Бауман:ка 🔔

⚽️РУССКИЙ МАРКСИЗМ? ЧТО? При изучении истории русского богословия, связанного с хоть немного широкими философскими темами, нельзя не поймать себя на мысли о том, что всё это исследует по кругу какой-то очень ограниченный набор тем. Предположу, что таких тематических групп работ по восточнославянскому богословию по крайней мере 3: 1) Сотериология (учение о спасении и спасительности) и, как следствие, антропология и этика, 2) Полемика с идеологическими оппонентами, 3) Иерархии земные и небесные, образ идеального правителя, монастырская топология и тп. В духе первой темы митрополит Иларион пишет своё "Слово о законе и благодати", объясняя, как Ветхий Завет дал закон, а Новый Завет способен предоставить коллективное спасение христианским народам, в число которых в ту эпоху торжественно входят Руськие, там же можно найти и основы "Поучения" князя Владимира Мономаха, предписывающего правила именно во имя этого спасения. В духе второй темы идёт полемика с новгородскими еретиками в "Просветителе" Иосифа Волоцкого, утверждая по пути похожие на третью тему положения о христианском правителе, а так же полимека с католиками у Максима Грека, разоблачающего "католическую гордыню". В духе третьей темы же написано "Сказание о князьях Владимирских", "Повесть о белом клобуке", письма Филофея к Василию о "Третьем Риме", и даже "Житие Сергия Радонежского" Епифания премудрого, прославляющего уход из мира, чтобы этот самый мир изменить. Вам не кажется, что ленинская традиция - с которой многие в нашей стране начинают изучать марксизм - насквозь пропитана этими же темами. Мы видим формулирование "Научного социализма" в "3-ёх источниках...", который должен подарить пролетариату особенную спасительную концепцию - исторический материализм. Полемикой у Ленина пропитано всё, от "Кто такие друзья народа?" до позднейших докладов на спорах о профсоюзах и рабочей оппозиции, именно через полемику Ленин часто продвигает и утверждает те идеи, которые ныне представляются целостным учением. Монастырский принцип партии и уход из мира с целью изменить мир (за что Ленина, кстати, критиковали догматики-меньшевики из рядов плехановцев, имеющие острую аллергию на русскую традицию борьбы угнетённых) объявляется в "Что делать?", а из этой работы уже напрямую проистекает утверждение ленинской революционной иерархии в "Государстве и революции". Поэтому, наверное, начинавшим с Ленина очень сложно потом тематически понимать и "раскладывать по полочкам" сочинения Маркса или классиков Критической теории. Они имеют просто другой тематический набор: критика составляет у них другую роль, даже не количественно более эпизодическую или существенную, а просто радикально инаковую. Они почти не посвящают себя вопросам иерархии и топологии, а сотериология у них состоит в проинтерпретированном и верно понятном возвращении, а не в спасении. Топологию они же как-будто открывают только под влиянием геофилософии Делёза, что вообще внешнее влияние и достаточно позднее. Значит ли это, что Ленин - русский религиозный философ? Нет, просто его особое место в общей русской революционной традиции является не простой калькой с западных влияний гегельянства и марксисткой мысли - такие "кальки" как раз проваливались в своей практики - он является творческим и синтетическим мыслителем. То, что его обвиняли в "народничестве", поминая о его старшем брате-народовольце, вовсе не минус, а жирный плюс, которого сам Ленин в своих сочинениях стесняется. Поэтому марксизм-ленинизм Деборина, Асмуса или ильенкова является такой же частью русской философии, как и "софиология" Соловьёва или Билибердяева. Просто гомологично функционирует.

…не просто мегасобытие, но Абсолютное Событие

— Жан Бодрийяр. «L'Esprit du terrorisme»/ Le Monde, 03/11/2001 на 25-летие со дня традгедии 9/11 гнозис х «Библиотека на Газетном» приглашают на презентацию книги Ноама Хомского «9-11 — Была ли альтернатива?..»: ❤️9/11 ИТД 11 сентября 2026 г. в 19:00 в «Библиотеке на Газетном» состоится презентация русского перевода расширенного издания книги Ноама Хомского «9-11 — Была ли альтернатива?..» (Логос/Гнозис, 2026). на презентации выступят: ❣️Олег Никифоров (модератор) — к. ф. н., главный редактор издательства Логос/Гнозис, издатель, писатель, переводчик; ❣️Павел Никулин — журналист, издатель moloko plus / directio libera; ❣️Павел Дубравский — политолог, руководитель «Дубравский Консалтинг», преподаватель, голос утренних эфиров радиостанции «Серебряный Дождь»; ❣️Виталий Волков — эксперт по Центральной Азии, писатель. события 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке, при всей их мгновенной катастрофичности, по сей день во многом определяют мировой беспорядок XXI века. среди первых реакций на них — помимо силового ответа и эстетической квалификации как «не просто мегасобытия, но Абсолютного События» — продуманностью и аналитичностью выделяется небольшая книга интервью Ноама Хомского «9-11». впервые вышедшая в конце октября 2001-го, она практически сразу стала базовой для всех критически мыслящих, кто искал ответа на вопрос: «что это было?» поговорим не только о том, что произошло 11 сентября 2001 года, но и о том, что происходило до и произошло после: ❣️как трагедия превратилась в культурный феномен и конспирологические теории вокруг 9/11 (Павел Никулин) ❣️как менялось отношение американцев к 9/11, почему тема снова всплывает во время выборов и как за 25 лет изменилась жизнь американских мусульман. бонус: немного South Park, других мультфильмов и современных теорий заговора (Павел Дубравский) ❣️что было до: предупреждения, предсказания и попытки понять события (Виталий Волков) как одно событие изменило глобальную повестку на десятилетия? почему тема 9/11 до сих пор актуальна в политике, культуре и массовом сознании? была ли альтернатива — и какой она могла быть? вход свободный по регистрации. ❣️когда: 11 сентября / 19:00 ❣️где: Библиотека на Газетном / Газетный пер. 3-5 стр.1, этаж 5

