сhicken in the corn

o'sullivan начинает с анализа внешнего противоречия. внешнее противоречие/непоследовательность (external inconsistency) – это «противоречие в том, как мы обращаемся с животными по сравнению с людьми». оно возникает в процессе действия разного рода идеологических и институциональных механизмов, который обеспечивают большую защиту человеку, нежели животному. например, людям гарантирована большая правовая защита, чем животным. основное внимание теоретиков за права животных было уделено борьбе именно с этим противоречием. их аргументация строилось следующим образом. констатируется, что для защиты интересов людей мы используем «один набор критериев», тогда, как для животных совершенно другой, так как они не принадлежат к тому же виду (homo sapiens), что и мы. такой подход «проблематичен с моральной точки зрения, поскольку он рассматривает принадлежность к виду как подходящую основу для морали». принимая это во внимание, теоретики прав животных стремились показать, что «какие бы привилегии ни получали люди, по крайней мере, некоторые животные заслуживают того же»: в зависимости от конкретной школы мысли, которой придерживается тот или иной теоретик, эта привилегия может принимать форму прав (t. regan), включения в договор, основанный на справедливости (m. rowlands), или равного внимания при оценке полезности (p. singer). «особенность аргумента, ориентированного на внешнее противоречие, в защиту животных заключается в том, что теоретики обычно определяют процесс преодоления разделения между людьми и животными как ключ к решению проблемы страданий животных». однако, считает исследовательница, проблема сложнее и акцент на и борьбе с внешнем противоречием могут не привести к значительным изменениям, потому что существует еще и внутреннее противоречие. внутреннее противоречие/непоследовательность (internal inconsistency) — это «противоречие в том, как мы относимся» к одним нечеловеческим животным по сравнению с другими нечеловеческими животными, принадлежащим одному виду. как отмечает o'sullivan, исследователи обычно выделяют три важных принципа, на которых базируется это противоречие. к ним относятся: имущественный статус, приписываемый нечеловеческим животным по закону (кто и кому принадлежит); экономическая функциональность этого имущественного положения (продуктивные/непродуктивные); и концепция необходимого страдания. иными словами, мы позволяем обращаться и обращаемся с одними животными лучше, чем с другими животными, принадлежащими одному виду, потому что рассматриваем их как собственность или товар, нам экономически выгодно их использовать в качестве собственности/товара, потому что иной экономический порядок требует больших затрат. под необходимым же страдание имеется в виду, что «законодатели более склонны ограничивать страдания животных в тех случаях, когда экономическая выгода, создаваемая страданиями, минимальна, но с меньшей вероятностью запрещают страдания животных в тех случаях, когда страдания связаны с высокодоходной экономической активностью». o'sullivan задается вопросом, является ли экономический фактор «единственным или даже самым важным фактором» в нашем обращении с животными? короткий ответ – нет. для того, чтобы прийти к этому выводу исследовательница обращается к анализу видимости животных (animal visibility) в современном обществе (в ее случае предметом исследования выступает австралия).

животные в современной либеральной демократии в своем исследовании siobhan o'sullivan задается таким вопросом: «влияет ли уровень видимости животного на силу законодательной защиты, которую оно получает»? на протяжении книги она доказывает, что связь между уровнем видимости животного и степенью его защиты существует.

​​На четвертой лекции из цикла, посвящённого Animal Studies, мы обратимся к исследованиям Шивон О'Салливан. Во-первых, О'Салливан показывает, что то, насколько хорошо защищены животные и то, как мы с ними обращаемся, во многом зависит не от экономической ценности животных, а от того, насколько хорошо они видны в современном обществе. Во-вторых, исследовательница уделяет особое внимание внутреннему противоречию в отношении животных: к животным, принадлежащими одному и тому же виду, мы относимся по-разному. В-третьих, в таком типе противоречия в отношении животных она видит непоследовательность реализации либерально-демократических принципов. Если мы хотим жить в обществе, основанном на справедливости, то, в первую очередь, мы должны исправить несправедливость в нашем обращении с животными, относиться ко всем представителям одного вида одинаково, а также рассматривать их как равных нам. Ждём вас на лекции 27-го мая в 17:00!

