблюдение, которое на первый взгляд кажется парадоксальным. Хуже всего переносили плен не только те, кто полностью потерял надежду, но и некоторые безусловные оптимисты. Они постоянно убеждали себя: «К Рождеству нас освободят», потом — «к Пасхе», затем называли новую дату. Когда этого не происходило, очередное разочарование постепенно ломало их. Но Стокдэйл не стал пессимистом. Его принцип состоял в другом: нельзя терять веру в конечный исход, но одновременно нельзя закрывать глаза на тяжесть нынешней реальности. Это удивительно близко к зрелому пониманию битахона. Можно верить в избавление и одновременно понимать, что дорога к нему может оказаться долгой. Можно надеяться и одновременно готовиться к трудностям. Можно молиться о чуде и при этом идти к врачу, искать работу, обращаться за помощью, строить планы и делать всё необходимое. Надежда без реализма легко превращается в фантазию. Реализм без надежды — в отчаяние. Еврейская вера требует удерживать и то и другое. Именно поэтому вопрос «Ожидал ли ты спасения?» можно понять значительно глубже, чем просто: «Был ли ты оптимистом?» Возможно, человека спрашивают: когда положение казалось безвыходным, оставлял ли ты Всевышнему место для выхода, которого сам ещё не видел? Песах ежегодно возвращает нас именно к этой мысли. Народ оказался там, откуда человеческими силами практически невозможно было выйти, — и вышел. Не потому, что рабство оказалось иллюзией. Оно было настоящим. Страдание было настоящим. Опасность была настоящей. Но настоящим было и избавление. Даже само слово седер означает «порядок». В ночь Песаха мы совершаем всё в определённой последовательности, но за этим можно увидеть более глубокий образ: человеческая история не является хаотичным набором случайностей только потому, что мы не понимаем её порядка. Иногда человек находится внутри одной страницы и пытается по ней понять всю книгу. Поэтому вера не обещает нам лёгкой жизни. Она даёт нечто другое — основание не объявлять сегодняшний день окончательным. Человек может сейчас находиться в своём «Египте» и честно признать: мне трудно, я не понимаю, когда это закончится и каким образом придёт решение. Не нужно изображать радость там, где больно, и убеждать себя, что проблема не существует. Но вместе с этим можно сказать: «Я ещё не вижу выхода — но это не означает, что выхода нет». Наверное, именно такой оптимизм действительно необходим человеку веры. Не наивное ожидание, что всё непременно будет легко, а глубокое нежелание отдавать отчаянию последнее слово. Песах не учит нас тому, что ночь коротка. Иногда она может быть очень долгой. Он учит другому: даже самая долгая ночь не отменяет возможности Исхода.

Здесь важно сделать одно уточнение: еврейский оптимизм — это не уверенность, что завтра обязательно произойдёт то, чего мы хотим. Скорее это способность смотреть на трудную реальность, не отрицая её, и всё же не считать тьму последним словом истории. Талмуд в трактате Шабат (31а), перечисляя вопросы, которые задают человеку после завершения земной жизни, приводит удивительный вопрос: «Ожидал ли ты спасения?» Рядом стоят вполне понятные вещи: честно ли человек вёл свои дела, устанавливал ли время для изучения Торы. Но оказывается, значение имеет и то, умел ли он ждать избавления. Не превратил ли временное положение мира в окончательный приговор. Эта мысль особенно ясно раскрывается в Песах. Первая из Десяти заповедей начинается словами: «Я — Господь, Б-г твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Шмот 20:2). На первый взгляд можно было ожидать другого: «Я — Тот, Кто сотворил небо и землю». Ведь сотворение мира кажется гораздо более фундаментальным событием, чем Исход из Египта. Однако Тора напоминает нам не только о Творце мира, но и о Б-ге, Который действует внутри истории. Всевышний не создал мир, чтобы затем оставить его существовать самостоятельно. Исход становится свидетельством Провидения: Творец видит происходящее, слышит человеческий крик и способен изменить ход событий. Именно поэтому Египет становится не только историческим местом, но и образом состояния, из которого, казалось бы, уже невозможно выйти. Евреи находились в Египте поколениями. Перед ними стояла величайшая империя своего времени. Если смотреть только на видимую реальность, оснований для оптимизма почти не было. Раб не выбирает своего будущего, а целый народ рабов тем более не может просто решить стать свободным. И всё же именно там начинается Исход. Поэтому Песах учит очень особому виду надежды. Он не говорит: «Не замечай Египта». Он говорит: «Не думай, что Египет вечен». В жизни каждого человека бывают собственные формы тесноты — недаром слово Мицраим традиционно вызывает ассоциацию с мецарим, теснинами, ограничениями. Это может быть тяжёлое материальное положение, семейный кризис, одиночество, страх, зависимость, внутренний конфликт или обстоятельства, выхода из которых человек пока просто не видит. В такие периоды возникает опасная мысль: «Так будет всегда». Именно с этой мыслью спорит память об Исходе. Но здесь необходимо быть осторожными. Ожидание спасения не означает уверенности, что Всевышний обязан осуществить именно наш сценарий. Человек может искренне молиться об одном, а события пойдут совершенно иначе. Поэтому битахон — доверие Всевышнему — нельзя сводить к формуле: «Я верю, значит, всё обязательно произойдёт так, как я