Похихушки-побасенки

Ха Ебля вышла моральная

Какаши бьёт наотмашь, не задумываясь и не пытаясь рассудить, правильно ли он делает. Бьёт, руководствуясь исключительно инстинктами и злобой. Бьёт сильно, вкладывая душу и чакру. Бьёт. И не получает отпора. Глаза у Саске тёмные, мёртвые и побеждённые. На губах кровь. На скуле наливается багрянцем гематома. –Ты все просрал! – рычит Какаши, и в тишине переулка его голос раскатывается эхом грома. – Ты сам, сам всё проебал, идиот! Тебе некого винить! Ты сам упустил её! Саске ничего ему не отвечает. Не сверкает рубинами глаз, не стискивает кулаков, не пытается даже взглядом противиться чужим болючим и противным от правды словам. Только смотрит. Смотрит и молчит. Какаши выходит из себя. – Ты не получишь её, - шипит он, – никогда не получишь её, слышишь?! Она не твоя. Больше не твоя! Ты ушёл от неё, ты отвергал её, ты... Ты бросил её! Ты. Её. Не. Получишь. У Какаши в груди вулкан. Он всегда там был – затихший, замерший, просыпающийся лишь в час боли и нужды. Теперь он китит, вырываясь оранжевыми лентам раскалённой лавы. Саске – ледяное и чёрное море. Океан, со впадинами и острыми скалами на дне. Пустота, поглощающая всё, что к ней приближается. Когда-то он был любимым учеником, гением, надеждой умершего клана. Когда-то он был воплощением зла и мщения, маньяком с одной единственной целью, монстром. Теперь он – пустота. На каменный настил переулка сыпятся одна за одной ромашки – дешевый букетик, собранный впопыхах по дороге и стоящий, вероятно, неизмеримо больше, чем вычурные композиции и магазина Яманака для той, кому предназначался. – Тебя не было пять лет, – говорит Какаши спокойнее. – И она больше не твоя. Она носит моего ребенка. Не смей... Не смей влезать, Саске. Лицо Учиха, до того спокойное и надменное, искажается кривой злой ухмылкой: – Надо же, – хмыкает он. – Ты всё-таки её трахнул. Прелестно. Недолго продержалась её «любовь» и твоя «учительская этика». У Какаши в глазах темнеет от ярости. На кончиках пальцев искрятся зачатки Чидори. Где-то на границе слышимости весело смеётся годовалый Боруто. Ему, совсем близко, вторит Наруто. Что-то лопочет Хината, а потом. – Ну и где он опять? Обещал же не опаздывать. Неужели в офис умотал? Нежный голос его жены. Раздраженный и обиженный, но любимый и знакомый. Ждущий. Какаши отступает от своего педагогического провала и находит в себе силы ухмыльнуться. – По крайней мере, – говорит он прямо в светящийся красным глаз, – я не пытался её убить. Не предавал. Не бросал. И не оставлял с разбитым сердцем. В отличие от тебя, Саске, я не упустил свой шанс. И он уходит, оставляя взбешенного Учиху одного в переулке. Под ногами хрустят стебли ромашек. Какая глупость, о Ками. Сакура всё равно больше любит камелии.