calarco пишет, что проблема здесь в том, что граница проходит не по биологическому виду (само понятие биологического вида достаточно расплывчато). мы можем найти примеры, когда спесишистская рамка не работала, когда животные находились в лучшем положении, чем некоторые группы людей, с точки зрения правовой защиты (речь про законы о защите животных в германии 30-ых годов). с другой стороны, если взглянуть на культуру и экономику, то можно заметить, что «господствующие институты и практики, никогда не пересекались с линией, разграничивающей принадлежность биологических видов к homo sapiens». и далее, «между существами, считающимися членами этой биологической группы, всегда существовало неравное институциональное положение». социально-политическо-правовой структуре все равно, какой ты биологический вид. вопрос в другом: насколько ты являешься человеком, насколько мало в тебе животного (animality), чтобы быть человеком. можно принадлежать человеческому виду, но не быть полноправным человеком из-за отсутствия каких-то специфических человеческих качеств (рациональности или речи, например, понятых определенным образом). поэтому calarco предлагает обратиться к термину антропоцентризм, который он определяет, как набор «идей, структур и практик, направленных на установление и воспроизведение привилегированного статуса тех, кто считается полностью и по существу человеком». чтобы быть человеком ты должен обладать (определенно понятым) языком, поведением, культурой, разумом и так далее. если ты не имеешь хотя бы чего-то из этого, оставаясь при этом человеком в биологическом смысле, ты не человек в политическом, правовом, культурном и любом другом смысле. ты исключен из политического и любых других сообществ, поэтому можно легитимировать по отношению к тебе любого рода насильственные практики, будь то эксплуатация, доминирование или даже убийство. на этих основаниях, собственно, и зиждется биополитика. животные достаточно сильно отличаются от человека, большинству из них не присущи человеческие черты. именно потому, что в них так мало человеческого, и так много животного как такового, в соответствии с антропоцентричным взглядом они и находятся там, где находятся. в этом смысле, конечно, антропоцентризм более удачный термин для того, чтобы консолидировать разные движения против дискриминации и угнетения, потому что под категорию животного могут попадать и некоторые люди. с его помощью также лучше поддается объяснению то, почему с животными разного вида мы ведем себя по-разному. ко всему прочему, он помогает выявить некоторые антропоцентричные черты в самом движении за права животных.

speciesism/anthropocentrism matthew calarco в своей недавней работе анализирует термин спесишизм и пытается показать, что он неудовлетворителен. вместо него лучше было бы использовать термин антропоцентризм, который полнее описывает ситуацию доминирования над животными (и не только). richard ryder, который вводит термин спесишизм в 1970-ом году определяет его как «дискриминацию или эксплуатацию» в отношении существ другого вида, которая базируется исключительно на принадлежности существа к определенному виду. peter singer в своей работе 1975 года продолжает эту линию и говорит, что спесишизм – это «предубеждение или предвзятое отношение в пользу интересов представителей своего вида и против интересов представителей других видов». иными словами, если ты не принадлежишь нашему виду, значит, мы можем делать с тобой все, что захотим.

чтобы показать, что животные обладают агентностью, meijer обращается к работам jason'a hribal'a . по-другому взглянуть на язык позволяют концепции вигенштейна и мерло-понти. помимо этого eva meijer обращается к критике делиберативной демократии в лице iris marion young. young пишет о таком важном понятии как приветствие (greeting) (публичное признание (public acknowledgement)), которое отсутствует в делиберативной модели демократии. Для нее приветствие – важная часть любого политического процесса как с онтологической, так и с моральной точки зрения, потому что, приветствуя, мы признаем другого как личность. приветствие – это момент узнавания другого – действие, в процессе которого мы заявляем, что относимся к другому серьезно (как к личности), с добрыми намерениями. в конечном итоге, собирая воедино эти теоретические подходы и отталкиваясь от критики эпистемического насилия, meijer предлагает по-новому взглянуть на политические практики. во-первых, политические обсуждения не должны быть ограниченны во времени. мы признаем, что у нас нет окончательного решения по тем или иным вопросам, мы всегда готовы изменить наши решения в ответ на действия животных. во-вторых, мы должны забыть о том, что политика – это про то, что происходит в человеческих пространствах, нам нужно встречаться с другими животными на их земле. в-третьих, разговор должен касаться тел, объектов и других материальных вещей. мы не просто разговариваем по поводу чего-то с помощью слов, но и делаем это через материальные изменения окружающей среды. в-четвертых, следует учитывать тот факт, что мы существуем в запутанных отношениях с животными, поэтому нам важно и нужно слышать их голос и пытаться действовать вместе с ними, а не за них.

