сhicken in the corn

сопротивление – это когда косатки топят под водой дрессировщика, понимая, сколько он примерно может находиться без воздуха; когда разные виды обезьян находят способ вскрыть свои клетки и сбежать тогда, когда их никто не заметит (и проделывают это ни раз, взламывая все новые и новые замки); когда слоны и слонихи атакуют целенаправленно своих дрессировщиков, сторонясь других людей, и осознают момент, когда можно сбежать, находясь на открытом пространстве или просто не в клетке; когда кошачьи осознают высоту своей клетки и ширину рвов, чтобы их перепрыгнуть и сбежать. проще говоря, сопротивление – это про осознанное действие. violette pouillard оспаривает такое понимание прямого сопротивления, потому что такого рода сопротивление происходит нечасто и не все животные способны на него. исследовательница предлагает обратить внимание на то, что условия, в которых находятся животные, в которые они встроены, сформированы и сконструированы таким образом, чтобы свести к минимум их сопротивление. с одной стороны, такая точка зрения дает нам основание говорить, что люди признают агентность животных, их возможность сопротивляться, так как эти условия были сформированы не сразу, у них есть своя история, которая продолжается до сих пор. если бы животные не сопротивлялись, их не нужно было бы держать в клетках и прилагать к этому технологические усилия. с другой стороны, находясь в условиях перманентного заточения, единственное, что есть у большинства животных – это их тела (а не осознанные действия, большинство из которых невозможны из-за подорванного ментального здоровья животных). это то, с помощью чего они могут сопротивляться. pouillard привод в пример стереотипное поведение животных в качестве, так называемого, тихого/молчаливого (silence) сопротивления. cтереотипное поведение – это поведение, которое связано с повторяющимися действиями, которые не несут никакой адаптивной функции, проявляющимися в состоянии фрустрации, страха, скуки, стресса и дискомфорта животных, которые появляются из-за давления на центральную нервную систему вследствие заточения, из-за невозможности следовать за своими интересами. на практике животных, которые чаще других были склонны к такому поведению, становилось все меньше в зоопарках (в этом смысле сопротивление сработало), потому что, как бы это страшно ни звучало, они становились менее привлекательными для людей. кому захочется смотреть на животное, которое бессмысленно наворачивает круги по вольеру, или, что хуже, на калечащего себя животного. среди таких животных можно назвать, горилл, оцелотов, динго, полярных медведей.

о сопротивлении животных есть замечательная книга «fear of the animal planet. the hidden history of animal resistance», которую написал jason hribal. в ней он, отталкиваясь от исторических примеров сопротивления (resistance) животных (в основном в цирках и зоопарках), концептуализирует это понятие. для него сопротивление – это когда животные, зная (именно знают и осознают риски) о том, каким образом поступать неправильно (отказываться выступать, нападать на дрессировщика, сбегать из клеток), поступают так, как им хочется, даже несмотря на потенциальное наказание за такие действия. сопротивление – это осознанное действие, бунт со «знанием дела и целью», которое показывает нам, что у животных есть «понятие свободы и стремление к ней», а также агентность (agency).