"Утопической мечтой для Германии является не радикальная революция, не общечеловеческая эмансипация, а, скорее, частичная, только политическая революция, — революция, оставляющая нетронутыми самые устои здания. На чём основана частичная, только политическая революция? На том, что часть гражданского общества эмансипирует себя и достигает всеобщего господства, на том, что определённый класс, исходя из своего особого положения, предпринимает эмансипацию всего общества. Этот класс освобождает всё общество, но лишь в том случае, если предположить, что всё общество находится в положении этого класса, т. е. обладает, например, деньгами и образованием или может по желанию приобрести их. Ни один класс гражданского общества не может сыграть эту роль, не возбудив на мгновение энтузиазма в себе и в массах. Это — тот момент, когда данный класс братается и сливается со всем обществом, когда его смешивают с обществом, воспринимают и признают в качестве его всеобщего представителя; тот момент, когда собственные притязания и права этого класса являются поистине правами и притязаниями самого общества, когда он действительно представляет собой социальный разум и социальное сердце. Лишь во имя всеобщих прав общества отдельный класс может притязать на всеобщее господство. Для завоевания этого положения освободителя, а следовательно, для политического использования всех сфер общества в интересах своей собственной сферы, недостаточно одной революционной энергии и духовного чувства собственного достоинства. Чтобы революция народа и эмансипация отдельного класса гражданского общества совпали друг с другом, чтобы одно сословие считалось сословием всего общества, — для этого, с другой стороны, все недостатки общества должны быть сосредоточены в каком-нибудь другом классе, для этого определённое-сословие должно быть олицетворением общих препятствий, воплощением общей для всех преграды; для этого особая социальная сфера должна считаться общепризнанным преступлением в отношении всего общества, так что освобождение от этой сферы выступает в виде всеобщего самоосвобождения. Чтобы одно сословие было par excellence [по преимуществу, в истинном значении слова] сословием-освободителем, для этого другое сословие должно быть, наоборот, явным сословием-поработителем. Отрицательно-всеобщее значение французского дворянства и французского духовенства обусловило собой положительно-всеобщее значение того класса, который непосредственно граничил с ними и противостоял им, — буржуазии. [...] В чём же, следовательно, заключается положительная возможность немецкой эмансипации? Ответ: в образовании класса, скованного радикальными цепями, такого класса гражданского общества, который не есть класс гражданского общества; такого сословия, которое являет собой разложение всех сословий; такой сферы, которая имеет универсальный характер вследствие её универсальных страданий и не притязает ни на какое особое право, ибо над ней тяготеет не особое бесправие, а бесправие вообще, которая уже не может ссылаться на историческое право, а только лишь на человеческое право, которая находится не в одностороннем противоречии с последствиями, вытекающими из немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с его предпосылками; такой сферы, наконец, которая не может себя эмансипировать, не эмансипируя себя от всех других сфер общества и не эмансипируя, вместе с этим, все другие сферы общества, — одним словом, такой сферы, которая представляет собой полную утрату человека и, следовательно, может возродить себя лишь путём полного возрождения человека. Этот результат разложения общества, как особое сословие, есть пролетариат". 🔓Карл Маркс. Критика гегелевской философии права

Поддерживаем кандидата в заксобрание Санкт-Петербурга 🔈Мы продолжаем поддерживать прогрессивных кандидатов в Заксобрание Питера. Сегодня мы хотим поддержать кандидата Дениса Малиновского, кандидата в ЗАКС Санкт-Петербурга по округу 2. Многим он может быть известен как лидер НСДР. 👥Он является известным градозащитником. Особенное внимание Денис уделяет тому, что жители районов сами должны решать, каким должен быть район. В его повестке — защита интересов людей труда, развитие низового самоуправления и борьба с социальным неравенством. 🚌Также он выступает за доступный и качественный общественный транспорт. Для питерского Участия особенно важно – мы уже проводили в Санкт-Петербурге кампанию и собирали подписи за снижение цен на общественный транспорт. 🤩 Отдельно отметим союзное нам движение НСДР (Народно-социалистическое движение России). Это, пожалуй, самая прогрессивная и открытая к диалогу из всего лево-патриотического спектра (из прогрессивности отметим, что НСДР за “социалистическую многопартийность”). Мы рады, что наше сотрудничество с НСДР развивается не только на уровне дискуссий, но и в реальной политической борьбе. Участие Official l Участие Lite l Связаться l Участвовать

"Как, в таком случае, мир Капитала соотносится с формой национального государства в нашу эпоху глобального капитализма? Быть может, лучше всего эти отношения было бы назвать «автоколонизацией»: в условиях полного мультинационального обращения капитала мы перестаем иметь дело со стандартной оппозицией между капиталом и колонизированными странами; глобальная компания как бы перерезает пуповину, связывающую ее со своей матерью-нацией, и относится к стране своего происхождения просто как к еще одной территории, которую нужно колонизировать. Именно этим так озабочены многие патриотически настроенные правые популисты от Ле Пен до Бьюкенена: тем, что новые транснациональные корпорации имеют к местному населению Франции или США точно такое же отношение, как и к населению Мексики, Бразилии или Тайваня. Не содержится ли в этом самореференциальном повороте некая идеальная справедливость? Сегодняшний глобальный капитализм, таким образом, опять-таки представляет собой своеобразное «отрицание отрицания», наступающее после национального капитализма и его международного/колониального этапа. Вначале (разумеется, в идеале) капитализм существует в рамках национального государства и сопровождается международной торговлей (обмен между суверенными национальными государствами); затем наступают отношения колонизации, когда колонизирующая страна подчиняет и эксплуатирует (экономически, политически, культурно) колонизированную страну; финальная точка этого процесса – парадокс колонизации, когда есть только колонии и нет никаких стран-колонизаторов – колонизатором теперь является не национальное государство, а сама глобальная компания. В долгосрочной перспективе все мы будем не только носить рубашки Banana Republic, но и жить в этих республиках. И, разумеется, идеальной формой идеологии этого глобального капитализма является мультикультурализм, позиция, которая – со своеобразной пустой глобальной точки зрения – относится ко всякой локальной культуре точно так же, как колонизаторы относятся к колонизированным народам – как к «туземцам», нравы которых следует внимательно изучать и «уважать». То есть отношения между традиционным колониальным империализмом и глобальной капиталистической автоколонизацией в точности соответствуют отношениям между западным культурным империализмом и мультикультурализмом: точно так же, как глобальный капитализм связан с парадоксом колонизации без колонизаторского национального государства-метрополии, мультикультурализм предполагает снисходительную европоцентристскую отстраненность и/или уважение к локальным культурам, никак не связанным с его собственной особенной культурой. Иными словами, мультикультурализм – это дезавуированная, превращенная самореференциальная форма расизма, «расизм с определенного расстояния» – он «уважает» идентичность Другого, рассматривая Другого как замкнутое «подлинное» сообщество, по отношению к которому он, мультикультуралист, поддерживает дистанцию, отражающую его привилегированную всеобщую позицию. Мультикультурализм – это расизм, который освобождается от всякого положительного содержания". 😡Славой Жижек. Щекотливый субъект, отсутствующий центр политической онтологии