такое понимание языка в этой теории исключает нечеловеческих животных: гуманистический взгляд на язык заранее исключает языки и формы выражения животных, поскольку язык определяется как человеческий язык. это означает, что язык других животных рассматриваться как отклонения от этого "стандарта", ему придается меньшая ценность, и он не может быть основанием для участия в политической коммуникации и для включения в политическое сообщество. поэтому для того, чтобы включить животных в демократическую/политическую рамку, нужно разработать иное понимание языка. для этого eva meijer обращается к людвигу витгенштейну, который предлагает взглянуть на язык иначе. для витгенштейна язык всегда связан с социальными практиками, а значение слов порождается их использованием. он также подчеркивает важность жестов и неязыковой (невербальной) коммуникации в языковых играх. призыв витгенштейна изучать языковые игры путем изучения практик, в которых они используются, актуален и в случае нечеловеческого языка животных. учитывая тот факт, что мы сосуществуем с животными, значение может порождать и через взаимодействие с нечеловеческим: у людей и других животных много разных языковых отношений. с другой стороны, такая точка зрения заставляет нас думать о языке как о чем-то большем, чем просто слова или звуки: нечеловеческие животные выражают себя самыми разными способами. по-иному взглянуть на язык позволяет также и морис мерло-понти. он, развивая свой взгляд на язык, уделяет большое внимание роли тела (body), которое выступает у него и как понятие, которое говорит об онтологической связи с другими животными. тела играют важную роль в языке, потому что они формируют речь и, следовательно, значение (meaning). мы воспринимаем и понимаем других через наши тела, а взаимность намерений создает значение в процессе общения. однако, чтобы иметь возможность применить это к отношениям с другими животными, мы, конечно, должны рассматривать «говорение» как нечто более широкое, чем использование человеческих слов, и должны принимать во внимание различия в том, как различные виды животных выражают себя. их тела определяют форму их речи, которая не ограничивается звуками. именно потому, что у животных другие, отличные от нас тела, они выражают себя по-другому. если они не могу говорить на человеческом языке, это еще не означает, что они вообще не говорят. с другой стороны, тела – это то, посредством чего животные могут участвовать в политике. когда животное не говорит, оно может с помощью тела действовать и проявлять себя через появления в неожиданных пространствах и своим поведением (толкать/кусать/перемещать предметы/производить вирусы/негативно влиять на окружающую среду). то есть коммуникация не всегда связана со звуком: она может быть воплощенной (embodied). заимствуя некоторые идеи у такого исследователя как dinesh wadiwel, meijer говорит, что исключение животных из политической жизни на основании того, что они не обладают человеческими формами коммуникации есть проявление эпистемического (epistemic) насилия, которое касается наших систем знаний, выраженных в идеологии, науке и праве. эпистемическое насилие, в свою очередь, определяет институциональное насилие, которое формирует структуры власти в нашей жизни, тем самым определяя жизненные возможности и их результаты для одной и той же сущности. эпистемическое насилие также определяет интерсубъективное насилие, которое относится к формам индивидуального, личного насилия, в которых агента насилия можно идентифицировать и которое напрямую атакует сущность. чтобы подвергнуть критике эти процессы исключения и молчания животных, нам необходимо обратиться к отношениям власти как на институциональном, так и на эпистемологическом уровне и исследовать их связи. бороться с эпистемическим насилием помогает признание агентности (agency) животных, критика антропоцентризма и новое понимание языка. с институциональным насилием помогает бороться новое понимание политических практик и критика эпистемического насилия.

межвидовая демократия евы мейер в мейнстримной политической философии (здесь точкой отсчета выступает модель делиберативной демократии (хабермас)) умение говорить обычно считается необходимым условием для того, чтобы быть политическим актором и, как следстви, членом политического сообщества. речь рассматривается как человеческая способность, которая явно отличается от того, как другие животные выражают себя и используют свой голос. речь выступает границей политического: только люди могут быть политическими животными (zoon politikon). только они обладают logos’ом, речью, основанной на разуме, которая противопоставляется phone, звуку голоса, который может выражать боль или удовольствие. нечеловеческие животные имеют голоса и выражают себя, но они не могут говорить, потому что они не могут использовать свой голос для выбора между справедливым и несправедливым; у них нет logos.