robert garner, aladair cochrane, siobhan o’sullivan (одни из первых исследователей и исследовательниц, благодаря которым политический поворот и состоялся в некотором смысле) не согласны ни с одним из пунктов, которые приводит milligan. с одной стороны, эти особенности не настолько однозначны, скорее, по поводу них можно дискуссировать: являются ли они объединяющими достаточно большое количество исследователей и исследовательниц. с другой стороны, не все эти особенности так уж уникальны именно для политического поворота (например, есть тока зрения, что движение за права животных уже было по своей сути политическим). поэтому garner, сochrane, o’sullivan пишут о том, что то особенное, что есть у политического поворота это: - акцент на понятии справедливости. а именно на том, «как политические институты, структуры и процессы могут быть преобразованы, чтобы лучше (справедливо - примечание) служить интересам животных». исследователи и исследовательницы «намечают форму и характер сообщества, обеспечивающего справедливость как для людей, так и для … животных». в этом смысле в понятие справедливости должны быть внесены животные. marcel wissenburg и david schlosberg добавляют еще несколько характерных черт политического поворота: - акцент на политизации зоозащитного дискурса: «переход от апелляции к индивидуальному сознанию к эффективной и общесоциальной реализации этических предписаний». имеется в виду, что animal ethics работала с конкретным человеком, с его мировоззрением. в этих условиях был некоторый индивидуальный выбор: следовать этим новым этическим предписаниям или нет. политический поворот, настаивая на коренных институциональных изменениях, лишает такого выбора, так как за несоблюдение новых правил налагаются санкции; - акцент на сближении этики животных и экологизма (экологическая этика + зеленая/экологическая политическая теория). речь идет про то, что мы не только должны обращать внимание на конкретных животных, но и на среду обитания, в которой они существуют: следить за ней, по минимуму вторгаться и не разрушать. sue donaldson и will kymlick говорят о такой особенности политического поворота как: - «политическое включение животных в человеческие государства, и наделение властью эти суверенные коллективы животных». на деле это означает, что животные должны стать видимой группой в политическом пространстве, публичной сфере, на которую мы должны будем обращать внимание, прислушиваться к ней при принятии определенных решений или вообще они могут быть той группой, которая некоторые обсуждения и изменения в материальном мире или в политической сфере запускает. и еще одна особенность поворота, которая все чаще появляется в исследованиях (eva meijer, clemens driessen, violette pouillard, jason hribal и т.д.), это: - агентность (agency) животных, их само-проявление (иногда в форме сопротивления) в политическом пространстве, благодаря которому они рассматриваются не как пассивные объекты, о которых и за которых принимаются решения, а как непосредственные участники процесса принятия решений о самих себе и о тех пространства, внутри которых они сосуществуют с другими животными или с людьми.

tony milligan выделяет следующие особенности политического поворота: - «внимание к противоречию между обращением с животными и центральными либеральным ценностями» (свобода, равенство, солидарность); - акцент на интересах (выгода для кого-то) животных, но в контексте теории прав, а не консеквенциализма (peter singer). речь идет, с одной стороны, о том, что мы должны следовать за/защищать интересы животных не потому, что последствия такого рода действий принесу наибольшую пользу, а потому, что наличие самих интересов самоценно (если они есть, их следует удовлетворять). с другой стороны, интересы – это не про свойства/способности, которыми обладают животные, это нечто более широкое. можно обладать интересами, не имея способности испытывать боль/страдание и наслаждение. например, интерес в развитии заложенных природой способностей или интерес к жизни внутри своей естественной среды обитания. несмотря на это, понимание животных как существ чувствующих все равно является важной точкой в рассуждениях внутри политического поворота, но рассматривается, скорее, как неоспоримый факт, нежели, как основной предмет дискуссии; - «акцент на позитивных правах, а не только на негативных». если animal rights theory говорит нам о том, что мы должны оставить животных в покое (отказавшись от промышленного животноводства), гарантировав невмешательство в их жизнь с нашей стороны, то политический поворот настаивает на том, что мы все равно так или иначе пересекаемся с животными и эту историческую связь до конца сложно будет разорвать. учитывая это, нам нужно сформулировать и наделить животных каким-то спектром прав, которые позволили бы им участвовать в политической жизни общества (или государства), которому они принадлежат; - «отказ от центральной роли аргумента от маргинализированных случаев». аргумент от маргинализированных случаев звучит так: если люди обладают правами, и у нас по отношению к ним есть прямые обязанности (обязанности, которые мы выполняем по отношению к кому-либо, кто способен действовать в соответствии с моралью) только потому, что люди обладают сознанием/когнитивными способностями/способны говорить/рациональны, тогда правами не обладают дети и люди с ограниченными возможностями (disabled people). теория прав животных пользовалась этим аргументом, чтобы показать, что есть какое-то другое основание для обладания правами, отличное от обладания сознанием/языком/моралью. robert garner, один из представителей политического поворота, выступая против этого аргумента, говорит, во-первых, что это сравнение неуважительно по отношению к обеим сторонам. во-вторых, это сравнение противоречит здравому смыслу, «интуитивно неприемлемо приравнивать маргинализированных людей к животным». в-третьих, в действительности люди не позволяют обращаться с маргинализированными людьми так же, как с животными. последнее из этих возражений самое сильное, на мой взгляд, потому что показывает, что, скорее, именно принадлежность к одному виду (превознесение человеческого над животным) не позволяет произвольного обращения, а не какие-то другие общие атрибуты. в этом смысле, отказ от аргумента от маргинализированных случаев, позволяет некоторым (!) представителям поворота быть более прагматичными, быть реформистами, а не аболиционистами, сохраняя, конечно же, при этом антропоцентричную оптику (где по человеку меряют все остальное; где человек выше нечеловеческих форм жизни, важнее); - «прагматическое отношение к политическим обязанностям и компромиссам, отношение, резко контрастирующее с аболиционизмом». это то, что gary francione называет новым вэлферизмом: давайте улучшать условия содержания животных, а не пытаться избавиться в целом от их угнетения и эксплуатации. подход здесь реформистский, настроенный, скорее, на постепенные небольшие изменения, чем на крупные и одномоментные (революционные).