хочу». Настоящее доверие глубже. Оно говорит: я не знаю, как будет развиваться история, но знаю, что история не лишена Хозяина. И здесь очень полезна история американского военного Джеймса Стокдэйла. Во время войны во Вьетнаме он попал в плен и провёл более семи лет в чрезвычайно тяжёлых условиях. Позднее, рассказывая о пережитом, он сделал наблюдение, которое на первый взгляд кажется парадоксальным. Хуже всего переносили плен не только те, кто полностью потерял надежду, но и некоторые безусловные оптимисты. Они постоянно убеждали себя: «К Рождеству нас освободят», потом — «к Пасхе», затем называли новую дату. Когда этого не происходило, очередное разочарование постепенно ломало их. Но Стокдэйл не стал пессимистом. Его принцип состоял в другом: нельзя терять веру в конечный исход, но одновременно нельзя закрывать глаза на тяжесть нынешней реальности. Это удивительно близко к зрелому пониманию битахона. Можно верить в избавление и одновременно понимать, что дорога к нему может оказаться долгой. Можно надеяться и одновременно готовиться к трудностям. Можно молиться о чуде и при этом идти к врачу, искать работу, обращаться за помощью, строить планы и делать всё необходимое. Надежда без реализма легко превращается в фантазию. Реализм без надежды — в отчаяние. Еврейская вера требует удерживать и то и другое. Именно поэтому вопрос «Ожидал ли ты спасения?» можно понять значительно глубже, чем просто: «Был ли ты оптимистом?» Возможно, человека спрашивают: когда положение казалось безвыходным, оставлял ли ты Всевышнему место для выхода, которого сам ещё не видел? Песах ежегодно возвращает нас именно к этой мысли. Народ оказался там, откуда человеческими силами практически невозможно было выйти, — и вышел. Не потому, что рабство оказалось иллюзией. Оно было настоящим. Страдание было настоящим. Опасность была настоящей. Но настоящим было и избавление. Даже само слово седер означает «порядок». В ночь Песаха мы совершаем всё в определённой последовательности, но за этим можно увидеть более глубокий образ: человеческая история не является хаотичным набором случайностей только потому, что мы не понимаем её порядка. Иногда человек находится внутри одной страницы и пытается по ней понять всю книгу. Поэтому вера не обещает нам лёгкой жизни. Она даёт нечто другое — основание не объявлять сегодняшний день окончательным. Человек может сейчас находиться в своём «Египте» и честно признать: мне трудно, я не понимаю, когда это закончится и каким образом придёт решение. Не нужно изображать радость там, где больно, и убеждать себя, что проблема не существует. Но вместе с этим можно сказать: «Я ещё не вижу выхода — но это не означает, что выхода нет». Наверное, именно такой оптимизм действительно необходим человеку веры. Не наивное ожидание, что всё непременно будет легко, а глубокое нежелание отдавать отчаянию последнее слово. Песах не учит нас тому, что ночь коротка. Иногда она может быть очень долгой. Он учит другому: даже самая долгая ночь не отменяет возможности Исхода.Здесь важно сделать одно уточнение: еврейский оптимизм — это не уверенность, что завтра обязательно произойдёт то, чего мы хотим. Скорее это способность смотреть на трудную реальность, не отрицая её, и всё же не считать тьму последним словом истории. Талмуд в трактате Шабат (31а), перечисляя вопросы, которые задают человеку после завершения земной жизни, приводит удивительный вопрос: «Ожидал ли ты спасения?» Рядом стоят вполне понятные вещи: честно ли человек вёл свои дела, устанавливал ли время для изучения Торы. Но оказывается, значение имеет и то, умел ли он ждать избавления. Не превратил ли временное положение мира в окончательный приговор. Эта мысль особенно ясно раскрывается в Песах. Первая из Десяти заповедей начинается словами: «Я — Господь, Б-г твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Шмот 20:2). На первый взгляд можно было ожидать другого: «Я — Тот, Кто сотворил небо и землю». Ведь сотворение мира кажется гораздо более фундаментальным событием, чем Исход из Египта. Однако Тора напоминает нам не только о Творце мира, но и о Б-ге, Который действует внутри истории. Всевышний не создал мир, чтобы затем оставить его существовать самостоятельно. Исход становится свидетельством Провидения: Творец видит происходящее, слышит человеческий крик и способен изменить ход событий. Именно поэтому Египет становится не только историческим местом, но и образом состояния, из которого, казалось бы, уже невозможно выйти. Евреи находились в Египте поколениями. Перед ними стояла величайшая империя своего времени. Если смотреть только на видимую реальность, оснований для оптимизма почти не было. Раб не выбирает своего будущего, а целый народ рабов тем более не может просто решить стать свободным. И всё же именно там начинается Исход. Поэтому Песах учит очень особому виду надежды. Он не говорит: «Не замечай Египта». Он говорит: «Не думай, что Египет вечен». В жизни каждого человека бывают собственные формы тесноты — недаром слово Мицраим традиционно вызывает ассоциацию с мецарим, теснинами, ограничениями. Это может быть тяжёлое материальное положение, семейный кризис, одиночество, страх, зависимость, внутренний конфликт или обстоятельства, выхода из которых человек пока просто не видит. В такие периоды возникает опасная мысль: «Так будет всегда». Именно с этой мыслью спорит память об Исходе.

