SPERO

Москва. Рано утром. Не сплю от тоски. И не виновата ни желчь, ни эгоизм и чувственность, а мучительная жизнь. <…> Бывает в жизни у других хоть что-нибудь серьезное, человеческое — ну, наука, служба, учительство, докторство, малые дети, не говорю уж заработок или служение людям, а тут ничего, кроме игры всякого рода и жранья, и старческий flirtation* или еще хуже. Отвратительно. Пишу с тем, чтобы знали хоть после моей смерти. Теперь же нельзя говорить. Хуже глухих — кричащие. Толстой, дневники.1985 Сегодня День памяти. А на фото — простая заснеженная могила. Полверсты от дома, в роще под дубами, где любил гулять.

Дай нищему на опохмелку денег. Ты сам-то кто? Бродяга и бездельник, дурак, игрок. Не первой молодости нравящийся дамам, давно небритый человек со шрамом, сопляк, сынок. Дай просто так и не проси молиться за душу грешную, — когда начнет креститься, останови. …От одиночества, от злости, от обиды на самого, с которым будем квиты, — не из любви. 2000, Борис Рыжий.

Начать день с Елизарова. Он прекрасен! Ведь оно не пройдёт, как не сходит с забора похабная роспись. Ну, а если сойдёт, то заменится вскоре другой… Моё сердце - окошечко с видом на хоспис, Из которого кто-то мне машет рукой.

{ Те, кто заявляют, что поддерживают свободу, но обесценивают агитацию, — это люди, которые хотят урожая, не вспахивая землю; они хотят дождя без грома и молнии; им нужен океан без рева его многочисленных вод. Борьба может быть моральной, может быть физической, а может быть и той, и другой. Но это должна быть борьба. Власть ничего не уступает без спроса. Такого никогда не было и никогда не будет. } Фредерик Дуглас, бывший раб, бессрочный борец за свободу. А еще — самый фотографируемый американец 19-го века, у которого было больше фотопортретов, чем у Линкольна и Уитмана.

I died for Beauty — but was scarce Adjusted in the Tomb When One who died for Truth, was lain In an adjoining Room — He questioned softly why I failed? "For Beauty," I replied — "And I — for Truth — Themself are One— We Brethren are," He said— And so, as Kinsmen, met at Night — We talked between the Rooms — Until the Moss had reached our lips— And covered up — our names — 1862, publ.1890 Я умерла за красоту, Но только в гроб легла, Как мой сосед меня спросил, За что я умерла. «За красоту», — сказала я, Осваиваясь с тьмой. «А я за правду, — он сказал, Мы — заодно с тобой». Так под землей, как брат с сестрой, Шептались я и он, Покуда мох не тронул губ И не укрыл имен. Достаточно вольный перевод Эмили Дикинсон, где в оригинале явные отсылки к рыцарям, сражениям, идеалам. Красота — это правда, утверждайте красоту.

Музыкальное приложение сегодня вновь и вновь предлагает послушать прекрасную Lili Marleen. Взаимность нейронных связей высоко уровня.)) https://music.yandex.ru/album/25226/track/252131?utm_medium=copy_link

Своим самым лучшим снимком считаю «Ночную уборку» – старушка дворничиха подметает тротуар в сильный снегопад, она метет, а его тут же заносит. Это было в 1964 году, зимой, я шел ночью по Невскому и на перекрестке с каналом Грибоедова увидел эту женщину. Я спросил: «Зачем вы это делаете? Зря тратите время?», а она спокойно так ответила: «А что, сыночек, делать мне все равно нечего. Живу одна – чем дома сидеть, поработаю лучше». Я спросил: «А вы еще минут сорок здесь будете?» Она: «Буду, куда я денусь». Я сбегал домой за фотоаппаратом и отснял всю пленку. Четким получился только один кадр. ..."

{ Груз и угроза счастья. Когда я иду так с тобой, медленно-медленно, и держу тебя за плечо, все немного качается, шум в голове, и хочется волочить ноги, соскальзывает с пятки левая туфля, тащимся, тянемся, туманимся, - вот-вот истаем совсем... И все это мы когда-нибудь вспомним, - и липы, и тень на стене, и чьего-то пуделя, стучащего неподстриженными когтями по плитам ночи. И звезду, звезду. } Дар, Набоков. Скорее всего об Ирине Г., а не о Вере.