​​Critical Animal Studies в Только Сами 20 мая Марк Мефед проведёт третью лекцию из своего курса. На не нам предстоит рассмотреть теорию межвидовой демократии Евы Мейер. Во-первых, мы посмотрим, как она предлагает переосмыслить понимание языка в политической теории. В понимание языка должна быть включена невербальная коммуникация и тела, благодаря которым в процессе взаимодействия конструируется смысл. Во-вторых, мы покажем, как такая точка зрения позволяет взглянуть на демократические политические практики таким образом, чтобы включить в них животных. В-третьих, мы рассмотрим, какие ключевые основания для будущей межвидовой демократии и коммуникации предлагает исследовательница. Ждём вас 20 мая к 17:00 на Шломина, 6!

позднее сью дональдсон дополняет эту концепцию. она пишет, что демократическая теория вышла далеко за рамки концепций демократии, ориентированных на голосование. легитимность и качество демократического принятия решений зависят от плотных горизонтальных и вертикальных сетей участия, обсуждения, представительства и подотчетности, которые действуют одновременно с моментами периодических выборов и между ними. новые политические образы могут возникать в результате межвидовых взаимодействий, но нам нужно создать точку в физическом пространстве, а не только в дискурсивном. это возможно благодаря разработке моделей политической деятельности: «модель явного присутствия» (sheer presence model) и «модель переговоров» (negotiation model); и благодаря демократическим механизмам включения нечеловеческих животных: через «включение голоса» (enabling voice) и через «включение пространства» (enabling space). модель явного присутствия относится к тем случаям, когда животные влияют на принятие решений человеком, находясь в пространстве, которому они не принадлежат, где они совместно с людьми влияют на социальные изменения: своим присутствием животные могут повлиять на то, как люди относятся к ним, за чем могут последовать социальные изменения. модель переговоров относится к тем случаям, когда одомашненные животные договариваются со своими спутниками-людьми об условиях, а переговоры могут принимать форму процессов, в которых нечеловеческие животные совместно формируют свою жизнь и жизнь людей, с которыми они живут. включение голоса животных относится к поощрению демократического участия нечеловеческих животных в существующих демократических структурах. включение пространства предлагает привязать репрезентацию к пространствам, а не к отдельным животным.

однако есть и другая группа животных – это дикие животные. им нужен другой правовой статус. дональдсон и кимлика пишут, что диких животных следует воспринимать как тех, кто имеет суверенное право на занимаемую территорию (леса, поля, реки, горы). в этом смысле, суверенитет (sovereignty) – это право на безопасную автономную территорию, на которой сообщество может жить и процветать. дикие животные также должны обладать неприкосновенными правами, а наши отношения нужно регулировать не грубой силой, а нормами международного права, потому что они являются фактически другим «государством», если отталкиваться от структуры наших взаимоотношений с ними. при этом понятие суверенитета должно включать многомерную территорию (это не только земля, но и вода, воздух, подземный мир), факт человеческой и животной мобильности (животные и люди должны иметь возможность пересекать между границами зон), возможность для устойчивого и совместного параллельного со-существования. на этом основании мы не можем отделить процветание животных от процветания комьюнити, в котором живут люди, чтобы выстроить такие отношения, в которых мы будем не сильно мешать друг другу. мы также должны будем ограничить вторжение на территорию диких животных без необходимости (автономиям может быть нарушена только в экстраординарных случаях). ко всему прочему, суверенная территория диких животных должна быть освобождена от колонизации, насильственного проникновения, эксплуатации и патерналистского управления. однако есть животные, которые не являются одомашненными, но мы не можем охарактеризовать их и как диких. например, это (перелетные) птицы, крысы, мыши, белки, еноты, скунсы и так далее. их можно сравнить с мигрантами, туристами, изоляционистскими религиозными группами, которые живут среди нас, но не участвуют в политике и находятся в уязвимом положении. эта группа требует не столько нашего вмешательства в их образ жизни (включении в одну из уже существующих групп), сколько защиты от насилия, учет интересов и право на проживание. лиминальным/пограничным (liminal) животным нужно гарантировать безопасное резидентство (denizenship): право не быть рассмотренными как чужаки, а право быть рассмотрены как те, кто принадлежит нашему сообществу. резидентство - право обитания на данной территории. на практике таким животным мы должны не слишком мешать жить, но и не давать совсем делать, что они хотят, и перестать стигматизировать их. резюмируя. из утверждения о том, что мы не может разграничить два мира (мир животных и мир людей), что мы постоянно находимся в контакте с животными, дональдсон и кимлика делают вывод о том, что мы должны регламентировать политически отношения с ними. для этого они предлагают закрепить за животными определенные неприкосновенные права, которые будут указывать на статус животного (домашние, дикие, лиминальные), а также на то, каким образом нам с ними следует обращаться, регламентируя наши отношения и наше поведение при взаимодействии с ними. они настаивают на том, что мы не можем существовать вне контактов с животными, поэтому мы не должны стараться избавиться от них, а должны всего лишь нормализовать наши отношения с ними. поэтому они выстраивают концепцию, в которой существует постоянное политическое взаимодействие с животными: оно происходит через физическое присутствие животных в общих для нас пространствах, а также с помощью активного действия (укусов, ласк, звуков и других невербальных способов общения), направленного в нашу сторону. это позволяет воспринимать интересы животных и реагировать на их потребности переустройством окружающей действительности и деятельной заботой.