Одна из самых трудных вещей в духовной жизни — принять тот факт, что человек, искренне стремящийся жить правильно, всё равно будет ошибаться. Мы можем изучать Тору, работать над собой, стараться исполнять заповеди — и всё же иногда будем говорить не то, поступать не так, поддаваться гневу, слабости, страху или собственному эго. И тогда возникает естественный вопрос: если Всевышний хочет, чтобы человек исполнял Его волю, почему Он не создал нас такими, чтобы мы могли прожить жизнь вообще без греха? Танах сам не пытается представить праведников безошибочными людьми. Напротив, он удивительно открыто рассказывает об их ошибках. Авраам, Ицхак, Яаков, Моше, Аарон — величайшие люди нашей традиции, но Тора не превращает их в идеальные фигуры, которые никогда не ошибались. И это принципиально важно. Праведность в еврейском понимании — не состояние человека, которому больше не с чем бороться. Она проявляется в том, что человек делает после своего падения. Это можно сравнить со спортсменом. Невозможно стать великим футболистом, если вся твоя история состоит исключительно из идеально забитых голов и безошибочных передач. Такого спортсмена просто не существует. За мастерством стоят тысячи промахов, проигранные матчи, неправильные решения и годы работы над ошибками. Иногда именно болезненное поражение показывает человеку то, чего он никогда не увидел бы после лёгкой победы. Ошибка сама по себе не делает спортсмена сильнее. Его делает сильнее то, что он с этой ошибкой сделал. Так же и в духовной жизни. Грех не становится добром только потому, что из него можно чему-то научиться. Грех остаётся грехом: он отдаляет человека от Всевышнего и требует исправления. Но Всевышний дал человеку тшуву именно потому, что человеческая жизнь не заканчивается в момент ошибки. После падения появляется новый выбор: остаться лежать или подняться. И здесь открывается нечто очень глубокое. Иногда человек после собственной ошибки впервые начинает видеть себя правдиво. До неё он мог считать себя терпеливым — пока кто-то по-настоящему не вывел его из себя. Мог считать себя скромным — пока не задели его самолюбие. Мог быть уверен в своей вере — пока не оказался в тяжёлом испытании. Падение обнаруживает слабое место. И теперь человек знает, над чем ему действительно необходимо работать. Поэтому слова Мишлей «праведник семь раз упадёт и встанет» (24:16) можно услышать совсем иначе. Праведника характеризует не только то, что он падает реже других. Главное — он встаёт. Он не превращает ошибку в окончательный приговор самому себе. Он способен признать: здесь я поступил неправильно, здесь мне нужно измениться — и продолжить путь. Именно здесь особенно опасно отчаяние. После греха человек иногда совершает вторую ошибку, которая может оказаться разрушительнее первой. Он говорит себе: «Ну вот, значит, всё моё духовное развитие было ненастоящим. Я опять тот же самый человек. Ничего у меня не получается». Но такой вывод совершенно необязателен. Падение не стирает весь пройденный путь. Оно показывает, что путь ещё не закончен. Тшува поэтому означает гораздо больше, чем чувство вины. Само слово связано с возвращением. Человек возвращается к Всевышнему, но возвращается уже с новым знанием о себе. Он признаёт совершённое, сожалеет, исправляет то, что возможно исправить, принимает решение поступать иначе и продолжает движение. Иногда именно после такого возвращения его отношения со Всевышним становятся глубже, потому что теперь они основаны не на представлении о собственной безупречности, а на честности. Но здесь существует принципиальная граница. Нельзя сказать: если грех способен привести к росту, значит, стоит согрешить, а потом сделать тшуву. Мишна прямо отвергает такую логику: «Согрешу и раскаюсь» — это уже злоупотребление самой возможностью раскаяния (Йома 8:9). Никто не ломает себе ногу ради того, чтобы стать сильнее после реабилитации. Но если человек уже упал, тогда вопрос не в том, полезно ли было падение, а в том, что теперь можно из него сделать. И, возможно, именно здесь проходит важная граница между праведностью и иллюзией совершенства. Праведник — не человек без прошлого, слабостей и ошибок. Праведник — человек, который не заключает с ними мир. Он согрешил — делает тшуву. Обнаружил слабость — работает над ней. Причинил кому-то боль — старается исправить. Упал — поднимается и продолжает идти. Поэтому Всевышний требует от человека не невозможной безошибочности, а верности пути. Мы должны стремиться не грешить и не оправдывать собственные падения. Но если падение уже произошло, перед нами снова открывается свобода выбора. Можно превратить ошибку в источник отчаяния, а можно — в начало исправления. В этом и заключается один из величайших даров тшувы: человеку не нужно сначала стать безупречным, чтобы вернуться к Всевышнему. Он возвращается именно потому, что обнаружил своё несовершенство. И тогда даже место падения может стать местом, с которого начинается новый подъём.

