обнаженная.

останься в моих воспоминаниях.

я никогда не стану для кого-то особенным человеком.

я запомню надолго твое выражение лица, когда ты смотришь на меня, думая о том, что я не замечаю эти влюбленные глаза.

я никогда не смогу видеть те глаза, которые когда-то клялись мне в любви, а после безжалостно причиняли боль.

лучше всех чужую боль чувствует тот, кто сам через неё прошёл.

стоя на мокром асфальте, бесцветные глаза лицезрели твои губы на щеках другой девушки.

тебе будет проще оставить меня, нежели поменять.

ты являешься ко мне во снах. тихо, почти благословенно, невинный до обмана, нежный до боли. так же внезапно, как возвращается зима в уже смирившуюся с теплом реальность. ты идёшь по белым покровам, оставляя следы и зазывая за собой. медленно, уверенно, зная, что я преследую. между нашими шагами проступает кровь – желанное признание, тёплое и опасное, медленно впитывающееся в ледяные кристаллы. ты чист, как холод, и близок настолько, что воздух между нами ставится излишеством, ошибкой. на вкус – лёд, облизанный языком слишком медленно, чтобы не почувствовать жжение, слишком долго, чтобы продолжать верить, будто это всего лишь вода и за ней не последует жажда.

каждая струна, что стонала в пустом, погребально-черном зале, была обнаженным сухожилием. скрипач, ослепленный единственным пятном света, был лишь жрецом, совершающим ритуал, имя которому – «VAMPIRIA». имя не произносилось. его резали. писали алой жидкостью, что застынет в вечности. сколько столетий прошло с тех пор, как был подписан Адский вечный договор? он не помнил. память сгнила. остался лишь вкус. печать поставлена кровью. плоть разорвана. плеть опускается. удар. ещё. сильнее. он вдыхал короткие, пульсирующие жизни, как запах, пока тот не растворится. сегодня ночью был пир. и пир был грубым, желающим, хищным. рёбра на блюде – останки уходящей жизни. он скользил взглядом по темным, красновато-черным кускам мяса, которые когда-то были мечтами, страхом, любовью. их больше не существовало. вины не было. только профессиональный голод. он перенасыщен. веками, вкусами, смертью. но стоит наступить ночи, стоит скрипачу – этому нервному, тонкому существу, чья музыка была лишь фоном для его истинной симфонии – ударить по струнам, как древняя, звериная потребность вскипала. символизм для него давно умер. разрыв невозможен. договор действует. он сходил с ума от необходимости чувствовать. отчаянно, унизительно нуждаясь в подтверждении своего существования, он требовал сильнее. сильнее боль, сильнее страх, сильнее вкус. что угодно – лишь бы не вернуться в ту пустую, бесцветную тишину, которую он носил в себе, как вечный саван. следы остаются. в пустых креслах театра, в каждом сорванном аккорде, в каждом куске плоти, растворяющемся во рту. и единственная трагедия – не в том, что он это делает. а в том, что, закончив трапезу, он снова останется голоден. вечно.

All the people are fake, they're made out of metal. But i like you and that is not, it's not fake.

Он берет в руки нож, швы на мягкой игрушке в ту же минуту разорваны. Резонные, быстрые движения, словно в голове есть особая цель. В какой-то момент он замечает кровь, она стекает по его рукам, он ощущает тусклую, едва заметную боль. Разве лезвие ножа притронулось к его коже? Крови становится все больше. Кадр сменяется... Он видит девушку. Она улыбается. Если быть точнее, от уголков губ идут порезы, они ведут чуть выше, рисуя широкую улыбку. А он чувствовал боль от пореза. Но порезался ли он, иль душа его кровоточила? Самовнушение.