политический поворот в исследованиях животных политический подход в противовес правовому (animal rights theory) и этическому (animal ethics) заостряет внимание на политическом взаимодействии животных и человека и на реформировании публичной сферы. в отличие от представителей (например, steven wise, gary francione) теории прав животных (animal rights theory) или этики животных (peter singer), исследователи и исследовательницы внутри политического поворота больше не задаются вопросом: из какой внутренней особенности (свойства) животных могут быть выведены неотъемлемые ценности, а как следствие, и права. вместо этого анализируются, какие практики воспроизводятся между людьми и нечеловеческими существами и как следует интерпретировать смысл или цели таких практик, отношений, структур и институтов, чтобы понять, что с ними не так, преобразовать их и реформировать не только на уровне теории, но и на уровне практики.

​​Animal Studies в Только Сами В мае в пространстве пройдёт цикл лекций о Critical Animal Studies (CAS) — направлении исследований нечеловеческих животных, которое делает акцент на политических, этических и социальных вопросах взаимодействия людей и остальных животных. Первая лекция будет вводной: мы обсудим, что из себя вообще представляют исследования животных, какие подходы и рамки в них можно выделить. Ключевым событием для курса является политический поворот в animal studies, заостряющий внимание на политике взаимодействия с животными и реформирования публичной сферы, — этот феномен мы также подробно обсудим на первой встрече. Для понимания лекции специальной подготовки не требуется. Лектор: Марк Мефёд, независимый исследователь Приходите 6 мая в 17:00 на Шломина, 6!

проблема первого предложения (аболиционизм), и вообще подобных ему – непонятно, как это все реализовать на практике разом и в большом масштабе (даже если мы, в целом, на теоретическом уровне согласны с этим, на практике у нас возникают проблемы и противоречия). проблема второго предложения в том, что, сохраняя, но реформируя, промышленное животноводство, являющееся местом появления зоонозов, запускающих механизм транс-биополитки, мы все равно потенциально будем сталкиваться с зоонозами. потому что промышленное животноводство существует в логике капиталистического способа производства, которое всегда нацелено на как можно большее получение прибыли. а как отмечалось чуть выше, рост прибыли сопровождается появлением зоонозов. даже если представить себе, что капитал реформирует свой подход к содержанию животных, вероятность того, что зоонозы не появятся даже на таком условно стерильном производстве – у нас нет. просто потому, что стерильным оно быть не может. там, где единовременно существую и умирают тысячи животных, всегда будут существовать патогены. в конечном итоге, мы в любом случае должны будем избавиться от комплекса промышленного животноводства и капитализма для того, чтобы остановить машину транс-биополитики. вопрос только в том, когда и каким образом.