Один из практических вопросов духовной жизни — что делать с мыслями, которые мы не хотим иметь? Тревога, страх, обида, сомнения, навязчивые образы или дурные побуждения иногда возвращаются снова и снова. Чем сильнее человек пытается приказать себе: «Не думай об этом», тем больше внимания он невольно уделяет самой мысли. Поэтому еврейская традиция предлагает иной путь: не только бороться с нежелательной мыслью, но прежде всего дать разуму другое содержание. Рав Аарон Рот в «Шомер Эмуним» советует постепенно приучать себя к сосредоточенному размышлению о Торе и служении Всевышнему: сначала пятнадцать минут, затем полчаса, а со временем и дольше. В основе этого совета лежит простой принцип: две мысли не могут одновременно полностью господствовать в сознании. Поэтому вместо бесконечной внутренней борьбы с дурной мыслью человек наполняет сознание тем, что хочет в нём укрепить. Это можно сравнить со стаканом, в котором вода смешана с маслом. Если постепенно доливать воду, она будет вытеснять масло. Подобным образом и с сознанием: недостаточно только пытаться удалить из него то, что нас разрушает. Нужно наполнить освободившееся пространство другим содержанием — Торой, молитвой, благодарностью, размышлением о величии Творца, добрыми делами. Особое место рав Рот отводит битахону — доверию Всевышнему. Очень многие тревожные мысли питаются нашей попыткой заранее просчитать будущее: что произойдёт, что я буду делать, если случится худшее, как всё удержать под контролем? Одна тревога рождает следующую, и разум начинает бесконечно прокручивать возможные сценарии. Битахон предлагает изменить направление мысли. Человек говорит себе: я обязан сделать то, что зависит от меня, но окончательный результат находится не в моих руках. Как сказано в Мишлей: «Возложи на Господа дела твои, и утвердятся помышления твои» (16:3). Это не призыв к бездействию и не обещание, что всё обязательно произойдёт именно так, как нам хочется. Это освобождение от иллюзии, будто мы обязаны своим беспокойством удерживать мир под контролем. Поэтому иногда тревогу невозможно победить ещё большим количеством размышлений о самой тревоге. Нужно перестать её кормить. Я сделал то, что мог. Остальное доверяю Всевышнему. Если потребуется действовать — буду действовать тогда, когда это потребуется. Но я не обязан проживать в своём сознании десятки несостоявшихся вариантов будущего. Для особенно настойчивых мыслей рав Рот предлагает ещё один путь — уединённый разговор со Всевышним. Не просто пытаться заставить себя перестать думать, а принести Ему именно то, что происходит внутри: страх, растерянность, сомнение, дурное желание. А затем сознательно перевести внимание на величие Творца, Его дела и чудеса. Это очень важный принцип. Человеку не обязательно сначала привести мысли в идеальный порядок, чтобы обратиться к Всевышнему. Наоборот, сам беспорядок можно принести в молитву: «Вот что сейчас происходит во мне. Я не хочу, чтобы эта мысль управляла мной. Помоги мне направить разум туда, куда я действительно хочу идти». Рав Рот перечисляет несколько вещей, постепенно очищающих сознание: тшува, молитва и уединение, размышление о величии Всевышнего, радость, любовь к людям, связь с мудрецами Торы и укрепление битахона. Цель состоит не просто в том, чтобы внутри стало «тихо». Высшая цель — направить мысль к Всевышнему. Даже мгновение настоящей двекут, внутренней привязанности к Творцу, он рассматривает как чрезвычайно высокое духовное достижение. Но здесь необходимо сделать важное различие. Возникшая дурная мысль и сознательное согласие с ней — не одно и то же. Иногда человеку приходит мысль, которую он сам не выбирал и которой даже пугается. Сам факт её появления ещё не означает, что она выражает его настоящую волю. Напротив, если человек замечает её и сознательно отказывается следовать за ней, сам этот отказ становится духовной работой. Рав Рот связывает это со словами Торы: «И не будете следовать за сердцем вашим и глазами вашими» (Бемидбар 15:39). Заповедь проявляется именно там, где существует возможность последовать за неправильным побуждением, но человек отвечает ему: нет. Получается парадоксальная вещь: мысль, которая сначала кажется исключительно духовной проблемой, может сама создать возможность духовного роста. Человек не выбирал её появления, зато теперь может выбрать свой ответ. В «Таарат а-Кодеш» рав Рот также советует обращаться к словам Теилим 119:33–40: «Укажи мне, Господи, путь законов Твоих… Вразуми меня… Веди меня по пути заповедей Твоих… Склони сердце моё к свидетельствам Твоим… Отврати глаза мои от созерцания суеты… путём Твоим оживи меня». В сущности, вся эта