Дмитрий Ларионов

Смоленское кладбище; сетка дождя. Очередной серый день налипает на Петербург: именно так город прощается с августом. Мимо Блоковской дорожки проезжает курьер «Яндекс.Лавки». Вскоре у могилы Кривулина — такое невозможно придумать — человек в плаще говорит пространству: «Любое стихотворение — всего лишь попытка переиграть время». Не сомневаюсь. Поэты продолжают выигрывать.

На исходе лета вернулся в «Юность»

Человек и кошка

ВЕРХНЯЯ ЧАСТЬ   Запомни листьев поздний плеск и дождь в приокском парке, я тоже был из этих мест. — Прости, мой ангел.   Там слабый сумрак ускользал, летел июль за нами. Но сеть дорог золой вросла, и мерче пламя.   Теперь не скоро ключ найду: ползет гроза сквозная, жетон на поезд не в ходу. — Я это знаю.                    Поставишь «Песни рыбака», и ближе к Верхней части над Волгой выгорит накал, толкнется счастье.   Всмотрись в отжившее пятно сквозь дым, золу и слякоть. Оставишь зрение одно — из круглых ягод.   19.08.26

Петербургские тени

Константин КУЗЬМИНСКИЙ   О поэзии (для биографов)   «Автографы пиши себе сам» ККК   Лучше быть другом Молота, чем Лёнечкой Палеем. Лучше быть почитателем Бродского, чем Лёнечкой Палеем. Лучше быть ничем, чем Лёнечкой Палеем.   А Лёнечка Палей счастлив. А Лёнечка Палей весел. А Лёнечка Палей пишет. И получает деньги.   Но я получаю радость. Но я получаю мысли. И я отдаю радость. И я отдаю мысли.   Лёнечка Палей — в «Смене». Лёнечка Палей — в Риге. Лёнечка Палей пишет и Лёнечку Палея печатают.   Его никто не читает. А я хожу и читаю — людям читаю Молота. Людям читаю Бродского.   Люди берут мысли. Люди не платят денег. Деньги платят за «Смену», чтоб завернуть селедку.   И нет у меня денег. И нет у меня славы. И кормят меня селедкой, селедкой, завернутой в «Смену», где круглые жирные пятна пятаков Лёни Палея.   13.11.62   Леонид Палей (1941 — 2011)  — поэт, кинодраматург. Печататься в периодической печати начал с 15 лет, первая публикация — цикл стихов в газете «Вечерний Ленинград». Первая книга — «Непогода» (Мурманское книжное издательство, 1967). Работал грузчиком, электриком, учился заочно. Одновременно печатался в журналах: «Аврора», «День поэзии», «Звезда», «Октябрь», «Смена», «Юность» и других. Автор оратории «Всегда человек», балета «Тулуз-Лотрек» (композитор Борис Архимандритов), сценариев документальных и художественных фильмов, пьес для музыкальных театров, рок-оперы «Гонки» для ВИА «Поющие гитары».  

«Леня был первым — живым — поэтом, которого я встретил на своем веку, — писал Кузьминский в антологии “У Голубой лагуны”. — И не начинающим, а уже печатным. Где мы встретились — не помню. Помню, что это было ранней весной 1959-го, уже после встречи с Бродским, она была, по-моему, в январе. Был он <Палей> моим учителем, и другом, и это у него я научился любить других поэтов больше себя. <...> единственная моя публикация — в газете “Электросила” — и передача по радио (на “Невской волне”) были сделаны Леней Палеем. <...> Леня же думал всегда о других. И вечер “Светлое имя твое” устроен был им для Сосноры и Горбовского».

  Стихотворение ККК публикуется впервые

Свет августа

*  *  *   Оставь мне крупицу ожога — сухой роговицы проток, в котором не памяти много, а солнечной пыли глоток.   Обратно прими наудачу  грядущего ветра рукав. И, если табак свой потрачу,  останется нитка в руках.   Забудут на облачном спиле закатные астры дожать, но вспомним, как переходили серебряный портик дождя,   наклон светоносного пульса. «Ты за руку сына возьми», — а сам — говорю — обернулся: звенит колокольчик земли,   единственный ангел к кому-то спускается, точно в 3D, раскрытым сечась парашютом. Вся жизнь соразмерна тире.   «Пусть будут и август, и осы». Накал роговицы, скользя, вращает Васильевский остров и все, что однажды нельзя. 01.08.25