У меня есть желание написать что-то ужасно, ужасно похабное

Подвести его. Боишься, что не справишься. Оплошаешь. Что кровь и боль, окружившие тебя, запятнают его чистую кожу, испортят его и извратят. – Но? Сакура подходит вплотную и аккуратно, придерживая, укладывает в подрагивающие руки Какаши сверток. Он опускает взгляд. Из вороха медицинских пеленок на него смотрят два тёмно-серых глаза. Внимательные и будто бы всё понимающие. – Но мы – шиноби, сенсей. Мы идем туда, где страшно, и выносим все трудности с гордо поднятой головой. Кровь на наших руках – наш выбор. А дети… Они – наше будщее. Наша надежда. Наша вера в то, что мир может быть добрым и хорошим. Хобя бы и только для них. Сакура протянула руку и нежно погладила маленькую девочку по щеке. Та поморщилась и хихикнула. - А еще, сенсей... Вы зря думаете о себе так плохо, ведьименно вы научили Команду Семь самой важной и правильной вещи. Вы научили нас не оставлять друг друга. Вы научили нас бороться до конца. Вы научили насценить друг друга. Вы дали нам Знание. И именно это Знание позволило сумасшедшему убийце вернуться в свет и бороться замир. Именно оно дало дураку, последнему ученику в классе, цель и стимул бороться. Именно оно не давало глупой фанатке, ребенку из гражданской семьи, без навыков ниндзя сдаться, когда было тяжело. Какаши опустил голову и укусил себя за щёку. Он ведь правда не мог быть отцом. У него были обязанности. У него была ответственность за деревню. У него были ментальные проблемы. У него совершенно не было подготовки и знаний. Он не мог! Он... Малышка в его руках зевнула и вдруг улыбнулась розовым беззубым ртом. Пухлые щеки натянулись и показали маленькие очаровательные ямочки, копию которых Какаши помнил ещё на отцовском лице. Блядь. Блядь. – Хане. Её будут звать Хатаке Хане. И ты будешь её крестной матерью, потому что, видят боги, я один не справлюсь.

«Этого, – думает Какаши, – быть не может». Ребенок на его пороге – двухмесячная кроха, завёрнутая в шерстяную ткань и уложенная в корзинку, – что-то невразумительно булькает и открывает тёмные, уже успевшие почернеть, глаза. Ещё совсем тонкие, но уже отчетливо серые волосики, выбившиеся из-под тонкого хлопкового чепчика, реют на ветру паутинками. Какаши жмурится, закрывает дверь и ме-е-едленно выдыхает. – Этого не может быть. Он снова открывает дверь, снова, как и в первый раз, оглядывается. Коридор общежития девственно чист. Ни жильцов, ни их следов не видно. Даже запахов чужих нет – всё стёрто недавней тщательной уборкой. Только маленькая корзинка с младенцем стоит у него на пороге, чуть покачиваясь от заворочавшегося ребенка. – Ув-в-а! – вякает ребёнок. Какаши складывает руки в печать, прогоняет чакру по системе, растворяя гензюцу. – Кай! – Ува! – Блядь. Родинка под губой ребёнка ярко чернеет на фоне краснеющего от подступающей истерики лица. *** – Малышке два с половиной месяца, – ласково улыбается Сакура, покачивая уснувшего ребенка на руках. – Она полностью