Осень. Деревья в аллее — как воины. Каждое дерево пахнет по-своему. ‎Войско Господне. 1918 г. Цветаева Марина.

Гениальное. На русском. Прежде чем на тракторе разбиться, застрелиться, утонуть в реке, приходил лесник опохмелиться, приносил мне вишни в кулаке. С рюмкой спирта мама выходила, менее красива, чем во сне. Снова уходила, вишню мыла и на блюдце приносила мне. Патронташ повесив в коридоре, привозил отец издалека с камышами синие озера, белые в озерах облака. Потому что все меня любили, дерева молчали до утра. «Девочке медведя подарили», — перед сном читала мне сестра. Мальчику полнеба подарили, сумрак елей, золото берез. На заре гагару подстрелили. И лесник три вишенки принес. Было много утреннего света, с крыши в руки падала вода, это было осенью, а лето я не вспоминаю никогда. В этом сентябре Борису Рыжему исполнилось бы 49 лет.

Я и российский туризм. Настроение Чехов, одним словом. { Глядя на берег с парохода, я понял, почему это он еще не вдохновил ни одного поэта и не дал сюжета ни одному порядочному художнику-беллетристу. Он рекламирован докторами и барынями — в этом вся его сила. Ялта — это помесь чего-то европейского, напоминающего виды Ниццы, с чем-то мещански-ярмарочным. Коробообразные гостиницы, в которых чахнут несчастные чахоточные, наглые татарские хари, турнюры с очень откровенным выражением чего-то очень гнусного, эти рожи бездельников-богачей с жаждой грошовых приключений, парфюмерный запах вместо запаха кедров и моря, жалкая, грязная пристань, грустные огни вдали на море, болтовня барышень и кавалеров, понаехавших сюда наслаждаться природой, в которой они ничего не понимают, — все это в общем дает такое унылое впечатление и так внушительно, что начинаешь обвинять себя в предубеждении и пристрастии. } Антон Павлович Чехов. Из письма М. П. Чеховой. Феодосия., 14 июля 1888 г.

{ Я ненавижу кладбищенские церемонии. Не потому, что кто-то умер, ведь близких хоронить мне не доводилось. А к посторонним я равнодушен. И все-таки ненавижу похороны. На фоне чьей-то смерти любое движение кажется безнравственным. Я ненавижу похороны за ощущение красивой убедительной скорби. За слезы чужих, посторонних людей. За подавляемое чувство радости: "Умер не ты, а другой". За тайное беспокойство относительно предстоящей выпивки. За неумеренные комплименты в адрес покойного. (Мне всегда хотелось крикнуть: "Ему наплевать. Будьте снисходительнее к живым. То есть ко мне, например". } Довлатов, Компромисс.

1945. Фото из Сиднея. Мужчина танцует на улице, узнав об окончании Второй мировой.

{ Что же до большинства – они все это носят в себе, да только ни за что на свете в том не признаются, не станут копать вглубь. Я не верю в системы, в доктрины, даже лучшие из них способны лишь – и это максимум, на который они способны, – извратить изначальную идею.} Л. Даррелл. Жюстин, Александрийский квартет.

Блок и Чуковский на вечере Блока в Большом Драматическом театре, Петроград. { Критик Чуковский устроил в нашем театре вечер Блока. Чуковский к этому времени издал свою книгу о Блоке и читал выдержки, — а Блок должен был сам читать свои стихи. Публика хлынула на этот вечер. Театр был переполнен, и громадное большинство публики составляли все те, кто еще остался от старого Петербурга. Но вот что получилось. На сцене, задрапированной сукнами, Чуковский читал о Блоке, и всем залом овладело такое состояние, что Блока нет в живых, и Чуковский читает об умершем Блоке. Это впечатление было настолько сильно, что вышедший на сцену Блок вначале не рассеял, я бы сказал — похоронного настроения зала, и только, когда Блок начал читать, зал задрожал от оваций. Это был какой-то особый восторг, — радость видеть его живым. Я давно не запомню такого приема. А за кулисами, прощаясь с нами, уходил домой Блок, чуждый этим овациям, какой-то потусторонний, — уходил из театра, и уже не вернулся в него. } А. Гришин.