с политической точки зрения, мы должны отталкиваться от интерсубъективного признания: если в нашем доме или на одной с нами территории существует кто-то еще помимо нас, то тогда мы должны признавать его права, регламентировав наши отношения с ним в силу того, что этот кто-то с нами взаимодействует. в этом взаимодействии мы признаем, что животные являются чувствующими существами и обладают самостью (selfhood) (и имеют интересы), которая позволяет им получать субъективный опыт этого мира. тогда у нас появляется обязанность наделить их неприкосновенными правами (inviolable rights) (правами, которые нельзя нарушить, даже если их нарушение может принести пользу всему сообществу (r. dworkin)), которые требуют защиты (отталкиваясь от vulnerability of selfhood). это нужно сделать, чтобы они не стали объектом манипуляций и жертвой чужих интересов в контексте существующих отношений. признавая тот факт, что за животными нужно закрепить некоторые неприкосновенные права, animal rights theory останавливается только на негативных правах. мы должны гарантировать животным невмешательство в их жизнь. однако дональдсон и кимлика говорят о том, что наши жизни довольно сильно переплетены друг с другом (и избавиться от взаимодействия и отношений не получится), поэтому недостаточно просто гарантировать негативные права. нужно также закрепить за животными позитивные права, которые позволят животным влиять на отношения, в которых они находятся с людьми (и не только). именно поэтому дональдсон и кимлика предлагают дать одомашненным животным гражданство. они пишут, что гражданство, в первую очередь, функционирует как механизм, который указывает на принадлежность одних индивидов определенной территории, стране. во-вторых, гражданство нам также говорит о том, что государства должны быть воплощением народного суверенитета, то есть исполнять волю народа и осуществлять политику от его имени и в его интересах. одомашненные животные соответствуют этим двум критериям. они находятся с нами на одной территории, у нас есть определенные отношения с ними, на основании которых мы можем признать их частью нашего сообщества, а как следствие, и тех, от чьего имени будет вестись политика. во-первых, у животных есть свои собственные интересы, желания и предпочтения, то есть представление о благе, которые они выражают невербальными способами, с помощью поведения, например. во-вторых, они участвуют в политике и создании законов через свое физическое присутствие (гражданство – это значит быть соавтором законов). в-третьих, одомашненные животные, на самом деле, умнее, чем мы думаем. за столетия сожительства с людьми они научились нас понимать (а мы их). при этом они способны к кооперации, саморегулированию, взаимности и, в целом, осознают, как делать можно, а как нельзя. таким образом, воспринимая одомашненных животных как наших сограждан, мы должны не нарушать их неприкосновенные права и начать регулировать взаимоотношения с ними. мы должны признать за животными прав на свободное передвижение, дать доступ одомашненным животным к использованию публичного пространства; защищать их от вреда, причиненного человеком, другими животными, природными катастрофами; криминализировать насилие по отношению животным.

зоополис сью дональдсон и уилла кимлики sue donaldson и will kymlicka пишут, что нужно отойти в сторону от дискуссии о том, какими животные должны обладать свойствами, чтобы быть включенными в моральное сообщество, и сделать акцент на политическом оспаривании исключения животных из политического пространства. они призывают рассматривать любые отношения, а в частности, отношения между людьми и животными как форму политической ассоциации. то есть уже в силу того, что мы взаимодействуем с животными, что у нас есть определенные отношения с ними, мы должны сделать их частью политики. мы должны отталкиваться от признания присутствия другого. в этом смысле, barbara smuts говорит, что «присутствие» (presence), которое мы распознаем в другом, когда встречаемся, — это то, что мы, скорее, чувствуем, чем знаем... мы чувствуем, что внутри этого другого тела кто-то есть.