молитва говорит об одном: направь мой разум, сердце и взгляд туда, куда я сам хочу быть направлен. И в этом, пожалуй, заключается главный принцип работы с мыслями. Мы не всегда способны решить, какая мысль первой постучится в дверь нашего сознания. Но мы способны постепенно выбирать, каким мыслям дадим в нём дом. Поэтому задача не обязательно состоит в том, чтобы силой уничтожить каждую тревожную или дурную мысль. Иногда значительно правильнее перестать с ней разговаривать и повернуть сознание в другую сторону: открыть Тору, произнести Теилим, сделать доброе дело, поблагодарить Всевышнего, сосредоточиться на молитве или просто напомнить себе: я сделаю то, что зависит от меня, а то, что от меня не зависит, оставлю в руках Всевышнего. Чистота мысли достигается не только изгнанием тьмы. Очень часто самый действенный способ убрать тьму — просто добавить света.

Почему история с Деревом Познания занимает такое центральное место в рассказе о человеке? На первый взгляд всё выглядит странно. Адам был создан в Ган-Эдене, находился в близости к Всевышнему, обладал необычайной мудростью и при этом получил всего один запрет — не есть от определённого дерева. Почему именно это испытание оказалось настолько важным и почему его нарушение изменило не только самого человека, но и весь мир? Чтобы понять это, необходимо начать с важной мысли: первый человек был создан без того внутреннего йецер а-ра, который мы знаем сегодня, но это ещё не означает, что он был создан в окончательно завершённом состоянии. Перед ним тоже стояла задача роста. Тора говорит, что Всевышний поместил человека в Сад, «чтобы возделывать его и хранить его» (Берешит 2:15). Речь идёт не только о садоводстве. Человеку был доверен мир, который он должен был возвышать, раскрывая в нём присутствие Творца. Иными словами, незавершённость Творения не была ошибкой. Она была пространством человеческого участия. Всевышний мог создать уже законченный мир, но тогда человеку нечего было бы в него внести. А задача состояла именно в том, чтобы человек своим свободным выбором приблизился к Творцу и вместе с собой поднял всё Творение. Однако именно здесь возникает возможность ошибки. Если существует нечто, что ещё предстоит исправить, человек может захотеть проникнуть в сам корень этого несовершенства. Согласно такому пониманию греха Адама, его намерение не обязательно было примитивным желанием нарушить волю Всевышнего ради удовольствия. Напротив, он попытался войти в область добра и зла, познать её изнутри и, столкнувшись со злом непосредственно, подчинить его добру. Он словно хотел доказать, что даже там, где кажется существующей самостоятельная сила зла, в конечном счёте существует только воля Единого Творца. Замысел мог казаться возвышенным. Проблема заключалась в том, что человек вошёл в эту область раньше времени и вопреки прямому запрету Всевышнего. Это можно отчасти сравнить с исследованием атомной энергии. В самом исследовании устройства материи нет ничего дурного. Напротив, человек может увидеть в нём невероятную мудрость Творения, использовать полученные знания в медицине, энергетике и других областях. Но то же знание способно открыть человеку силы, которыми его нравственный уровень ещё не позволяет правильно распоряжаться. Тогда открытие, способное приносить благо, превращается в оружие массового уничтожения. Проблема оказывается не в самом знании, а в несоответствии между силой, которую человек получил, и человеком, которым он успел стать. Нечто подобное можно увидеть и в истории Дерева Познания. Само Дерево не было злом. Ведь всё, созданное Всевышним, имеет своё место и предназначение. Проблема заключалась во времени и состоянии человека. То, что однажды должно было стать частью его постижения, в тот момент было для него запретной областью. Иногда различие между правильным и разрушительным заключается не только в том, что человек делает, но и в том, когда и по чьему руководству он это делает. Даже истинное знание, полученное раньше, чем человек способен его вместить, может оказаться опасным. Но тогда возникает ещё более серьёзный вопрос: если намерение Адама могло быть столь возвышенным, в чём состояла его ошибка? Именно здесь находится один из важнейших уроков этой истории. Благое намерение ещё не даёт человеку права переступить границу, установленную Творцом. Адам мог рассуждать о добре и зле, мог иметь собственное понимание того, каким образом следует привести мир к совершенству, но Тот, Кто создал и самого Адама, и Дерево, и устройство добра и зла, сказал ему: туда сейчас входить нельзя. Человеческий разум велик, но он не является высшей инстанцией реальности. До греха