(хочется сказать, что транс-биополитика - это биополитика + некрополитика, «которая разворачивается в сложных, технологически опосредованных сетях» в глобальном масштабе). в этом смысле человеческое тело спокойно может оказать в группе тел животных, которые заражены и которые оставлены на погибель. и наоборот, границы группы здоровых тел животных и тел человека могут совпадать. транс-биополитка говорит нам о том, что граница между видами намного тоньше или вообще не существенна, если ты заражен. зоонозные заболевания сами зоонозные заболевания появляются, как пишет rob wallace, во-первых, когда сельскохозяйственные монополии расширяют пределы своего влияния, начиная колонизировать новые дикие пространства, в которых животные встречаются с новыми для них инфекциями. например, большие сельскохозяйственные корпорации открывают для себя новый рынок в какой-либо из стран. они начинают работать со своими культурами на новых землях, где эти культуры встречаются с незнакомыми патогенами. в спокойном состоянии земля или лес как потенциальные пространства для выращивания сельскохозяйственных культур существуют с определенными опасными для человека и животных вирусами в равновесии. экосистема земли не дает им выйти и распространиться за ее пределы. но когда появляется новое дополнительное звено в виде кормовой культуры и самих животных в этой сборке, тогда патогены получают возможность для своего размножения и распространения за изначальные пределы. ключевым субъектом в этом примере являются животные, которые, получая зараженный корм, заражаются сами, и становятся переносчиками вируса, позволяя ему распространиться дальше – на людей. во-вторых, зоонозные заболевания также появляются, когда комплекс промышленного животноводства (animal industrial complex) стремится повысить свою эффективность и прибыльность. в этом случае, заболевания возникают, когда из животных пытаются выудить максимум прибыли. как мы знаем из многочисленной литературы по теме и документалок, которые напирают на это, промышленное животноводство экономит на содержании, загоняя огромное количество животных в маленькие клетки, где им тесно, они калечат друг друга или умирают в давке. как правило, увечья или смерти, например, маленьких, едва заметных цыплят, плохо отслеживаются. что приводит к тому, что раны начинают гноиться, тела разлагаться, являясь источником инфекции, которая распространяется и мутирует. опять же, как пишет wallace, в случае, например, с коронавирусом (covid-2019) причиной было содержание множества животных с разными патогенами на одном рынке. известен тот факт, что ради повышения прибыли отдельных корпораций «мелкие фермеры по всему миру, в том числе в китае» являются подрядчиками и выращивают животных у себя на «приусадебном участке» «на опушке леса». именно там животное может заразиться патогеном, прежде чем его отправят на рынок или на перерабатывающий завод, где оно столкнется с другими патогенами, и неизвестно, как себя поведет в дальнейшем, на какое животное перекинется и как поведет себя в отношении к человеку. на реальных примерах с разного рода эпидемиями, можно заметить, что повышение прибыли и эффективности капитала дает свой негативный эффект: заболевания передаются человеку и выходят за пределы комплекса промышленного животноводства, заражая большое количество людей. двумя этими способами появления зоонозных заболевания объясняется появление эболы, птичьего гриппа, свиного гриппа, ящура, коронавируса (в разных его вариациях) и так далее. комплекс промышленного животноводства становится идеальным местом, который служит медиатором между вирусом и человеком. при этом стоит отметить, что два этих негативных действия являются атрибутами капитала и комплекса промышленного животноводства. следствия для исследований животных из такого типа анализа могут следовать, как и совсем радикальные вещи в духе фрэнсиона, которые в ближайшей перспективе выглядят нереализуемыми, так и реформистские (велферистские) предложения.

транс-биополитика и зоонозы gwendolyn blue and melanie rock вводят термин транс-биополитика, который говорит нам о том, что ландшафт, который рассматривала биополитика с ее отдельными телами и группами людей, становится более сложным с приходом зоонозов (заболеваний, который передаются от животного к человеку). в этой связи, тело здорового и тело зараженного человека и тело здорового и тело зараженного животного, которые в рамках биополитики принадлежали к одной группе, в рамках транс-биополитики уже разные тела. зараженное тело перешло (транс) из группы тел (вне зависимости от вида), жизнь которых продлевалась, в группу тел, жизнь которых поставлена вод вопрос. транс-биополитика «должна постоянно определять не только то, что значит быть живым существом, но и то, какие жизни лучше развиваются, какие жизни достойны улучшения, какие оставлены на погибель, а какие уничтожаются во имя поддержания или сохранения других жизней».