​​Critical Animal Studies в Только Сами! 13 числа пройдёт вторая лекция из майского цикла Марка Мефёда. На ней мы обратимся к двум представителям политического поворота в animal studies, а именно к Сью Дональдсон и Уиллу Кимлике, их концепции зоополиса и animal agora. Во-первых, рассмотрим, почему и на каких основаниях животные исключены из политического пространства и почему необходимо всё-таки внести теорию прав животных в политический контекст. Во-вторых, покажем, как к одомашненным животным может быть применено понятие гражданства, к диким - понятие суверенитета, а к лиминальным - понятие резидентства. В-третьих, проанализируем, какие могут быть созданы точки в физическом пространстве для межвидового взаимодействия. Ждём вас 13 мая к 17:00 на Шломина, 6!

kathryn gillespie тоже обращает внимание на структуры и условия, в которых находятся животные, на то, как они могут провоцировать сопротивление. структуры влияют на тела, а тела дают сдачи. например, сопротивлением может быть вымирание видов (тела) «в результате антропогенного изменения климата» (животные вписаны в антропоцен); появление новых бактерий и вирусов (вследствие сосуществования тел) из-за промышленного животноводства. она пишет, что сопротивление животных не должно выглядеть так же, как и сопротивление у людей, со всеми вытекающими отсюда атрибутами осознанности, спланированности и намерения, иначе мы снова встаем на антропоцентричные позиции, в которых все измеряется и на все смотрится с точки зрения человека, обладающего превосходством. charlotte e. blattner пишет, что животные сопротивляются «крича, бегая и защищаясь рогами, зубами и когтями; они выражают неодобрение зрительным контактом, скованностью, повторяющимся поведением (repetitive behavior), свисающими от депрессии ушами и сдержанностью или просто отступлением». однако, вне зависимости от подхода к концептуализации сопротивления животных, из работ, посвященных этой теме, следует то, что в отличие от движения в защиту прав животных (animal advocacy movements), которое говорит за животных, рассматривая их в качестве жертв и лишает автономности, нужно восставать с животными (а не за них). животные это не просто те, кто избегают боль, но это и те, кто способны к преднамеренным действиям, способны принимать решения, обладают свободой действий, а также обладают агентностью, сами способны влиять на условия, в которых они оказались, и сопротивляться. p.s. есть, конечно, здесь проблема с понятиями агентность и сопротивление. кто-то их использует, судя по контексту, как взаимозаменяемые, кто-то как разные вещи. я бы все-таки сказал, что агентность (как self-willed action, например) нечеловеческие животные проявляют всегда, тогда как сопротивление (которое без агентности как таковой, конечно, невозможно) – это про подрыв статуса-кво, ординарного порядка, сложившейся системы эксплуатации, что-то, что позволяет посмотреть на наши взаимоотношения, закрепленные в форме институтов (и не только), по-другому. то есть тут разница не в качестве, а в количестве.

сопротивление – это когда косатки топят под водой дрессировщика, понимая, сколько он примерно может находиться без воздуха; когда разные виды обезьян находят способ вскрыть свои клетки и сбежать тогда, когда их никто не заметит (и проделывают это ни раз, взламывая все новые и новые замки); когда слоны и слонихи атакуют целенаправленно своих дрессировщиков, сторонясь других людей, и осознают момент, когда можно сбежать, находясь на открытом пространстве или просто не в клетке; когда кошачьи осознают высоту своей клетки и ширину рвов, чтобы их перепрыгнуть и сбежать. проще говоря, сопротивление – это про осознанное действие. violette pouillard оспаривает такое понимание прямого сопротивления, потому что такого рода сопротивление происходит нечасто и не все животные способны на него. исследовательница предлагает обратить внимание на то, что условия, в которых находятся животные, в которые они встроены, сформированы и сконструированы таким образом, чтобы свести к минимум их сопротивление. с одной стороны, такая точка зрения дает нам основание говорить, что люди признают агентность животных, их возможность сопротивляться, так как эти условия были сформированы не сразу, у них есть своя история, которая продолжается до сих пор. если бы животные не сопротивлялись, их не нужно было бы держать в клетках и прилагать к этому технологические усилия. с другой стороны, находясь в условиях перманентного заточения, единственное, что есть у большинства животных – это их тела (а не осознанные действия, большинство из которых невозможны из-за подорванного ментального здоровья животных). это то, с помощью чего они могут сопротивляться. pouillard привод в пример стереотипное поведение животных в качестве, так называемого, тихого/молчаливого (silence) сопротивления. cтереотипное поведение – это поведение, которое связано с повторяющимися действиями, которые не несут никакой адаптивной функции, проявляющимися в состоянии фрустрации, страха, скуки, стресса и дискомфорта животных, которые появляются из-за давления на центральную нервную систему вследствие заточения, из-за невозможности следовать за своими интересами. на практике животных, которые чаще других были склонны к такому поведению, становилось все меньше в зоопарках (в этом смысле сопротивление сработало), потому что, как бы это страшно ни звучало, они становились менее привлекательными для людей. кому захочется смотреть на животное, которое бессмысленно наворачивает круги по вольеру, или, что хуже, на калечащего себя животного. среди таких животных можно назвать, горилл, оцелотов, динго, полярных медведей.