зло находилось, образно говоря, перед человеком как внешняя возможность. После греха оно оказалось внутри человеческого опыта. Теперь человек уже не просто смотрит на добро и зло со стороны — он ощущает их борьбу внутри самого себя. Желание, страсть, самолюбие, зависть, гнев могут говорить с ним от первого лица: «Я хочу», «мне нужно», «я имею право». Именно поэтому наша духовная работа значительно сложнее той, которая стояла перед первым человеком. Нам приходится искать истину изнутри реальности, где добро и зло уже перемешаны. И отсюда следует важный урок не только о грехе Адама, но и о человеческом познании вообще. Иудаизм не боится знания. Разум дан человеку Всевышним, и исследование мира способно привести к восхищению: «Как многочисленны дела Твои, Господи! Всё Ты мудростью сотворил» (Теилим 104:24). Но Тора предлагает человеку задавать не только вопрос: «Что я способен узнать?», но и другой: «Для чего я хочу это узнать и что сделаю с этим знанием?» Иногда человеком движет желание истины. Но иногда под видом поиска истины скрывается желание почувствовать собственное превосходство, доказать независимость, получить власть, победить соперника или просто удовлетворить любопытство. И чем могущественнее становится человеческий разум, тем важнее этот вопрос. Потому что интеллект сам по себе не гарантирует нравственности. Разум способен создать лекарство — и способен создать оружие. Способен приблизить человека к пониманию величия Творения — и способен убедить его, что теперь он сам стал хозяином мира. Поэтому границы знания не обязательно являются войной против разума. Иногда способность признать границу сама является проявлением разума. Ребёнку нельзя дать некоторые инструменты не потому, что инструменты плохие, а потому, что он ещё не умеет ими пользоваться. Человечество тоже может открывать силы, к которым нравственно ещё не готово. И отдельный человек способен войти в духовные или интеллектуальные области, которые вместо света принесут ему растерянность и разрушение. Возможно, именно поэтому история Дерева Познания остаётся настолько современной. Она говорит не только о том, что произошло когда-то в Ган-Эдене. Она задаёт вопрос каждому поколению: соответствует ли наша способность получать знания нашей способности нести за них ответственность? Мы постоянно расширяем границы возможного, но значительно реже спрашиваем, стали ли мы мудрее, добрее и чище настолько, чтобы правильно пользоваться тем, что открыли. Разум — огромный дар Всевышнего. Но его предназначение не просто в том, чтобы проникнуть во всё, до чего он способен дотянуться. Его высшая задача — помочь человеку понять своё предназначение, распознать волю Творца и превратить полученное знание в жизнь. Поэтому важен не только объём того, что мы знаем. Важнее то, кем делает нас наше знание. Возможно, именно этого и не хватило человеку возле Дерева: не знания, а готовности довериться границе, установленной Тем, Кто знает больше него. И с тех пор одна из наших задач остаётся прежней — использовать разум не для того, чтобы поставить себя над Истиной, а для того, чтобы всё глубже искать её и через неё приближаться к Творцу.

Насколько наши мысли вообще принадлежат нам? Мы привыкли считать: если какая-то мысль появилась у меня в голове, значит, она моя, а следовательно, уже говорит что-то обо мне. Особенно остро этот вопрос возникает, когда человеку приходит дурная мысль или неожиданное желание сделать то, что он сам считает неправильным. Он может даже испугаться: «Почему я вообще об этом подумал? Откуда это во мне?» А если мы верим, что ничто в мире не происходит вне Божественного управления, вопрос становится ещё сложнее: откуда тогда появляются наши побуждения — и добрые, и дурные? Если всё находится в руках Всевышнего, где начинается моя собственная свобода и за что именно я несу ответственность? И здесь очень важно не смешивать то, что возникло внутри человека, с тем, что человек выбрал. Потому что между появившейся мыслью и совершённым поступком существует целый внутренний процесс. Мысль предлагает возможность, желание тянет в определённую сторону, обстоятельства создают испытание — но затем наступает момент, когда человек должен решить, что со всем этим делать. И, возможно, именно в этом небольшом промежутке между «мне пришло в голову» и «я решил поступить» находится одна из главных тайн человеческой свободы. В течение дня нам приходят самые разные мысли. Одни побуждают помочь человеку, сделать добро, исполнить заповедь. Другие предлагают совершенно противоположное: солгать ради выгоды, ответить гневом, отомстить, отказаться от правильного поступка из-за страха или