это приводит нас к мысли о том, насколько сильно резонируют между собой власть, «определяющая производство животных», и власть, «охватывающая людей», а также технологии и методы, которые «формируют взаимодействия человека с животным». что нам это дает? биополитическая рамка устанавливает более тесные связи между человеческим и нечеловеческим, людьми и животными, так как они (потенциально) принадлежат общему дискурсивному пространству. таким образом она помогает увязать борьбу против, например, промышленного животноводства с другими формами политического сопротивления, так как механизмы и техники власти действуют в соответствии с одинаковой логикой на тела (плоть), которые находятся в одной общности. также она позволяет артикулировать новые силы и акторов, которые до этого выпадали из нашего внимания. и самое важное это то, что биополитика расширяет сообщество живого, которому требуется забота.

шаг первый. исследователи (здесь я в основном ссылаюсь на работы cary wolfe и dinesh wadiwel (и вот тут есть хорошая статья его)) сначала обращаются к мишелю фуко. биовласть для фуко теперь «располагает и осуществляется на уровне жизни, рода, расы, и массовых феноменов народонаселения». как следствие, акцент делается на дрессуре тела-машины, увеличении его способностей, выкачивании сил, параллельном росте полезности и покорности тела, включение его в «эффективные и экономические системы контроля». также внимание на себя обращает тело-род, «которое пронизано механикой живого и служит опорой для биологических процессов: размножения, рождаемости и смертности, уровня здоровья, продолжительности жизни, долголетия». иными словами, биовласть занимается тем, что заставляет жить и отвергает в смерть. в то время как биополитика – это техника управления телами, максимизирующая процветание жизни. шаг второй. исследователи обращаются к джорджо агамбену, развивающему эти понятия. для него суверенная власть является механизмом разделения zoe («сам факт жизни, общий для всех живых существ (будь то животные, люди или боги)») от bios («правильный способ» или форма «жизни индивида либо группы»). zoe – «живое существо», обитающее в доме; bios – человек как субъект политики, живущий в городе. иными словами, суверенная власть проводит границу между теми, кто включен в политическое сообщество (bios), а кто из него исключен (zoe). таким образом, биополитика – механизм, который постоянно определяет порог, «соединяющий и разделяющий в жизни то, что внутри, от того, что снаружи», bios от zoe. шаг третий. исследователи обращаются к понятию «антропологическая машина» (агамбен). она производит работу разделения человеческого от животного в человеческом теле. что впоследствии позволяет создавать порог в масштабе общества, отделяя одни группы населения от других. что из этого следует? во-первых, биополитика связана с постоянным определением границы между человеческой и нечеловеческой жизнью через государственное насилие как помещением жизни в зону неразличимости между двумя этими полюсами и конструированием границы между теми, кто принадлежит, а кто не принадлежит гражданской политической сфере. во-вторых, биополитика – это антропологическая машина, которая постоянно «производит насильственное разделение между человечески и нечеловеческим». в-третьих, человеческие и нечеловеческие жизни фактически сильно переплетены друг с другом, даже если они политические/юридически не имеют ничего общего друг с другом. в-четвертых, как пишет roberto esposito, биополитика воздействует не на человека/индивидуума и даже не на тело, а на еще более элементарный уровень – плоть. как это работает в исследованиях животных? властные отношения, являющиеся неотъемлемой частью организации человеческих институтов, «находят свое отражение в использовании наблюдения, индивидуализации и дисциплины» в контексте животноводческих процессов. биополитика лучше всего себя проявляет в рамках комплекса промышленного животноводства (animal industrial complex), когда животных «содержат, кормят, воспроизводят и заставляют умирать с помощью технологий, направленных на управление популяциями, обеспечивают процветание жизни там, где это необходимо, и своевременную смерть». что это как не прямое подтверждение тезиса фуко про власть как власть «заставить жить или отвергнуть в смерть». убийства животных в рамках промышленного животноводства не воспринимаются как геноцид потому, что они вынесены из нашего общего политического пространства в виду своей биологической конституции (являются zoe, а не bios). плоть как общий субстрат делает из границы человеческого-нечеловеческого спектр, преемственность. мы живем в ситуации, когда являемся потенциальными животными за пределами закона (политического сообщества), когда насильственное обращение с нами может быть легитимировано внесением нас в дискурсивную категорию животного.