🌟ГЕГЕЛЬЯНСКОЕ ОПРАВДАНИЕ🌟 Вы, наверное, знаете, какое у меня отношение к гспд. Хайдеггеру. Пару раз шутил про то, что этого неироничного нациста, который местами даже более национал-социалистический, чем лидер этого движения в Германии 30-ых годов, не очень нужно изучать в университете. Но если без иронии, Хайдеггер, конечно, регулярно дропал интересные мысли как в свой послевоенный период, обучив такого известнейшего слона, как Маркузе, так и в свой ранний, полный надежд феноменологический период. Вот именно в молодые годы Хайдеггер, ученик Гуссерля, мыслит о феноменологии религии. Он находится в полемике с господствующим на тот момент подходом в философии религии, предполагающий создание какого-то внешнего определения религии и рассмотрения христианства как объекта исследования, через этот контекст. Молодой философ Мартин вполне справедливо указывает, ссылаясь на цитату Августина "Христианская религиозность находится в фактическом опыте жизни, более того — она сама и есть этот опыт", что нельзя обстоятельно и хоть немного оригинально исследовать религию без внутреннего созерацания её "оригинальной интенциональности". Т.е. философ религии должен погрузится в жизнь своей вещи, а если религиозного опыта у него не было - "Руки прочь от религии!". Хайдеггера можно понять и в нашем с вами контексте. Согласитесь, безумно жалко выглядят попытки "нейтральных" исследователей из третьестепенных эшелонов российской или даже западной академии рассмотреть марксистское учение. Разложенное на отдельные положения и рассмотренное в них оно рассыпается на скучные, банальные и иногда взаимнопротиворечивые утверждения. Без революционной практики марксистское учение, препарированное до простой философии, экономики или любой частной науки становится пресным и вообще не может прийти к оригинальным выводам. Марксизм - это ведь не только опыт самопознания борцов за права рабочего класса, это ещё и сама это борьба, перефразируя Августина. Но пойдём дальше этого замечания относительно "нейтральных" "внешних" исследователей марксизма. Уже сами леваки, часто прикрываясь гегельянским афоризмом "всё действительное разумно", стремятся "объективно" оценить какое-нибудь ужасное общественное или историческое явление, например, агрессию Израиля на западном берегу Иордана. И самое страшное для меня в этом контексте в том, что у них ведь может получится! Они действительно имеют шанс так погрузится в жизнь и функционирование этого явления, что заключат относительно него даже более оригинальные и правдоподобные выводы, чем исследователи до них. Но ведь это значит, что они предприняли простое феноменологическое усилие по погружение во внутреннее развитие этого явления, а значит, в каком то смысле, и пустили его внутрь себя. В каком-то смысле, пережили внутренний опыт агрессии на территории западного берега Иордана, если хотите. Хотя чаще это означает, что они лично пережили опыт защиты чьего-то империализма в войне, стремясь действительно качественно понять позицию сторон. Для прожжённого исследователя такое упражнение, быть может, и пройдёт бесследно. А мне вот кажется, что (в купе с желанием интеллектуальной провокации, про которое я уже писал) такое приводит таких вот прожжённых исследователей к сдвигу своих собственных воззрений и жизненных практик в сторону от того, на чём они стояли изначально. Поэтому да, "всё действительное - разумно, а всё разумное - действительно", но это не значит, что мы должны становится частью этого мирового разума. Иногда всё же лучше сохранить автономию в противостоянии сразу нескольким проявлениям этого духа истории.

"Нельзя ли представить освоение европейской традиции с точки зрения левых? Да, если идти вслед за Рансьером и признать основой этой традиции уникальный жест демократической политической субъективации: и эта политизация в собственном смысле слова вновь вырвалась на поверхность в ходе распада восточноевропейского социализма. Из своего политического прошлого я помню, как после проведенного югославской армией ареста и суда над четырьмя журналистами в Словении в 1988 году я участвовал в «Комитете по защите прав человека четырех обвиняемых». Формально целью комитета было лишь гарантирование справедливого суда над этими четырьмя обвиняемыми; однако комитет превратился в главную оппозиционную политическую силу, по сути – в словенскую версию чешского Гражданского форума или восточногерманского Neues Forum, органа, который координировал демократическую оппозицию, de facto представителя гражданского общества. Программа Комитета состояла из четырех пунктов; первые три касались непосредственно обвиняемых, тогда как вся проблема заключалась, конечно же, в четвертом пункте, в котором говорилось, что Комитет хочет прояснить всю подоплеку ареста этих четырех обвиняемых и тем самым способствовать тому, чтобы такие аресты не могли больше повториться – зашифрованный способ сказать, что мы хотели отмены существующего социалистического режима. Наше требование – «Справедливого суда для четырех обвиняемых!» – стало действовать как метафорическое сгущение требования полного свержения социалистического режима. Поэтому на практически ежедневных переговорах с Комитетом руководители компартии постоянно обвиняли нас в «скрытой программе», заявляя, что освобождение четверых обвиняемых не является нашей подлинной целью, то есть что мы «используем арест и суд ради других, скрытых политических целей». Короче говоря, коммунисты хотели играть в «рациональную» деполитизированную игру: они хотели лишить лозунг «Справедливого суда для четырех обвиняемых!» его подрывного подтекста и свести его к буквальному значению, которое касается лишь незначительного юридического вопроса; они цинично утверждали, что именно мы, Комитет, ведем себя «недемократично» и манипулируем судьбой обвиняемых, прибегая к стратегии общего давления и шантажа вместо того, чтобы сосредоточиться на частной проблеме положения обвиняемых. Это и есть политика в собственном смысле слова: это момент, когда особенное требование перестает быть всего лишь частью обсуждения интересов, а оказывается нацеленным на нечто большее, то есть начинает функционировать как метафорическое сгущение глобального реструктурирования всего социального пространства. Очевидна противоположность между этой субъективацией и сегодняшним стремительным распространением постмодернистской «политики идентичности», цель которой полностью противоположна, то есть представляет собой как раз утверждение особенной идентичности, надлежащего положения в рамках социальной структуры. Постмодернистская политика идентичности особых (этнических, сексуальных и т. д.) образов жизни соответствует полностью деполитизированному представлению об обществе, в котором «учитывается» каждая отдельная группа, она обладает своим определенным статусом (жертвы), подтверждаемым позитивными действиями или другими мерами, направленными на обеспечение социальной справедливости. Тот факт, что такого рода справедливость, ведущая к виктимизации меньшинств, требует сложного полицейского аппарата (для опознания данной группы, для наказания тех, кто нарушает ее права – как юридически определить сексуальную агрессию или расистское оскорбление? и т. д., – для обеспечения привилегий, которые должны перевесить ту несправедливость, от которой пострадала данная группа), имеет большое значение: то, что обычно превозносят как «постсовременную политику» (работа с частными проблемами, решение которых должно устанавливаться в «рациональном» глобальном порядке указанием надлежащего места его отдельной составляющей), таким образом, на самом деле является концом политики в собственном смысле слова". 🔺Славой Жижек. Щекотливый субъект, отсутствующий центр политической онтологии

