Блок Есенин Маяковский

Осталось только пепла груду Потухшим взглядом наблюдать.

С ума сойду, сойду с ума, Безумствуя, люблю, Что вся ты — ночь, и вся ты — тьма, И вся ты — во хмелю... Что душу отняла мою, Отравой извела, Что о тебе, тебе пою, И песням нет числа!..

Душа настоящего человека есть самый сложный, самый нежный и самый певучий музыкальный инструмент.

Сознание того, что чудесное было рядом с нами, приходит слишком поздно.

Есть люди, с которыми нужно и можно говорить только о простом и «логическом», — это те, с которыми не ощущается связи мистической. С другими — с которыми все непрестанно чуется сродство на какой бы ни было почве — надо говорить о сложном и «глубинном». Тут-то выяснятся истины мира — через общение глубин.

И медленно, пройдя меж пьяными, Всегда без спутников, одна, Дыша духами и туманами, Оно садится у окна.

Слушать музыку можно, только закрывая глаза и лицо (превратившись в ухо и нос), т. е. устроив ночное безмолвие и мрак — условия — предмирные. В эти условия ночного небытия начинает втекать и принимать свои формы — становиться космосом — дотоле бесформенный и небывший хаос.

О, я хочу безумно жить: все сущее увековечить, безличное — вочеловечить, несбывшееся — воплотить!

Никого. Только ночь и свобода. Только жутко стоит тишина.

Когда мы любим безотчетно, Черты нам милого лица, Все недостатки мимолетны, Его красотам нет конца.

Книга — великая вещь, пока человек умеет ею пользоваться.

Я закричу, беспомощный и бледный, Вокруг себя бесцельно оглянусь. Потом — очнусь у двери с ручкой медной, Увижу всех... и слабо улыбнусь.

Не слушайте нашего смеха, слушайте ту боль, которая за ним.

Покой нам только снится.

Мне страшно с Тобой встречаться. Страшнее Тебя не встречать.

Невозможное было возможно, Но возможное — было мечтой.

Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века — Всё будет так. Исхода нет.

Но гибель не страшна герою, пока безумствует мечта!

Сегодня я гений! Это было первое, что сказал Блок, написав поэму "Двенадцать".