Марина Сардаева

Коллеги, приглашаю вас в психоаналитическую интервизионную группу. Начинаем в конце сентября, веду я и психоаналитически-ориентированный психолог, кандидат СГПП (EFPP) Кира Новоселова. Группа методическая, с обучающим уклоном, для психологов, которые начинают работать в психоанализе или хотят познакомиться с психоаналитическим способом мышления из другого подхода. Один клинический случай за встречу + теория и техника психоанализа. В группе будем учиться: - видеть психическую динамику за содержанием жалобы - различать невротическое и не-невротическое функционирование и понимать особенности работы с ними - применять «материнскую» и «отцовскую» функции - понимать функцию кадра и то, что стоит за желанием пациента его изменить - понимать место интерпретации и формулировать её - замечать свои трудности (спасать, успокаивать, избегать агрессии) Онлайн, пятницы 9:00-10:30 по мск. Стоимость участия - 1500₽/встреча. Пропуски оплачиваются. Перед началом мы проводим короткое индивидуальное интервью-знакомство. Чтобы присоединится, напишите мне @msardaeva.

Роль Другого в горевании: восемь функций Другого. Часть 1 На тему горевания есть хорошая статья Хэгмана, в ней он рассматривает горе как социальный феномен, который невозможно прожить в одиночку. Хэгман развивает фройдовскую модель, предложенную в «Горе и меланхолии», добавляя к ней вопрос о роли оставшихся в живых объектов. Он выделяет восемь функций Другого: «понимание реальности потери; проработка шока; «холдинг» ситуации; удовлетворение либидинальных потребностей; нарциссический ресурс; облегчение, модулирование и контейнирование выражения аффекта; облечение аффекта в слова (символизация); помощь в трансформации внутренних отношений с потерянным объектом». Другой участвует в признании самой смерти, поддерживает регрессию, необходимую для переживания шока, сохраняет доступность либидинальных и нарциссических связей, помогает выдерживать и модулировать аффект и сопровождает переход от непосредственного переживания к его символизации. «Скорбь в одиночестве - почти невозможная задача, даже для зрелого взрослого» (Фурман). После потери человек лишается не только объекта любви. Вместе с человеком исчезают определённые либидинальные и нарциссические функции, которые он выполнял: возможность чувствовать себя любимым, желанным, значимым, защищённым, видимым для другого. В период горя важны оставшиеся объекты. Они становятся тем, что Хэгман называет «фоном безопасности»: выдерживают страх, беспомощность, тоску, злость, ненависть, амбивалентность и позволяют не отреагировать всё это действием или защитой. Горевание требует места для аффекта, включая тот, который плохо согласуется с образом умершего как исключительно любимого объекта. Символизация позволяет перевести этот аффект из непосредственного переживания в психическую работу. «С помощью языка переживание обездоленного Я структурируется и трансформируется в диалоге». Пока чувство остаётся состоянием, с ним трудно работать психически. Оно может захватывать тело, возвращаться в форме тревоги, регрессии, беспомощности или навязчивого стремления вернуть объект. Когда появляется возможность говорить, аффект связывается с воспоминаниями, фантазиями и отношениями. Скорбящий начинает обнаруживать не только то, что потерял, но и каким был его собственный способ быть с этим объектом. Работа горя затрагивает внутреннюю репрезентацию умершего: объект остаётся внутри психической жизни, но отношение к нему меняется. Хэгман приводит клинический случай Сэма. В девятнадцать лет он потерял мать после семи лет её болезни. В последние годы семья перестала говорить о смерти: «о предстоящей смерти матери больше не говорили». После похорон Сэм уехал в университет, ушёл в математику и прекратил эмоциональные контакты. Много лет спустя, уже после смерти отца, он приходит в терапию и обнаруживает, что не может вспомнить, что чувствовал во время болезни и смерти матери. «Никто не думал об этом. Не было никого, с кем можно было поговорить об этом». Позже он формулирует точнее: «Не было никого, с кем можно было горевать». Реальность смерти была известна, но психическая работа с ней не состоялась. В анализе эта ситуация меняется. Когда Сэм говорит о своём одиночестве, аналитик отвечает: «Теперь Вы не один». После сильного приступа тоски и страха Сэм рассказывает, что жена сидела рядом и позволяла ему плакать: «Это было нормально, как здесь - нормально грустить. Мы можем говорить об этом». Аффект получает адресата, затем слова, начинает связываться с воспоминаниями. Возвращаются мать и отец, появляются злость, конкуренция, эдипальные желания. В статье это связано с понятием «способствующей среды», внутри которой возможно интегрировать аффект и восстанавливать повреждённые нарциссические функции. Другой не заменяет утраченный объект и не избавляет от боли. Его присутствие создаёт условия, в которых утрата может быть психически пережита. Объект признаётся утраченным, но внутренняя связь с ним продолжает существовать в изменённой форме. Работа горя происходит внутри отношений с теми, кто остаётся. Хэгман Дж. Роль Другого в горевании // Журнал практической психологии и психоанализа. 2002. - № 3.