лени. Но само появление подобной мысли ещё не означает, что человек сделал нравственный выбор. Испытание может быть послано Всевышним, перед человеком могут быть поставлены разные возможности, но решение остаётся за ним. Всевышний не ставит человека перед дурным побуждением для того, чтобы заставить его согрешить. Напротив, возможность поступить неправильно необходима именно потому, что без неё правильный поступок перестал бы быть выбором. Это можно сравнить с экзаменом. Экзаменатор сам ставит перед учеником сложный вопрос, но вовсе не желает, чтобы тот ошибся. Наоборот, он хочет увидеть правильный ответ. Однако без вопроса не будет и экзамена. Или представьте спортивную трассу: организатор намеренно устанавливает препятствия, хотя хочет, чтобы спортсмен успешно дошёл до финиша. Препятствия нужны не ради падения спортсмена, а ради его достижения. Подобным образом духовные испытания дают человеку возможность преодолевать собственные слабости и становиться тем, кем он ещё не является. Интересно в этом отношении объяснение рава Шимшона-Рефаэля Гирша понятия йецер. Обычно йецер а-ра представляют почти как самостоятельную злую силу, толкающую человека к греху. Но рав Гирш обращает внимание на связь слова йецер с понятием формирования, создания. В Берешит 6:5, описывая поколение перед Потопом, Тора говорит: «ве-холь йецер махшевот либо… ра» — «и всякий йецер мыслей сердца его — зло». То есть речь может идти о том, что формируется человеческим мышлением: возникающих идеях, образах и возможных вариантах поведения. Например, человек видит того, кому нужна помощь. Первая мысль: «Нужно остановиться и помочь». Следом появляется другая: «Я тороплюсь, пусть поможет кто-нибудь ещё». Возникновение этих двух возможностей само по себе ещё не определяет человека. Его определяет следующий шаг: какую мысль он примет и превратит в действие. Поэтому духовная работа заключается не в том, чтобы добиться полного отсутствия дурных побуждений, а в том, чтобы научиться правильно на них отвечать. Мы не всегда выбираем первую мысль, которая приходит в голову, но выбираем, что делать с ней дальше. Однако здесь возникает более глубокая проблема: если человеку дана настоящая свобода выбора, каким образом она сочетается с Божественным управлением? Особенно остро этот вопрос проявляется, когда речь идёт о правителях, поскольку решение одного человека способно изменить судьбы миллионов. В Мишлей сказано: «Как потоки вод — сердце царя в руке Господа: куда пожелает, Он направляет его» (21:1). Правитель остаётся человеком и несёт ответственность за собственные решения, но его власть затрагивает множество людей, судьба которых не может просто оказаться заложницей чужой свободы. Здесь мы сталкиваемся с одной из самых сложных тем еврейской мысли: как одновременно существуют человеческая свобода и Божественное Провидение. Нельзя решить эту проблему, просто отменив одно из двух. Если злодей совершает преступление, он отвечает за него именно потому, что это был его выбор. Нельзя оправдать зло словами: «Так было предопределено». Но одновременно свободный выбор человека не выводит историю из-под власти Всевышнего. Творец знает человеческий выбор и способен включить его в более широкий ход Своего управления миром, не снимая с самого человека ответственности за совершённое. И это относится не только к царям. Каждый из нас обладает властью над какой-то частью чужой жизни. Родители влияют на детей, учителя — на учеников, руководители — на сотрудников, супруги — друг на друга. Иногда человек страдает из-за решения, которого сам никогда не принимал. И здесь мы снова сталкиваемся с тайной Провидения: чужая свобода реальна, но она не превращает мир в пространство, покинутое Всевышним. Поэтому важно удерживать сразу две истины. Человек действительно выбирает — и Всевышний действительно управляет миром. Мы не всегда способны до конца объяснить, как эти две реальности соединяются, и было бы слишком самоуверенно утверждать, что нам полностью известен механизм Божественного управления. Но Тора требует от нас жить именно внутри этого напряжения: не перекладывать ответственность за собственные поступки на Небеса и одновременно не думать, будто человеческая воля способна вывести мир из рук Творца. В практическом смысле для нас особенно важен первый момент. Не каждая мысль, которая возникла во мне, — это уже «я». Не каждое желание должно стать поступком. Не каждое побуждение заслуживает согласия. Между тем, что появилось внутри меня, и тем, что я сделаю, остаётся пространство выбора. И именно в этом небольшом пространстве между побуждением и решением человек постепенно строит самого себя.