о сопротивлении животных есть замечательная книга «fear of the animal planet. the hidden history of animal resistance», которую написал jason hribal. в ней он, отталкиваясь от исторических примеров сопротивления (resistance) животных (в основном в цирках и зоопарках), концептуализирует это понятие. для него сопротивление – это когда животные, зная (именно знают и осознают риски) о том, каким образом поступать неправильно (отказываться выступать, нападать на дрессировщика, сбегать из клеток), поступают так, как им хочется, даже несмотря на потенциальное наказание за такие действия. сопротивление – это осознанное действие, бунт со «знанием дела и целью», которое показывает нам, что у животных есть «понятие свободы и стремление к ней», а также агентность (agency).

robert garner, aladair cochrane, siobhan o’sullivan (одни из первых исследователей и исследовательниц, благодаря которым политический поворот и состоялся в некотором смысле) не согласны ни с одним из пунктов, которые приводит milligan. с одной стороны, эти особенности не настолько однозначны, скорее, по поводу них можно дискуссировать: являются ли они объединяющими достаточно большое количество исследователей и исследовательниц. с другой стороны, не все эти особенности так уж уникальны именно для политического поворота (например, есть тока зрения, что движение за права животных уже было по своей сути политическим). поэтому garner, сochrane, o’sullivan пишут о том, что то особенное, что есть у политического поворота это: - акцент на понятии справедливости. а именно на том, «как политические институты, структуры и процессы могут быть преобразованы, чтобы лучше (справедливо - примечание) служить интересам животных». исследователи и исследовательницы «намечают форму и характер сообщества, обеспечивающего справедливость как для людей, так и для … животных». в этом смысле в понятие справедливости должны быть внесены животные. marcel wissenburg и david schlosberg добавляют еще несколько характерных черт политического поворота: - акцент на политизации зоозащитного дискурса: «переход от апелляции к индивидуальному сознанию к эффективной и общесоциальной реализации этических предписаний». имеется в виду, что animal ethics работала с конкретным человеком, с его мировоззрением. в этих условиях был некоторый индивидуальный выбор: следовать этим новым этическим предписаниям или нет. политический поворот, настаивая на коренных институциональных изменениях, лишает такого выбора, так как за несоблюдение новых правил налагаются санкции; - акцент на сближении этики животных и экологизма (экологическая этика + зеленая/экологическая политическая теория). речь идет про то, что мы не только должны обращать внимание на конкретных животных, но и на среду обитания, в которой они существуют: следить за ней, по минимуму вторгаться и не разрушать. sue donaldson и will kymlick говорят о такой особенности политического поворота как: - «политическое включение животных в человеческие государства, и наделение властью эти суверенные коллективы животных». на деле это означает, что животные должны стать видимой группой в политическом пространстве, публичной сфере, на которую мы должны будем обращать внимание, прислушиваться к ней при принятии определенных решений или вообще они могут быть той группой, которая некоторые обсуждения и изменения в материальном мире или в политической сфере запускает. и еще одна особенность поворота, которая все чаще появляется в исследованиях (eva meijer, clemens driessen, violette pouillard, jason hribal и т.д.), это: - агентность (agency) животных, их само-проявление (иногда в форме сопротивления) в политическом пространстве, благодаря которому они рассматриваются не как пассивные объекты, о которых и за которых принимаются решения, а как непосредственные участники процесса принятия решений о самих себе и о тех пространства, внутри которых они сосуществуют с другими животными или с людьми.