здорова. Небольшой тонус мышц и, возможно, колики. Я выписала вам название смеси, которой её можно кормить. Ещё неплохо было бы делать ей массаж и помогать выпускать газики. Упражнения я вам покажу чуть позже, когда она проснется. На какое имя будем заводить медицинскую карточку? Хатаке... Какаши обхватывает голову руками и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Жёсткая больничная койка чуть скрипит под его задницей, но уверенно выдерживает и его, и его подступающую панику. – Она не может быть моим ребенком, – шепчет Какаши. – Она не может быть моим ребёнком, Сакура. Сакура удивлённо хмыкает и отходит к столу. Ребёнок, нарушивший мир и только установившееся спокойствие в жизни Какаши, смотрится в руках Учихи удивительно гармонично. Конечно, она ведь сама уже год, как мать. – Генетический тест будет готов через четыре часа, но уже сейчас можно сказать, что ваши чакры имеют определённое сходство. Характерные белые скопления в сердечном узле. Да и фенотипически вы схожи. Родинки совпадают. И глаза у девочки ваши. Какаши дёргается и подскакивает. – Это не может быть мой ребенок, Сакура! – рычит он, – Я - стерилен! У меня не может быть детей! Учиха даже бровью не ведёт. Одной рукой придерживая головку девочки, она второй начинает перелистывать медицинскую карту Какаши. – Проверку вы проходили, сенсей, в пятнадцать лет. То есть почти двадцать лет назад. – Какая разница?! – Не кричите. – Сакура одергивает его резко и холодно. – Ребенок спит. Какаши сдерживает подступающий изнутри вой, заставляет себя вспомнить о том, что он не подросток и не истеричка, а взрослый мужчина и Хокаге, и снова спрашивает, уже тише: – Какая разница, Сакура? Бесплодие – это навсегда, если я помню правильно. – Если его не лечить, то да. – Я не лечил. – Разве? Какаши открывает рот, чтобы решительно заявить, что да, он не лечил эту свою особенность никогда, потому что детей не хотел вовсе. Ни в молодости, когда все люди, которых он имел несчастье любить, погибали, ни после, когда осознал в полной мере, насколько большая это головная боль – иметь детей. Открывает и замирает. – Наруто?... Сакура ласково и сочувствующе улыбается ему. – Мы до сих пор не знаем всех свойств его чакры. Он не дал Гай-сенсею умереть, но ногу вылечить не смог. Мы полагаем что это потому, что перелом был осколочным и новые связи в чакровой и костной системе, не смогли сформироваться правильно. Хотя, как я подозреваю, пытались. Другие испытуемые, после его лечения, отметили общее улучшение состояния. Вы же и сами замечали, что старые шрамы стали меньше болеть. Даже микро-разрывы от Чидори в вашей руке, насколько я могу сказать, срослись. Ваше бесплодие же несло травматический характер? Оно не было врожденным? Какаши вяло качает головой. – Травма на миссии. – Тогда всё сходится. Когда Наруто вырастил вам новый глаз, он не только залечил другие ваши травмы, но и восстановил вашу репродуктивную систему. – Блядь. – Так как мы запишем её?