Что возникает в сознании человека, и то, что человек решает с этим сделать? В течение дня в нас постоянно появляются самые разные мысли, желания и побуждения. Иногда хорошие: помочь человеку, позвонить тому, кому сейчас тяжело, дать цдаку, открыть книгу Торы, попросить прощения. Иногда совершенно противоположные: ответить грубостью, отомстить, солгать ради выгоды, пройти мимо чужой беды. Но сама возникшая мысль ещё не является нашим окончательным выбором. Настоящий выбор начинается немного позже — когда человек говорит себе: «Да, я это сделаю» или «Нет, я этого делать не буду». Именно здесь находится пространство свободы человека. Испытание может быть послано Всевышним, обстоятельства могут быть созданы Им, перед человеком могут открыться разные возможности, но ответственность за нравственный выбор остаётся за самим человеком. Иначе невозможно было бы вообще говорить ни о заповеди, ни о грехе, ни о награде, ни об ответственности. Можно сравнить это с экзаменом. Учитель сам написал трудный вопрос и положил его перед учеником. Но из этого совершенно не следует, что учитель хочет, чтобы ученик ответил неправильно. Наоборот, он хочет, чтобы ученик нашёл правильный ответ. Однако без вопроса невозможно проверить знания. То же самое можно сказать о спортивной трассе: препятствие поставлено организатором соревнования не для того, чтобы спортсмен обязательно упал, а для того, чтобы у него появилась возможность его преодолеть. Так и испытание создаёт пространство, в котором человек способен сделать выбор и благодаря этому духовно вырасти. Очень интересно в этом отношении объяснение рава Шимшона-Рефаэля Гирша понятия йецер. Обычно, когда мы слышим выражение йецер а-ра, мы представляем себе некую самостоятельную «злую силу», которая сидит внутри человека и заставляет его грешить. Но рав Гирш обращает внимание на связь слова йецер с корнем, означающим формирование, создание. В Берешит 6:5 перед Потопом говорится: «И всякий йецер мыслей сердца его — только зло весь день». В таком прочтении речь идёт о том, что формируется, создаётся внутри человеческого сознания: о мыслях, образах, намерениях и возможных сценариях поведения. Представьте, например, что человек видит на улице пожилого прохожего, который уронил тяжёлые сумки. В голове может возникнуть мысль: «Нужно остановиться и помочь». Но почти одновременно может появиться другая: «Я тороплюсь, кто-нибудь другой поможет». Обе возможности уже присутствуют перед ним. Но ни одна из них ещё не определяет, кем он является. Самое важное происходит в следующую секунду — какую из этих мыслей он превратит в поступок. Поэтому духовная работа заключается не в том, чтобы добиться состояния, когда в голове вообще никогда не возникает ничего неправильного. Если человек испугался собственной дурной мысли, это ещё не означает, что он стал дурным человеком. Гораздо важнее, какую власть он этой мысли даст. Мысль может быть испытанием; решение уже становится частью личности. Но здесь возникает более сложный вопрос. Если человек действительно обладает свободой выбора, как она сочетается с Божественным управлением? Ведь решения одного человека постоянно влияют на жизнь другого. Особенно ярко это видно на примере правителей. В Мишлей сказано: «Как потоки вод — сердце царя в руке Господа: куда пожелает, Он направляет его» (21:1). Правитель обладает собственной ответственностью, но последствия его решений могут затрагивать миллионы людей. Как тогда свобода одного человека может существовать одновременно с Божественным управлением судьбами остальных? Еврейская мысль не решает эту проблему простым утверждением, будто человек на самом деле ничего не выбирает. Напротив, выбор остаётся настоящим. Злодей несёт ответственность за своё зло именно потому, что мог поступить иначе. Но Всевышний знает этот выбор и способен включить даже свободные человеческие решения в гораздо более широкий ход Своего управления миром. Человек выбирает поступок, но он не становится хозяином всей истории и всех последствий своего выбора. Это относится не только к царям и президентам. Мы все постоянно оказываемся частью жизни других людей. Решение родителя влияет на ребёнка, учителя — на ученика, руководителя — на сотрудника, супруга — на другого супруга. Человек обладает свободой и поэтому отвечает за то, что сделал, но это не означает, что Всевышний утратил управление судьбой тех, кого этот поступок затронул. Получается удивительное сочетание двух истин, которые человеческому разуму не всегда легко удерживать одновременно: Божественное управление реально — и человеческая свобода тоже реальна. Одно не отменяет другого. Всевышний создаёт обстоятельства, в которых мы оказываемся, но внутри этих обстоятельств нам снова и снова предлагается выбор. И, пожалуй, именно поэтому не стоит слишком пугаться самого появления неправильной мысли. Иногда человек думает: «Как я вообще мог такое подумать?» Но гораздо важнее другой вопрос: что я собираюсь сделать с этой мыслью? Потому что духовный уровень человека определяется не всеми идеями, которые когда-либо прошли через его сознание, а тем, какие из них он принимает, какие отвергает и какие в конечном итоге превращает в поступки. Испытание может прийти не по нашей воле. Искушение может возникнуть не по нашей воле. Обстоятельства часто вообще от нас не зависят. Но между побуждением и поступком остаётся небольшое пространство. И именно в этом пространстве человек снова и снова строит самого себя.