животные в биополитической рамке примерно в конце нулевых появляется идея посмотреть на отношения человеческого и нечеловеческого через биополитическую рамку. это стремление применить понятия биовласти и биополитики к полю исследований животных кажется весьма логичным и закономерным, учитывая тот факт, что понятие животного в биополитической рамке является ключевым.

9. занимается «радикальной политикой», экономическим саботажем и прямыми действиями. 10. «стремится создать возможности для критического диалога по вопросам, касающихся освобождения животных и общности угнетения» в академии; среди «граждан и низовых активистов; сотрудников политических и социальных организаций; и людей в частном, государственном и некоммерческом секторах. только с помощью новых парадигм экопедагогики», установления связей «с другими социальными движениями и основанной на солидарности политике альянса <…> кажется возможным построить новые формы сознания, знания и социальные институты, которые необходимы для разрушения иерархического общества, которое в течение последних десяти тысяч лет поработило формы жизни на этой планете». пусть у тебя будет хоть сотня статей, посвященных критике человеческого доминирования над животными, разработке новой этической концепции, новых политических институтов, включающих животных, межвидовой коммуникации или анализу и деконструкции дихотомии человек/животное, но только «объедки на дне тарелки расскажут, что ты» действительно «думаешь о насилии».

critical animal studies в некотором смысле пытается преодолеть ограничения animal studies и human-animal studies вне зависимости от стратегии определения термина. помещая исследователей внутри animal studies и human-animal studies под лейбл mainstream animal studies, critical animal studies ставит им в укор наличие только реформистских стратегий, а не аболиционистских в отношении эксплуатации животных (хотя стоит отметить, что не все исследователи занимают аполитичную позицию. некоторые утверждают, что из human-animal studies обязательно вытекает уважение к животным и защита их интересов). у исследователей mainstream animal studies либо вообще отсутствуют на теоретическом уровне идеи об освобождении животных, либо если они наличествуют, то на практике они им не следуют и даже не пытаются. книги пишутся и статьи публикуются только для того, чтобы забустить свою карьеру. жизни животных не являются ключевыми в их работе. поэтому critical animal studies, в целом, готов взять любое из вышеприведенных определений исследовательского поля, но с той оговоркой, что в понятие будет добавлено, что разрабатываемые теории направлены на прекращение и освобождение эксплуатации животных, угнетения и человеческого господства над животными. и не менее важно, чтобы сами исследователи им следовали и их продвигали. в статья 2007 года, приуроченной к открытию institute for critical animal studies, steve best, richard kahn, anthony j. nocella II и carola a. gigliotti формулируют 10 принципов, на которых зиждутся критические исследования животных. эти принципы, с одной стороны, выступают в качестве установок исследования, а с другой стороны, могут рассматриваться как отличительные черты critical animal studies. critical animal studies: 1. занимается междисциплинарными исследованиями, включающими «точки зрения, которые обычно игнорируются в исследованиях животных, такие как политическая экономия и критика капитализма». 2. «отвергает псевдообъективный академический анализ, делая прозрачными его нормативные ценности и политические обязательства, чтобы не было никаких позитивистских иллюзий, что теория беспристрастна, а письмо и исследования аполитичны». 3. связывает «теорию с практикой, анализ с политикой и академию с сообществом». 4. «продвигает такое целостное понимание общности угнетения, что спесишизм, сексизм, расизм, эйблизм, этатизм, классизм, милитаризм и другие иерархические идеологии и институты рассматриваются как части более крупной взаимосвязанной глобальной системы господства». 5. «отвергает аполитичные, консервативные и либеральные позиции, чтобы продвигать антикапиталистическую и, в более общем смысле, радикальную антииерархическую политику. эта ориентация направлена на демонтаж всех структур эксплуатации, господства, угнетения, пыток, убийств и власти в пользу децентрализации и демократизации общества на всех уровнях» в глобальном масштабе. 6. «отвергает реформистскую, единую, национальную, законодательную политику, основанную исключительно на животных интересах, в пользу политики альянса и солидарности с другими борцами против угнетения и иерархии». 7. «выступает за политику полного освобождения, которая признает нераздельность человеческих и нечеловеческих животных и потребность в освобождении земли (elf – скорее всего, речь идет про них – примечание) в единой всеобъемлющей борьбе (единство в разнообразии и разнообразие в единстве)». 8. «деконструирует и реконструирует социально сконструированные бинарные оппозиции между человеческими и нечеловеческими животными, которые является основополагающими в мейнстримных исследованиях животных, но также стремится осветить дихотомичные отношения между культурой и природой, цивилизацией и дикой природой и другими иерархиями доминирования, чтобы подчеркнуть исторические ограничения, наложенные на человечество, нечеловеческих животных, культурные/политические нормы». «освобождение природы» рассматривается «как часть преобразующего проекта, который стремится выйти за эти пределы к большей свободе и экологической гармонии».