Продолжаю крайне одушевленные заметки Чуковского о современниках. Дневники как ЖЖ эпохи. Сегодня — о смерти Блока ( 7 августа 1921 г. ). 11 авг. Только что вошел Добужинский и сказал, что Блок скончался. Реву — и что де (оторван кусок страницы. — Е. Ч. ) 12 августа. Никогда в жизни мне не было так грустно, как когда я ехал из Порхова — с Лидой — на линейке мельничихи — грустно до самоубийства. Мне казалось, что вот в Порхов я поехал молодым и веселым, а обратно еду — старик, выпитый, выжатый — такой же скучный, как то проклятое дерево, которое торчит за версту от Порхова. Серое, сухое — воплощение здешней тоски. Каждый дом в проклятой Слободе, казалось, был сделан из скуки — и все это превратилось в длинную тоску по Алекс. Блоку. Я даже не думал о нем, но я чувствовал боль о нем — и просил Лиду учить вслух англ. слова, чтобы хоть немного не плакать. Каждый дом, кривой, серый, говорил: «А Блока нету. И не надо Блока. Мне и без Блока отлично. Я и знать не хочу, что за Блок». И чувствовалось, что все эти сволочные дома и в самом деле сожрали его… Когда я выехал в поле, я не плакал о Блоке, но просто — все вокруг плакало о нем. И даже не о нем, а обо мне. «Вот едет старик, мертвый, задушенный — без ничего». Я думал о детях — и они показались мне скукой. Думал о литературе — и понял, что в литературе я ничто, фальшивый фигляр — не умеющий по-настоящему и слова сказать. Как будто с Блоком ушло какое-то очарование, какая-то подслащающая ложь — и все скелеты наружу.

Маленькие города, где вам не скажут правду. Да и зачем вам она, ведь всё равно — вчера. Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту, известному только поезду. Где-то гудит пчела. Сделав себе карьеру из перепутья, витязь сам теперь светофор; плюс, впереди — река, и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь, и теми, кто вас не помнит, тоже невелика. Запертые в жару, ставни увиты сплетнею или просто плющом, чтоб не попасть впросак. Загорелый подросток, выбежавший в переднюю, у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах. Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит в форму вокзальной площади, со статуей и т. п., где взгляд, в котором читается «Будь ты проклят», прямо пропорционален отсутствующей толпе. «Август», 1996 Написанное в январе, считается последним стихотворением Бродского.

Зло есть. И будет. { Всё произошло очень быстро и внезапно. У него не было ни времени, ни желания получить полную информацию, он даже не знал партийной программы и никогда не читал «Майн Кампф». Просто Кальтенбруннер сказал: «А почему бы тебе не вступить в СС?», и он ответил: «Действительно, почему бы не вступить?» } Банальность Зла. Книга Ханны Арендт о суде над Эйхманом. Этот прилежный семьянин не ненавидел евреев. В ответ на вопрос, почему же тем не менее именно он был звеном системы, который отсылал людей на смерть, Эйхман сослался на исполнение приказов. Он просто делал свою работу. Не был ни извращенцем, ни садистом ( есть стенограммы работы психиатра), а просто клерком и членом партии. { Полдюжины психиатров признали его «нормальным». «Во всяком случае, куда более нормальным, чем был я после того, как с ним побеседовал!» - воскликнул один из них, а другой нашел, что его психологический склад в целом, его отношение к жене и детям, матери и отцу, братьям, сестрам, друзьям «не просто нормально: хорошо бы все так к ним относились». } Арендт транслирует мысль вполне понятную, но несправедливую для верующих в возмездие, мифологию сказок и пострадавших всех мастей: истоки зла — это не всегда воля и желание причинить вред, но вполне банальные, житейские соображения. Карьера, страх потерять материальное, такая чеховская обывательщина, филистерство. Эти винтики системы не прикладывают усилия, чтобы разобраться и услышать голос совести.

{ Я боюсь ничтожных разговоров, боюсь идиллии чайного стола, боюсь подневольной, регламентированной жизни. Я бегу от нее. Но куда? Как повести иную жизнь? Деятельную, беспокойную, свободную. Как? Помоги мне... Говорю я это и не верю себе ни в грош. М. б. мне свобода не нужна. } Чуковский К., Дни моей жизни.