"Оставаясь принципиальными сторонниками светского государства и свободы совести, левые оказываются идеологическими заложниками либералов, если не находят поддержки в низах общества, все еще придерживающихся мусульманских традиций. Хуже того, противопоставляя себя этим традициям, левые без борьбы отдают в руки исламистов ту часть масс, которая еще «не доросла» до радикальной материалистической идеологии или требуемого уровни классового сознания. Вместо того чтобы помочь низам общества консолидироваться в борьбе за свои интересы, поборники «социалистических ценностей» часто предпочитают пассивно ждать, пока низы сами поднимутся до требуемого уровня. Но если нет взаимодействия между массами и левой интеллигенцией, то массы до требуемого уровня не поднимутся никогда. И не потому, что массы отстали, а потому, что интеллигенция оказывается неспособна проделать простейшую культурную работу по выработке адекватного политического языка, понятного массам. Если в Латинской Америке левые партии сумели вместе с представителями Теологии Освобождения выработать такой язык, то и арабских странах необходимая работа еще должна быть проделана, хотя мусульманские версии Теологии Освобождения существуют. Об этом же напоминает и Терри Иглтон (Terry Eagleton), говоря о теологах, «для которых ислам и социализм вполне совместимы. Ислам начался как религия бедных и сохраняет эту традицию по сей день». Агитация за социализм на языке ислама вполне возможна, ибо «капитализм — это система, основанная на безверии (inherently faithless system)». Политическая дискуссия в массах идет на языке ислама. Вопрос в том, кто и что хочет донести до масс на этом языке. Представление, согласно которому мусульманская культурная традиция представляет собой нечто несовместимое с теоретическими идеями или институтами, получившими развитие на Западе, есть не что иное, как своеобразная извращенная версия европоцентризма или даже расизма, культивируемая наиболее реакционными силами как на Ближнем Востоке, так и в Европе. Исторически христианские жизненные нормы не слишком отличались от мусульманских. Вплоть до XVII века Запад был гораздо менее терпим в религиозном отношении, чем Оттоманская Турция, Марокко, Империя Великих Моголов или Иран. Все эти державы допускали религиозный плюрализм, а в Европе мусульманское меньшинство обращалось в христианство либо изгонялось, евреи подвергались изоляции, преследованиям и также изгонялись из одной страны в другую, тогда как ни одна из мусульманских стран не знала такого понятия, как гетто. Да и христианские ереси подавлялись в Европе самым безжалостным образом. Точно так же не мог похвастать Запад и большими достижениями в плане женского равноправия как на правовом, так и на бытовом уровне — в провинциальной России еще 150 лет назад появление на улице «простоволосой» женщины считалось верхом бесстыдства. Дело не в том, что христианская Европа радикально отличается от мусульманского Востока, а в том, что Европа смогла преодолеть на уровне повседневного поведения (личного и общественного) религиозные нормы, а Восток — нет. Произошло это не в последнюю, очередь оттого, что в Европе преодоление религиозной традиции происходило «изнутри» возникшей на ее основе культуры, тогда как на Востоке секуляризм наступал «извне», оказавшись тест связанным с опытом колониализма и иностранного культурно-политического господства. В свою очередь, преодоление традиций в Европе «изнутри» связано с опытом революции, с массовым участием народа в трансформации общества, в «создании» собственного государства и истории. Именно такой опыт приобретает сегодня Арабский Восток". ⚒️Борис Кагарлицкий. Неолиберализм и революция

UPD: Благодаря информационной огласке и оперативному реагированию со стороны РРП и КПРФ — товарищей отпустили без составления протоколов. РРП | Связаться с нами | Вступить

СРОЧНО! Во время распространения АПМ за кандидата в ГосДуму от КПРФ — Леонида Воробьева полиция задержала двух наших товарищей — Александра Ильина (член РРП) и Даниила Константинова (НСДР). По словам товарищей, у них забрали паспорта, произвели обыск личных вещей и отвезли в ОВД Орехово Южное. Товарищи перестали выходить на связь с 18:20. Полицейское давление связно с успешной предвыборной кампанией, которую вели товарищи из разных левых организаций под руководством РРП в 202 одномандатном избирательном округе за кандидата-рабочего от КПРФ — фельдшера Скорой Помощи — Леонида Воробьева. НЕТ ПОЛИТИЧЕСКИМ РЕПРЕССИЯМ! РРП | Связаться с нами | Вступить

✊НЕСКОЛЬКО СПОСОБОВ УПРАЗДНИТЬ МАРКСИЗМ У Рансьера в одном местечке есть несколько способов превратить политику в полицию - "деполитизировать" ее. У него в мышлении между этими двумя понятиями присутствует важное различие: политика - это движение угнетенных за свое признание в качестве части "официального общества", а полиция - это то самое "официальное общество", разделенное на идеально функционирующие касты и социальные слои, вступающие в рациональный диалог. Полиция, естественно, у Рансьера поддерживается насилием, в том числе над исключенными группами. Политика, т.е. борьба исключенных, единственное место, где может существовать разница взглядов, политические дебаты и движения. Способов упразднить политику, погрузив всех исключенных в рациональное распределение, несколько: археополитика, параполитика и метаполитика. Первый "способ" создаёт замкнутое общество, в котором не оставляет пространства для политических событий. Идеальное органическое функционирование коммунитарных сообществ. Второй "способ" стремится канализировать протестные группы, угрожающие балансу всей полицейской структуры, в рациональную консенсусную дискуссию. Третий "способ" самый интересный - для Рансьера это и есть марксизм - политика признается как спектакль, настоящая же сфера обнаруживается в экономике, решительный переворот в которой должен бы перейти к постполитическому рациональному обществу. Несмотря на антимарксисткий пафос автора, его формула и различение вполне применима в рамках анализа самой социалистической политики. Посудите сами: критическая марксистская традиция, особенно традиция ленинского realpolitik, дала нам столько обзывательств, что они давно потеряли смысл. Что, если они вполне соответствуют путям упразднения самого стремления к марксисткой политике? Параполитике соответствует, очевидно, поссибилизм или оппортунизм. Левое движение, имеющее своей целью коренное преобразование общества, начинает игнорировать искомое событие-истину в терминологии Бадью, переходя к предоставляемым официальным правительством способам борьбы. Быстро борьба превращается в дискуссию в "общих интересах развития страны", а там уже и ФНПР оказывается в путинском ОНФ. Рабочий класс полностью или по большей части входит в разделенную по профессиональным группам полицейскую республику, с молчаливым согласием коммунистов. С метаполитикой чуть сложнее. Ей, как мне кажется, соответствует рабочизм, современная итерация экономизма. Вместо участия в политике - дебатах и борьбе в гражданском обществе за событие-истину в интересах исключенных в капиталистической системе - рабочист заявляет о необходимости работы только в рабочем классе, только раздаче листовок на проходных заводах. Остальное признается участием в мелкобуржуазной игре с означающими, которые ведут к предательству класса. Вспомните недавние "разоблачения" на всех, кто не прибит к полу, от отколу от откола РРП - КРП, или чуть более ранние претенциозные ролики Политштурма. С археополитикой уж не так очевидно. В замкнутом обществе, в котором нет места для радикальной политики, для марксиста не находится поля деятельности. Для подобного левого не остаётся ничего кроме пассивного ожидания события-истины (мобилизации масс, революционной ситуации и тп.) - эдакого революционного фатализма или хвостизма. Многие выгоревшие левые встают именно на эту позицию, мол, делать сейчас в политике нечего, буду ждать, когда бразды правления приплывут мне в руки, а народ воспримет мою левую фразу. Мне кажется, Рансьеровская защита политики против полицейского разделения труда помогает марксистам, после вот такой вот незамысловатой герменевтики, не скатиться в один из этих способов политического самоубийства. Несмотря на антимарксисткий пафос, надо воспринимать эту часть критической теории как урок для нас, левых.