итак, начнем, пожалуй, со второй стратегии. очень хорошо, на мой взгляд, она показана в работе margo demello. Для нее понятие animal studies используется зачастую в гуманитарных и «естественных науках, для обозначения научных исследований или медицинского использования нечеловеческих животных, например, в медицинских исследованиях». в то время как, в социальных науках говорят, скорее, о human-animal studies как об исследованиях, которые занимаются изучением взаимодействий и отношений между человеческими и нечеловеческими животными. в отличие от animal studies, которые посвящены изучению животных как таковых, в human-animal studies акцент делается именно на изучении взаимодействий, на том, как существующие отношения функционируют, на их генеалогии, и на различных аспектах этих отношений (начиная с моральных и этических, заканчивая экономическими и политическими). первая стратегия, напротив, сводит эти два понятия воедино. например, new zealand center for human-animal studies на своей страничке пишет, что междисциплинарное поле исследований животных, посвященное поиску новых способов мышления о животных и отношений между человеком и животными, называется по-разному: и human-animal studies, и animal studies, и anthrozoology (антрозоология). new-york university на странице, посвященной магистратуре по исследованиям животных, определяет animal studies как «междисциплинарную область, которая опирается на гуманитарные, социальные и естественные науки для изучения того, кем являются нечеловеческие животные, как люди и нечеловеческие животные относятся друг к другу, а также эстетическое, моральное, социальное, политическое, экономическое и экологическое значение этих отношений». wesleyan university, анонсируя minor по исследованиям животных, дает такое определение. animal studies – междисциплинарное направление, «основанное на исследованиях в области гуманитарных, социальных и естественных наук, которые делают акцент на изучении прошлых и настоящих отношений между людьми и нечеловеческими животными, представлении этих отношений, их этических последствий и их социальных, политических и экологических аспектов». the australasian animal studies association также придерживается этой тактике, если судить по информации на их сайте. аналогичным образом поступает и paul waldau в своей работе, стирая грань между animal studies и human-animal studies. иными словами, первая стратегия использует термины animal studies и human-animal studies либо как взаимозаменяемые, либо определяя animal studies предельно широко, в чье исследовательское поле включены и естественные, и гуманитарные, и социальные науки, стремящиеся не только к изучению животного как такого, но и к анализу отношений между человеком и животными (и наоборот).

(critical/human) animal studies кажется, это то, с чего следует начать вести этот канал: с пояснения того, что вообще означают такие термины, как исследования животных (animal studies), исследования животных и человека (human-animal studies) и критические исследования животных (critical animal studies). я бы сказал, что есть две стратегии работы с этими терминами. одна из них заключается в том, чтобы не разводить, по крайней мере, термины animal studies и human-animal studies, а использовать их как взаимозаменяемые. другой же путь – развести их в зависимости от предмета исследования (опять же, по крайней мере, последние два понятия). critical animal studies стоит в некоторым смысле особняком от этих двух понятий в плане целей исследования, хотя конечно же тоже пересекается и с animal studies, и с human-animal studies на предметном и теоретическом уровнях.