tony milligan выделяет следующие особенности политического поворота: - «внимание к противоречию между обращением с животными и центральными либеральным ценностями» (свобода, равенство, солидарность); - акцент на интересах (выгода для кого-то) животных, но в контексте теории прав, а не консеквенциализма (peter singer). речь идет, с одной стороны, о том, что мы должны следовать за/защищать интересы животных не потому, что последствия такого рода действий принесу наибольшую пользу, а потому, что наличие самих интересов самоценно (если они есть, их следует удовлетворять). с другой стороны, интересы – это не про свойства/способности, которыми обладают животные, это нечто более широкое. можно обладать интересами, не имея способности испытывать боль/страдание и наслаждение. например, интерес в развитии заложенных природой способностей или интерес к жизни внутри своей естественной среды обитания. несмотря на это, понимание животных как существ чувствующих все равно является важной точкой в рассуждениях внутри политического поворота, но рассматривается, скорее, как неоспоримый факт, нежели, как основной предмет дискуссии; - «акцент на позитивных правах, а не только на негативных». если animal rights theory говорит нам о том, что мы должны оставить животных в покое (отказавшись от промышленного животноводства), гарантировав невмешательство в их жизнь с нашей стороны, то политический поворот настаивает на том, что мы все равно так или иначе пересекаемся с животными и эту историческую связь до конца сложно будет разорвать. учитывая это, нам нужно сформулировать и наделить животных каким-то спектром прав, которые позволили бы им участвовать в политической жизни общества (или государства), которому они принадлежат; - «отказ от центральной роли аргумента от маргинализированных случаев». аргумент от маргинализированных случаев звучит так: если люди обладают правами, и у нас по отношению к ним есть прямые обязанности (обязанности, которые мы выполняем по отношению к кому-либо, кто способен действовать в соответствии с моралью) только потому, что люди обладают сознанием/когнитивными способностями/способны говорить/рациональны, тогда правами не обладают дети и люди с ограниченными возможностями (disabled people). теория прав животных пользовалась этим аргументом, чтобы показать, что есть какое-то другое основание для обладания правами, отличное от обладания сознанием/языком/моралью. robert garner, один из представителей политического поворота, выступая против этого аргумента, говорит, во-первых, что это сравнение неуважительно по отношению к обеим сторонам. во-вторых, это сравнение противоречит здравому смыслу, «интуитивно неприемлемо приравнивать маргинализированных людей к животным». в-третьих, в действительности люди не позволяют обращаться с маргинализированными людьми так же, как с животными. последнее из этих возражений самое сильное, на мой взгляд, потому что показывает, что, скорее, именно принадлежность к одному виду (превознесение человеческого над животным) не позволяет произвольного обращения, а не какие-то другие общие атрибуты. в этом смысле, отказ от аргумента от маргинализированных случаев, позволяет некоторым (!) представителям поворота быть более прагматичными, быть реформистами, а не аболиционистами, сохраняя, конечно же, при этом антропоцентричную оптику (где по человеку меряют все остальное; где человек выше нечеловеческих форм жизни, важнее); - «прагматическое отношение к политическим обязанностям и компромиссам, отношение, резко контрастирующее с аболиционизмом». это то, что gary francione называет новым вэлферизмом: давайте улучшать условия содержания животных, а не пытаться избавиться в целом от их угнетения и эксплуатации. подход здесь реформистский, настроенный, скорее, на постепенные небольшие изменения, чем на крупные и одномоментные (революционные).

политический поворот в исследованиях животных политический подход в противовес правовому (animal rights theory) и этическому (animal ethics) заостряет внимание на политическом взаимодействии животных и человека и на реформировании публичной сферы. в отличие от представителей (например, steven wise, gary francione) теории прав животных (animal rights theory) или этики животных (peter singer), исследователи и исследовательницы внутри политического поворота больше не задаются вопросом: из какой внутренней особенности (свойства) животных могут быть выведены неотъемлемые ценности, а как следствие, и права. вместо этого анализируются, какие практики воспроизводятся между людьми и нечеловеческими существами и как следует интерпретировать смысл или цели таких практик, отношений, структур и институтов, чтобы понять, что с ними не так, преобразовать их и реформировать не только на уровне теории, но и на уровне практики.