"Что же такое, по Рансьеру, политика в собственном смысле слова? Феномен, который впервые появился в Древней Греции, когда члены демоса (те, кто не имел четко определенного места в иерархическом социальном строении) не только потребовали, чтобы их голос был услышан на фоне тех, кто находился у власти и осуществлял социальный контроль – то есть они не только протестовали против неправоты [le tort], они страдали и хотели, чтобы их голос был услышан, признан включенным в публичную сферу наравне с правящей олигархией и аристократией, – но даже более: они, исключенные, не имеющие определенного места в социальном устройстве, сами заявили о том, что они являются представителями, заместителями всего общества, подлинной всеобщности («мы – „никто“, неучтенные в порядке – и есть народ, мы – это все, выступающие против тех, кто отстаивает только свои особенные привилегированные интересы»). Короче говоря, политический конфликт определяет противоречие между структурированным социальным телом, в котором каждая часть занимает свое место, а «часть, которая не является частью», которая нарушает этот порядок, отталкиваясь от пустого принципа всеобщности – того, что Балибар называет égaliberté, принципиального равенства всех людей как говорящих существ. Таким образом, политика в собственном смысле слова всегда связана с коротким замыканием между всеобщим и особенным: парадокс singulier universel сингулярное, которое появляется в качестве заместителя всеобщего, дестабилизируя «естественный» функциональный порядок отношений в социальном теле. Это отождествление не-части с Целым, части общества, не имеющей собственного места в нем (или сопротивляющейся локализованному, подчиненному месту в нем), со Всеобщим суть элементарный жест политизации, проявляющийся во всех великих демократических событиях от Французской революции (в которой третье сословие провозгласило себя тождественным нации как таковой, выступив против аристократии и духовенства) до падения европейского социализма (когда диссидентские «форумы» провозгласили себя представителями всего общества, выступив против партийной номенклатуры). В этом смысле политика и демократия синонимичны: основной целью антидемократической политики всегда и по определению была и остается деполитизация, то есть безоговорочное требование того, чтобы «все вернулось на круги своя», чтобы каждый занимался своим делом… И, как показывает Рансьер, вопреки Хабермасу, политической борьбой в собственном смысле слова являются не рациональные дебаты между множеством заинтересованных сторон, а борьба за то, чтобы голос был услышан и признан в качестве голоса легитимного партнера: когда «исключенные» – от греческого демоса до польских рабочих – выступали против правящей элиты (аристократии или номенклатуры), подлинной ставкой были не только их явные требования (более высокой заработной платы, лучших условий труда и т. д.), но и само их право быть услышанными и признанными в качестве равного партнера в дебатах – в Польше номенклатура упустила момент, когда она должна была признать «Солидарность» равным партнером". 🔺Славой Жижек. Щекотливый субъект, отсутствующий центр политической онтологии

"То же искажение присутствует в том факте, что сегодня единственным классом, который в своем «субъективном» самовосприятии явно сознает и преподносит себя в качестве класса, является пресловутый «средний класс», который как раз представляет собой «не-класс»: прилежные средние слои общества, которые отличаются не только своей верностью твердым моральным и религиозным принципам, но и противостоянием «крайностям» социального пространства – непатриотичным, лишенным всяких корней богатым корпорациям, с одной стороны; бедным исключенным иммигрантам и обитателям гетто – с другой. Идентичность «среднего класса» основывается на исключении обеих крайностей, которые, при прямом столкновении между ними, дают нам «классовый антагонизм» в чистом виде. Основополагающая ложь самого понятия «среднего класса», таким образом, не отличается от основополагающей лжи верной партийной линии, пролегающей между двумя крайностями «правого» и «левого» уклонов в сталинизме: «средний класс», в самом своем «реальном» существовании, представляет собой воплощенную ложь, отрицание антагонизма – в психоаналитических терминах, «средний класс» – это фетиш, невозможное пересечение левого и правого, превращая оба полюса антагонизма в антисоциальные «крайности», разъедающие здоровое социальное тело (многонациональные корпорации и наступающие иммигранты), представляет себя в качестве нейтрального общего основания Общества. Иными словами, «средний класс» – это сама форма отрицания того факта, что «общества не существует» (Лаклау) – в нем Общество действительно существует. Левые обычно сетуют на то, что разделительная линия в классовой борьбе, как правило, размыта, смещена, фальсифицирована – наиболее очевидно это в случае с правым популизмом, который притязает на то, чтобы выступать от имени простых людей, на самом деле защищая интересы тех, кто правит. Но это постоянное смещение и «фальсификация» (классовой) разделительной линии и есть «классовая борьба»: классовое общество, в котором идеологическое восприятие классового разделения было чистым и прямым, будет гармоничной структурой без борьбы – или, используя терминологию Лаклау, классовый антагонизм будет полностью символизированным; он больше не будет невозможным/реальным, став просто дифференциальной структурной особенностью". 😌Славой Жижек. Щекотливый субъект, отсутствующий центр политической онтологии

