дарина в командировке

Поделюсь маленьким наблюдением, которое буквально одолевает меня в последние месяцы. На парах по советскому кино всегда показываю студентам фрагмент из Доживем до понедельника — эпизод разговора Мельникова со Светланой Михайловной в актовом зале, где он в одиночестве музицирует после проведенных уроков. Атмосфера там вроде бы располагает к интимному разговору, может быть, даже какому-то душевному сближению, но то, что оно не случится, становится понятно уже в самом начале, когда завуч называет пьесу Грига не Одиноким странником, а Одиноким пешеходом. Между странником и пешеходом, как и между собеседниками, — интонационная пропасть. Но вообще интересно, как в советской интеллигентской культуре, которой на самом деле не близок был угар всеобщего просвещения, всякая неграмотная речь (на почве которой у того же Мельникова чуть раньше был конфликт с другой коллегой) мигом выдает чужака — и это снова и снова описываются в литературе. Только за последние два месяца я совершенно без намерения что-то такое искать встретила подобные эпизоды в трех (!) совершенно разных советских текстах. У Лидии Чуковской в Софье Петровне героиня «держит себя надменно с теми, кто пишет "репитиция" и "коликтив"» и о коллеге, в будущем оказавшейся стукачкой, говорит:

...ошибка чуть ли не в каждом слове, нахально курит и болтает во время работы

У Юрия Трифонова с Старике главный герой чувствует сбой в доверии к вроде бы политически родственному товарищу (к тому же в разгар Гражданской войны!), когда тот придумывает нелепую идиому:

Эта фраза настолько изумительна, что, не сдержавшись, я делаю замечание: «Пройти Карфагеном нельзя... Можно разрушить, как был разрушен Карфаген». Стоячий взор из-под тяжелых век замер на мне. Раздельно и твердо: «По этому хутору я пройду Карфагеном! Понятно я говорю?!»

Но мой любимый пример — из повести И. Грековой На испытаниях, он более тонкий. Там ирония в адрес неграмотной речи, в отличие от примера из фильма Ростоцкого, напротив открывает возможность к сближению, позволяет ощутить в толпе коллег присутствие своего человека. В маленьком городке, куда по работе отправляется группа советских ученых, все пьют и даже хвалят так называемое плодоягодное вино — И. Грекова сама постоянно использует это чудовищное слово (явно маркирующее не менее чудовищный вкус им обозначенного напитка) в авторском тексте, из-за чего по ходу повествования оно начинает казаться вполне адекватным, пока эту ложную нормативность не разрушает диалог явно симпатичных героев:

— Скажите, а какое вино вы любите? — Плодоягодное... — Не шутите, я говорю серьезно.