В Саду Зимнего дворца

Угол Тучкова переулка и Среднего проспекта Васильевского острова. Николай Гумилев и Анна Ахматова поселились на «Тучке» в 1912 году; адрес известен, а «комната окнами на переулок» легко угадывается из стихотворения Анны Андреевны: Был переулок снежным и недлинным, И против двери к нам стеной алтарной Воздвигнут храм Святой Екатерины. На фотографии Карла Кубеша, сделанной в 1908 году, можно увидеть «Зеленную и курятную» лавку. Вспоминается отрывок из стихотворения Николая Степановича «Заблудившийся трамвай»: Вывеска… кровью налитые буквы Гласят — зеленная, — знаю, тут Вместо капусты и вместо брюквы Мертвые головы продают.   Самое «потустороннее и символическое» стихотворение было написано в конце 1919 года (об истории его создания есть в мемуарах Николая Оцупа). Тогда Гумилев жил на Преображенской (ныне — улица Радищева).   Бывал ли Николай Степанович в лавке на углу Тучкова и Среднего? Уверен, что бывал. Вот она, память места: сейчас в этом пространстве круглосуточный минимаркет (забежал купить сигарет). Капусты и брюквы нет. Но и мертвые головы не продают.

Университетская набережная

ЕСМЬ (СПб, «Лира», 2026) стихи за 2015 — 2025 годы Книгу можно найти: Ozon WB

Окна Волжского переулка (В.О.)

Стихи в новом номере журнала «Нижний Новгород» 🌞

Средний проспект Васильевского в четыре часа утра

Академия художеств на 4-й линии В.О.

СВЕТОВОЙ ОБОРОТ   I Сквозь фейерверк   Что снег всегда из первых рук /точь музыка, которая мерцала/ — нам говорило все вокруг. И семпл трамвайного металла   среди фасеточных пустот тянулся на Молитовском к заречной. Но жизнь текла наоборот, сквозь фейерверк раскачивая нечто.   Так свет и соль через года смерзаются, не дав щеке ожога: другие птицы навсегда под рюмкой времени чужого.   К метели гаснущих стрекоз найду Wi-Fi /сменю пароль и ло́гин/, а девушка — с глазами гроз — вращает мир у набережной Волги.   II Осколки календарей   Попутного ветра просили... Александр Кушнер   Смещается память неверно: трамвай уезжает в провал, где солнцем горит Коминтерна, затем — Юбилейный бульвар.   Осталась вне времени складка, расправишь — и Сормовский парк отпущен двоим без задатка, и август — в бутылке с IPA.   <...> но прожиты годы, а грозы в засвеченной пленке легки /и сколько в свечении пользы, когда ему тьма вопреки/.   А впрочем, в «Звезде» из России на Родосе помню сигнал: «Попутного ветра просили — и Бог им его посылал».   Теряется что-то при сверке десятка — и более — зим. И свет ослепительной Стрелки по-прежнему непогасим.   «Прочнее любого огарка», — сказал сквозь неоновый слой. И дым — как ночная фиалка —  остался в квартире пустой.   III Смещение маршрута   Замедляется время... и снова течет прежний свет, набиваемый ярче. Сигарета шипит; а иное — не в счет: это дождь постучал на Аларчин.   В суррогатах забвения помни меня. Я уже — на Песках — не забуду ни апрельской воды, ни другого огня, что плясал по глазам отовсюду.   Протяжения нет. Оттого лишь Ему говорю в уходящем трамвае: «Световой оборот, вырезающий тьму, сохрани, раз она убывает».   У высокого неба, на  д о л г о й  р е к е видишь ты, вспоминая Фонтанку: золотые стрекозы дрожат в молоке, и плывут облака наизнанку.   2026

«Идешь в тишине, в тоске по каналам, мостами со львами, вдоль узких домов, в воздухе белом свист нарастает. Решетки каналов, подвалы, парадные и подворотни. Улицы голы, логика, геометрия, камень. Таков Петербург в белые ночи, июнь месяц, столетие и год не важны». Константин Кузьминский («Hotel zum Тюркен»)

Элементы времени Ахматова у северных ворот Фонтанного дома уже была. Пусть Анна Андреевна будет и у портика Кваренги. В 1963 году этот снимок Павла Лукницкого был подарен Бродскому: «От третьего петербургского сфинкса на память». Муж Ахматовой Николай Пунин писал в одном из писем:

«Смотрю на тебя, снятую “сфинксом”; лежишь гибкая, как зверь, болтаешь ногами и, кроме страшной твоей красоты, словно нет в тебе ничего человечески-земного».