"Для того, чтобы быть действенной, правящая идеология должна включать в себя ряд черт, в которых эксплуатируемое/подчиненное большинство сможет распознать свои подлинные чаяния. Короче говоря, всякая гегемонистская всеобщность должна включать по крайней мере два особенных содержания: «подлинное» народное содержание и его «искажение» отношениями господства и эксплуатации. Конечно, фашистская идеология «манипулирует» подлинной народной тоской по истинному сообществу и социальной солидарности, противоречащей жестокой конкуренции и эксплуатации; конечно, она «искажает» выражение этой тоски для того, чтобы легитимировать сохранение отношений социального господства и эксплуатации. Тем не менее для достижения этой цели она должна включать подлинные народные чаяния. Таким образом, идеологическая гегемония – это не пример некоего особенного содержания, прямо заполняющего пустоту Всеобщего; скорее, сама форма идеологической всеобщности свидетельствует о борьбе между (по крайней мере) двумя особенными содержаниями: «народным» содержанием, выражающим глубокие чаяния подчиненного большинства, и особенным содержанием, выражающим интересы господствующих сил. Здесь трудно удержаться от искушения обратиться к фрейдовскому различию между скрытой мыслью сновидения и бессознательным желанием, выраженным в сновидении: это не одно и то же – бессознательное желание артикулируется, вписывается посредством самой «переработки», перевода скрытой мысли сновидения в явный текст сновидения. Соответственно, нет ничего «фашистского» («реакционного» и т. д.) в «скрытой мысли сновидения» фашистской идеологии (тоска по подлинному сообществу и социальной солидарности); за совершенно фашистский характер фашистской идеологии отвечает как раз тот способ, которым эта «скрытая мысль сновидения» преобразуется/перерабатывается идеологической «работой сновидения» в явный идеологический текст, который продолжает легитимировать социальные отношения эксплуатации и господства. И разве то же не относится к нашему сегодняшнему правому популизму? Не слишком ли поспешно либеральные критики провозглашают сами ценности популизма по своей сути «фундаменталистскими» или «протофашистскими»? Таким образом, не-идеология (то, что Фредрик Джеймисон называет утопическим моментом, присутствующим даже в самой чудовищной идеологии) совершенно необходима: в известном смысле идеология – это не что иное, как форма видимости (формального искажения/смещения) не-идеологии. Возвращаясь к наихудшему примеру, не основывался ли нацистский антисемитизм на утопической тоске по подлинно общинной жизни, на совершенно оправданном неприятии иррациональности капиталистической эксплуатации и т. д.? Наша мысль опять-таки заключается в том, что было бы теоретической и политической ошибкой осуждать такую тоску как «тоталитарную фантазию», то есть искать в ней «истоки» фашизма (традиционная ошибка либерально-индивидуалистической критики фашизма): необходимо последовательно настаивать на неидеологическом утопическом характере этой тоски. «Идеологической» ее делает артикуляция, тот способ, посредством которого это стремление становится легитимацией весьма конкретного представления о том, что такое капиталистическая эксплуатация (результат еврейского влияния, господства финансового капитала над «производственным», то есть стремящимся к гармоничному «партнерству» с рабочими) и как мы должны преодолеть ее (избавившись от евреев и т. д.). Таким образом, для успешной идеологии важно противоречие внутри ее особенного содержания между темами и мотивами, которые принадлежат «угнетенным», и теми, что принадлежат «угнетателям»: правящие идеи опережают идеи самого правящего класса. Приведем, возможно, наиболее показательный пример: христианство – как оно стало правящей идеологией? Включив ряд мотивов и устремлений угнетенных (правда на стороне страдающих и униженных; власть развращает…) и переартикулировав их таким образом, что они стали совместимыми с существующими отношениями господства. То же относится и к фашизму". 🙋‍♂️Славой Жижек. Щекотливый субъект, отсутствующий центр политической онтологии

🔥А ВЫ ЕЩЁ АКАДЕМИК ИЛИ УЖЕ РЕВОЛЮЦИОНЕР? У Марио Тронти, операиста, ставшего парламентарием от Демпартии в Италии, есть одно замечательное по своей наблюдательности место: "Для марксиста объектом анализа является капитализм. Но понятие капитализма есть в то же время конкретная историческая реальность капиталистического общества. Объектом исследования является также реальность, с которой нужно бороться". И с этим сложно поспорить: действительно, критическая теория очень часто выигрывала и спотыкалась именно из-за этого замечательного парадокса. Мы вынуждены объективно подходить к окружающему нас обществу, но только для того, чтобы вернее его подорвать и разрушить. Таким образом наша "объективность" приобретает уникальные черты: она сосредотачивается на тех объектах общества, что закреплены наименее прочно, на "слабых звеньях цепи" по ленинскому выражению. Именно из этого, по сути, объективного обстоятельства, выходит путаница левых относительно, по выражению хайдеггерианского анализа, онтической и историко-онтологической перспективы своего собственного мышления. Выбирая чисто идеологические формулировки своих лозунгов и символов, марксист впадает одновременно в два состояния. Одно из них подчинено идеологии и видит в ней что-то надидеологическое, "существо дела". Идеология ведь так и работает: она заставляет поддавшемуся ей субъекту видеть в ней "что-то большее, чем просто идеологию", верить в неё. Ставя себе серп и молот на аватарку впавший в такое состояние марксист объясняет себе: 1) это символ абстрактного единства трудящихся и угнетённых, 2) даже если этот символ использовали в СССР, что в этом такого плохого? Большевики именно им обозначали свои стремления к лучшему, вне зависимости от того, получалось у них или нет, 3) это протест, который мозолит глаза моим политическим оппонентам. Объяснения создают великое множество историко-онтологических описаний, которые в сумме представляют собой такое разнообразия направлений оправдания условно взятого серпа и молота, что создают дымовую завесу из "версий". Эта дымовая завеса и есть идеология, стоит в которую закинуть кого-то, так он сразу же задохнётся, начав ртом глотать ту или иную версию объяснения, погрузившись в наш дискурс. Тут мы уже подходим к второму, подидеологическому, состоянию, в которое может впасть левый. Это объяснение уже не производит облако идеологических вариаций, а встаёт над ним и вне его. Такое объяснение просто: что бы не значил тот или иной символ, в конечном итоге именно мы наполняем его содержанием. Мы сильны и производим свою цепочку означающих, так что вообще неважно, какой конкретно символ мы выбрали, главное - использовать его "по назначению". Тут символом может стать что угодно: хоть имперский орёл, хоть синдикалистская кошка, хоть многоугольники всех и всяческих возможных форматов. И эта структура в точности повторяет положение марксиста, описанное Марио Тронти. С одной стороны нам надо проанализировать капитализм, указать его структурные элементы и их взаимное расположение, выяснить соотношение классовых сил в каждом уголке и в каждый конкретный момент. С другой стороны мы отбрасываем все это, ведь в первую очередь нам важная наша собственная разрушающая и в то же время созидательная антикапиталистическая энергия, которой просто должно быть достаточно, чтобы сокрушить врага. Именно поэтому, как мне кажется, именно левые идеологические аппараты так сильны, именно поэтому они могут соперничать и побеждать даже большие и организованные государственные пропагандистские машины (вспомните только силу "повесточки" на западе в предыдущие 20 лет, и как правый поворот основан именно на истерии против этой локальной гегемонии). Несмотря на то, что такая двойственность позици затрудняет строгий и сухой анализ, который может предпринять внешний исследователь или даже сам марксист, вставший в позицию внешнего исследователя, для самих защитников прав рабочего класса такое даёт новые перспективы и бодрость политической работы.