боже мой, я проваливаюсь в фд наруто и мне нет оправдания

челябурги, как накрест лежащие, потому что они вроде как в одной области (мужицкие мужики) но по разные стороны (один гей второй нет) Москвабурги как соответственные, потому что они с одной стороны и один всегда под вторым Камасвяты такие разные, но в сумме дают совершенство

Отныне у этого будет хештег - #мат_мем . Если хотите узнать почему именно эти углы именно эти пейринги, то идити к моему замечательному сенсею арт с углами принадлежит Титирити, высший уровень искусства

До сих пор с этого уссыкаюсь

Итачи никогда не спрашивал отца о о том, как появился его Мангекё. И не потому, что это было не принято, не вежливо или не вписывалось в устоявшийся этикет клана. Нет. Ему просто никогда не нужно было этого делать – он всё видел сам, своими глазами. Он видел кровь. Кровь-кровь-кровь. Много крови. Слишком много крови. На стенах, на земле, в облаках, на разорванной и грязной накидке с пламенем по подолу. На сером и уже мертвом лице их Четвертого Хокагэ. На ребнке в руках Третьего. На отцовских руках. Он оказался там случайно. Итачи искал маму или хоть кого-то знакомого, кто смог бы ему помочь. У Саске, кричавшего всю ночь, явно был жар, а в больнице не было свободных мест. Итачи нужен был кто-то взрослый, кто-то, кто знал бы что делать в такой ситуации. Кто-то, кому бы он смог доверить здоровье и благополучие младшего брата. Он бродил по разрушенной деревне, кое-как уворачиваясь от спешащих гражданских и шиноби, и не находил никого, кто готов был бы уделить ему толику внимания. Итачи искал. Саске, уже багровый от натуги, продолжал плакать. А люди плакали тоже. Люди злились и кричали, люди бежали куда-то, к кому-то на помощь, люди сидели у разрушенных домов с пустыми глазами и не реагировали ни на что. Ни в северной части деревни, ни в восточной, ни в южной не было ни одного человека, который мог бы ему помочь. Итачи старался не бояться, старался оставаться сильным и смелым ради семьи, но помощи не было. Вместо неё были кровь и горе. Когда он уже почти отчаялся и решил вернуться в больницу и попросить помощи там, он нашел отца. Сломленная фигура сильного человека, сидела на коленях в центре пустыря, на котором когда-то стоял дом Хокагэ. Ссутуленная спина, дрожащие руки, кровь везде, куда не взглянуть. Распростёртые тела рядом. Мужчина и женщина с одинаковыми дырами в груди. Серые лица, пустые, все еще открытые, глаза. Красные волосы вперемешку с желтыми. Четвёртый Хокагэ и его жена. Добрый и милый Намиказе Минато, который раз в неделю приходил к ним по вечерам, пил с отцом саке по и смеялся так заразительно и ярко, что даже суровый Фугаку Учиха вторил ему короткими смешками. Ласковая и игривая Узумаки Кушина, которая тайком от родителей приносила ему сладости и рассказывала сказки Узушио. Мертвы. Итачи замер, не веря своим глазам. Мир его наклонился и пошел трещинами, звуки приглушились, даже Саске, кажется, стал плакать тише. – Пап... – неуверенно позвал он, надеясь, что отец сейчас встанет и скажет, что это всё сон или... Но отец молчал. Он бездумно водил трясущейся рукой над лицом Четвертого Хокагэ и медленно, будто в трансе, раскачивался туда-сюда. – Папа... – попробовал ещё раз Итачи. – Папа, Саске... На его плечо легла чья-то ладонь. Третий Хокагэ, сморщенный и постаревший разом лет на десять, покачал головой. На сгибе его локтя лежал красный от крика младенец. Жёлтые волосы, шрамы усов на щеках. – Помолчи, Итачи-кун, – попросил Хокагэ. – Фугаку нужно время. Итачи сглотнул и снова посмотрел на отца. Тот медленно, будто через силу, наклонился к телу Четвёртого Хокагэ и подхватил его на руки, крепко обняв. Руки мертвеца безвольно раскинулись, кровь хлынула по папиному жилету алым водопадом, стекая по штанам и капая в рубиново-красные лужи на земле. Жёлтые волосы растеклись по папиной шее золотом. Когда он обернулся – Итачи замер. В глазах отца не было жизни. Там, сверкая свежепролитой кровью, кружился черно-красный узор Мангекё. – Па... – Пойдем. Голос отца был сух и надтреснут, а лицо тщательно очищенно от эмоций. Если бы не дорожки слёз на испачканном лице, Итачи мог бы подумать, что ему всё равно. – Твой шаринган... – Пошли в больницу. Мне нужно в морг. Саске в терапию. Не разговаривай со мной. Молчи. Итачи снова кивнул. Он был послушным и умным ребёнком. Он замолчал и больше никогда не спрашивал о том, как появился Мангекё отца. Он все видел сам.

Люди на фб не надеялись и я тоже, но вот оно тут, уже готовое на третт

Угадайте шо это)???))))

Мой любимый тип комментов. Ах мой же ты остроумный

За мной не всьало

Наруто ему въебал. Саске проникся.

Саске еще в какой то момент, когда сакура освоится с сарадой, решил сьебаться, мол, за дочерью надзор есть - значит все ок. Дэбил блять

У саске голова взорвётся😍😍😍😍😍

Типа, я думаю, сакура по началу, когда он только к ней пртдкт, будет относиться к нему с начтороженностью, но более менее ровно, как ко всем своим друзьям, которых забыла. Даже чуть теплее - муж все таки, хоть она его и не помнит. А потом, когда прочитает свои дневники, когда поговорит с сарадой, с мамой, с Ино, начнет задавать резонные вопросы: Почему тебя нет в деревне по несколько лет? Почему наша дочь видела тебя только на фотграфиях? Почему мы живем только на мою зарплату, если ты наследник клана? Почему у нас нет ни одной совместной фотографии? Почему я ношу твою фамилию, если у нас нет свидетельства о браке? Мя вообще в браке ? А ты точно мой муж? Потому что в дневниках, что я прочитала, в твоей анкете и в засекреченных делах сказано, что ты меня почти убил. А точно ли ты любишь меня, Учиха Саске? А точно ли я люблю тебя?

Как вам идея????