"Здесь очень важно различие между достоверностью (адекватностью-точностью знания) и Истиной. Возьмем марксистский тезис о том, что вся история – это история классовой борьбы: этот тезис уже предполагает ангажированную субъективность, то есть только с этой точки зрения вся история кажется таковой; только с этой «заинтересованной» точки зрения можно распознать следы классовой борьбы во всем социальном строении вплоть до продуктов высочайшей культуры. Ответ на очевидный контраргумент (сам этот факт доказывает, что мы имеем дело с искаженным представлением, а не истинным положением вещей) состоит в том, что предположительно «объективный», «беспристрастный» взгляд на самом деле вовсе не нейтрален, а пристрастен – это пристрастный взгляд победителей, правящих классов. (Неудивительно, что лозунг правых исторических ревизионистов звучит так: «Давайте подойдем к теме Холокоста беспристрастно и объективно; давайте поместим ее в контекст, рассмотрим факты…») Теоретик коммунистической революции – это не тот, кто, установив путем объективного исследования, что будущее принадлежит рабочему классу, решает встать на его сторону и сделать ставку на победителя: ангажированный взгляд с самого начала пронизывает его теорию. В марксистской традиции эта идея пристрастности как не просто препятствия, а позитивного условия Истины, была наиболее полно изложена Георгом Лукачем в его ранней «Истории и классовом сознании» и в более открыто мессианском, проторелигиозном ключе Вальтером Беньямином в его тезисах «О понимании истории»: «истина» появляется, когда жертва из своего нынешнего катастрофического положения внезапно осознает прошлое как ряд катастроф, которые привели к его нынешнему незавидному положению. Поэтому, читая текст об Истине, нам следует позаботиться о том, чтобы не перепутать уровень Знания с уровнем Истины. Например, хотя сам Маркс обычно использовал «пролетариат» как синоним «рабочего класса», можно все же заметить в его работах явное стремление понимать «рабочий класс» как описательный термин, принадлежащий к области Знания (объект «нейтрального» социологического исследования, социальной страты, разделенной на составляющие, и т. д.); тогда как «пролетариат» обозначает оператора Истины, то есть ангажированного участника революционной борьбы". 🔍Славой Жижек. Щекотливый субъект, отсутствующий центр политической онтологии

"Здесь нужно избежать ловушки, в которую попались защитники Хайдеггера, считавшие его связь с нацизмом простой аномалией, падением на онтический уровень, явно противоречащим его мысли, которая учит нас не смешивать онтологический горизонт с онтическими предпочтениями (как мы уже видели, одно из главных достоинств Хайдеггера состоит в демонстрации того, что на более глубоком структурном уровне экологическое, консервативное и т. д. противостояние современному миру технологии уже включено в горизонт того, что оно стремится отвергнуть: экологическая критика технологической эксплуатации природы в конечном итоге ведет к более «экологичной» технологии и т. д.). Хайдеггер участвовал в нацистском политическом проекте не вопреки своему онтологическому философскому подходу, а благодаря ему, это участие не было «недостойно» его философского уровня – напротив, для понимания Хайдеггера важно осмыслить его связь (говоря гегельянским языком, «спекулятивное тождество») между возвышением над онтическими проблемами и страстной «онтической» нацистской политической ангажированностью. Теперь можно увидеть идеологическую ловушку, в которую попался Хайдеггер: критикуя нацистский расизм от имени подлинного «внутреннего величия» нацистского движения, он повторяет элементарный идеологический жест поддержания внутренней дистанции по отношению к идеологическому тексту, когда он утверждает, что за ним стоит нечто большее, неидеологическое ядро: идеология осуществляет свою власть над нами, настаивая на том, что Дело, которому мы верны, является не «просто» идеологическим. Так в чем ловушка? Когда разочарованный Хайдеггер отказался от активного участия в нацистском движении, он сделал это потому, что нацистское движение не сохранило своего «внутреннего величия», легитимируя себя неуместной (расовой) идеологией. Иными словами, он ожидал, что оно легитимирует себя через прямое признание своего «внутреннего величия». И проблема состоит в самом этом ожидании того, что политическое движение, которое напрямую обращается к своей историко-онтологической основе, возможно. Но это ожидание само по себе является глубоко метафизическим, поскольку оно не в состоянии признать, что разрыв, отделяющий прямую метафизическую легитимацию движения от его «внутреннего величия» (его историко-онтологической сущности), является конститутивным, положительным условием его «функционирования». Пользуясь терминологией позднего Хайдеггера, онтологическое прозрение неизбежно влечет за собой онтическую слепоту и заблуждение и наоборот, то есть для того, чтобы быть «действенным» на онтическом уровне, необходимо пренебречь онтологическим горизонтом деятельности. (В этом смысле Хайдеггер замечает, что «наука не мыслит» и что, вовсе не будучи ее недостатком, эта неспособность мыслить служит основой научного прогресса.) Иными словами, Хайдеггер, по-видимому, неспособен признать конкретное политическое участие, которое приняло бы свою необходимую, конститутивную конститутивную слепоту, как если бы в момент признания разрыва, отделяющего сознание онтологического горизонта от онтического участия, всякое онтическое участие обесценивалось, утрачивало свое подлинное достоинство". 🤠Славой Жижек. Щекотливый субъект: отсутствующий центр политической онтологии

НАЦИОНАЛЬНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНАЯ Мне кажется, мы немного неправильно понимаем лозунг национально-освободительного движения. Чаще всего дискурсивное поле, создаваемое левым интеллектуалом вокруг этого термина, связано с неким порабощённым и стеснённым этносом, борьба которого за свою самостийность — федеративную или полностью независимую — является в силу этого актуальной как никогда. Таким образом левый деколонизатор призывает обеспечить наличной идентичности репрезентацию и заметность, сделав и наиболее угнетённой прослойки рабочего класса ещё один революционный отряд своего прогрессивного движения. Таким образом устроены дискурсы деколонизаторов России или Курдистана, некоторых народов Азии и Латинской Америки. Однако, находясь уже долгое время именно в такой логике, мы стали забывать, по какой причине вообще ультраправые монархисты или империалисты считали националистов и национально-освободительные движения леваками. Нация — продукт чисто политический, связанный с определённым означающим в политической борьбе, которую можно свести к социально-экономической.  Отличительные черты нации формируются походу национального самоопределения и конструируются у нас на глазах. Нация исторически отрывается от составляющей её совокупности этносов в целях гражданской мобилизации против оков феодализма или империализма. В грамшианской терминологии здесь можно говорить о формировании национально-популярного политического субъекта: различные социальные группы оказываются объединены вокруг общего политического проекта и начинают представлять себя как некоторый единый народ.  В этом смысле левым национально-освободительным, т.е. кующим эту нацию как политический вызов и требование в интересах рабочего класса, был какой-нибудь проект Новороссии, уничтоженный вместе с Алексеем Мозговым российскими олигархическими кланами. Интересен как вызов проект «советской нации», хотя его ностальгический флёр, плесень и липовый мёд точно будет отталкивать. Здесь особенно интересен сам механизм производства политической общности: советская идентичность претендовала на создание надэтнического субъекта с классовыми и гражданскими чертами. Национально-свободительными скорее являются проекты интернационального противостояния национализму, формирующие новые чисто политически над-идентичности. В этом смысле национальная форма вообще может оказаться довольно подвижной: один и тот же исторический субъект способен в разные периоды включать в себя этнические, территориальные, классовые и гражданские элементы, как то было у Этьена Балибара. И поэтому право самоопределения народов не всегда является попутчиком нашего национально-освободительного движения. Оно как раз сводит сложный диалектический процесс с плоской и механистической логики мультикультуралистской репрезентации, теряет из виду то, что самоопределение не стоит на месте и формируется самими народами, если они коллективно осознали своё место в истории. К слову про Израиль. Если следовать мейнстримной национально-освободительной логике в действиях еврейского государства в принципе ничего плохого нет: оно защищает этнически еврейские поселения и превентивно наносит удары по тем местам, которые, из-за уже, к сожалению, раскрутившегося маховика насилия, угрожают еврейским жителям. Противостоять здесь можно в принципе только в антикапиталистической логике: ведь частные поселения на территориях Палестины строят именно крупные капиталистические кампании, и именно эти кампании прибегают на ковёр к государственному милитаризму, который они более всего и поддерживают, прося его защитить граждан в этих поселениях. Поэтому не каждая деколонизация национальна и ни каждое освобождение — это деколонизация. И вообще легко представить такие обстоятельства, где гораздо легче встать не в цепь «национальных» означающих, а опереться на движение других обездоленных или униженных. В конечном счёте национально-освободительная политика оказывается интересна именно там, где мы начинаем смотреть на нацию как на политически производимую субъектность, а не как на готовую демографическую данность.

"Только вульгарные «марксисты», которые полагают, что политика есть прямое и непосредственное «отражение» экономики, способны думать, что руководство прямо и непосредственно отражает класс. На самом деле руководство, поднявшись над угнетенным классом, неминуемо подпадает под давление господствующего класса. Руководство американских профессиональных союзов, например, «отражает» не столько пролетариат, сколько буржуазию. Подбор и воспитание действительно революционного руководства, способного противостоять давлению буржуазии, есть исключительно трудная задача. Диалектика исторического процесса выразилась ярче всего в том, что пролетариат самой отсталой страны, России, выдвинул в известных исторических условиях самое дальнозоркое и смелое руководство. Наоборот, пролетариат в стране самой старой капиталистической культуры, Великобритании, имеет еще и сегодня самое тупоумное и лакейское руководство. Кризис капиталистического общества, принявший в июле 1914 г. открытый характер, с первого же дня войны вызвал острый кризис пролетарского руководства. За двадцать пять лет, протекших с того времени, пролетариат передовых капиталистических стран не создал еще руководства, которое бы стояло на уровне задач нашей эпохи. Опыт России свидетельствует, однако, что такое руководство может быть создано (это не значит, конечно, что оно будет застраховано от вырождения). Вопрос стоит, следовательно, так: проложит ли в конце концов объективная историческая необходимость себе дорогу в сознание авангарда рабочего класса, т.-е.: сложится ли в процессе этой войны и тех глубочайших потрясений, которые из неё должны вырасти, подлинное революционное руководство, способное повести пролетариат на завоевание власти? Четвертый Интернационал ответил на этот вопрос утвердительно не только текстом своей программы, но и самим фактом своего существования. Наоборот, всякого рода разочарованные и запуганные представители лже-марксизма исходят из того, что банкротство руководства лишь «отражает» неспособность пролетариата выполнить свою революционную миссию. Не все наши противники ясно выражают эту мысль. Но все они — ультралевые, центристы, анархисты, не говоря уже о сталинцах и социал-демократах — ответственность за поражения перелагают с себя на пролетариат. Никто из них не указывает, при каких именно условиях пролетариат окажется способен совершить социалистический переворот. Если принять, что причиной поражений являются социальные качества самого пролетариата, тогда положение современного общества придется признать безнадежным. В условиях загнивающего капитализма пролетариат не растет ни численно, ни культурно. Нет, поэтому, основания ждать, что он когда-либо поднимется на уровень революционной задачи. Совершенно иначе представляется дело тому, кто уяснил себе глубочайший антагонизм между органическим, глубоким, непреодолимым стремлением трудящихся масс вырваться из кровавого капиталистического хаоса и консервативным, патриотическим, насквозь буржуазным характером пережившего себя руководства". 👓Л.Д.Троцкий. СССР в войне

"Разумеется, массы не надо идеализировать. Но их необходимо понимать. Однако именно презрение к массам, иногда осознанно элитаристское, а порой бессознательное, выражающееся в изначальном неприятии «неправильного» с точки зрения собственных идеологических представлений процесса, было характерно для значительной части левых не только на Западе, но и в самом арабском мире. Парадоксальным образом, эта ситуация выявила сложившийся в левом лагере непреодолимый разрыв между революционной риторикой и революционной политикой. Первая не только не был связана со второй, но и оказывалась очевидным признаком нежелания заниматься реальной борьбой за массы, реальной работой по преобразованию общества через мобилизацию его реальных возможностей и реального потенциала. За рассуждениями о классовой борьбе скрывалось презрительное нежелание говорить с трудящимися классами на их языке и об их проблемах. Все великие революции были «неправильными» с точки зрения догматических схем, которыми руководствовалась благоустроенная левая публика — будь то академические интеллектуалы, бюрократы крупных партий или сектантские группы, наслаждающиеся своей избранностью. Неправильной была русская революция 1917 год в глазах социал-демократов, Коминтерн не понимал политики крестьянской войны, которую Мао развернул в Китае, а революции на Кубе или в Никарагуа и вовсе были встречены с осуждением местными коммунистическими партиями. Да и победу Чавеса в Венесуэле значительная часть тамошних и латиноамериканских левых встретила как скандальное нарушение всех мыслимых правил. Ленин, Мао, Че Гевара — все они были великими революционерами именно потому, что находили в себе смелость порвать с господствующей в левой среде ортодоксией. Они побеждали потому, что их практические действия были продиктованы собственным пониманием исторического момента и характера социальных противоречий, а не догмами, в которых затвердел не переосмысленный и не пропущенный через новую практику опыт прошлых поколений". ⏩️Борис Кагарлицкий. Неолиберализм и революция