Из просмотренного Давно не рекомендовала вам фильмы и сериалы, поэтому собрала небольшую подборку из того, что посмотрела в последнее время. «Джентльмены», 2 сезон - Гай Ричи снова собрал идеальную смесь криминала, британского юмора с долей безумия и красивой картинки. Очень люблю этот стиль. Второй сезон ничуть не уступает первому. Рекомендую 10/10. «Одиссея» - смотрела в кино и мне невероятно понравился фильм. Я вообще люблю мифологию за её символизм: один и тот же сюжет можно читать буквально, а можно видеть в нём историю о возвращении, взрослении, потере, испытаниях и поиске своего пути. А тут ещё и Кристофер Нолан, было очень интересно посмотреть, что он сделает с таким материалом. «11.22.63» - каким-то образом пропустила этот сериал, хотя он уже давно вышел. Главный герой получает возможность отправиться в прошлое, чтобы предотвратить убийство Джона Кеннеди. Но прошлое, как выясняется, совсем не любит, когда в него вмешиваются. Очень понравилась атмосфера и сама идея сериала.

ПОЧЕМУ МЫ НЕ ТРОГАЕМ ТРАВМУ  НА ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИХ СЕАНСАХ?   Очень часто на своих вебинарах Лариса Ивановна Фусу обращает внимание  специалистов  на то, что работа с травматическим материалом пациента  начинается с того, что мы не трогаем  эту травму,  вообще никак самостоятельно по своей инициативе не  «двигаем»,  не «углубляем», не «расширяем» травматический дискурс. Наша работа заключается в другом: в контейнировании и переработке травматического материала. Расспрашивание о травме – это не контейнирование  и не символизация. Это  усиление и углубление травматического материала прямо на сеансе.   Фройд определял травму как определенное количество возбуждения [травматическое возбуждение], с которым психический аппарат  на данный момент не может справиться, поэтому психический аппарат выходит из строя [травматическое возбуждение].   Как отмечала Лариса  Ивановна Фусу этим летом  на своих  вебинарах из цикла «Дезорганизация и дезобъектализация», любое воспоминание пациента может нарушить его хрупкое равновесие [индивидуальный гомеостаз].   От меня: почему любое? Потому что любое воспоминание в après-coup потенциально может стать травмой.   Очень часто контр-перенос терапевта способствует тому, чтобы терапевт каким-либо образом на сеансе «иницировал» появление у пациента травматического воспоминания или терапевт вербально «стимулирует»  продолжение и развитие травматического дискурса.   Многие начинающие терапевты, начинающие работу в психоаналитическом подходе,  полагают, что  работа с травмой – это значит «вспомнить всё». Вот сейчас  пациент все вспомнит [в мельчайших деталях] , проработает и выздоровеет.   Здесь уместно вспомнить  Дирана Донабедяна, который говорил, что травму невозможно проработать, находясь внутри травмы.   А также уместно вспомнить Марилию Айзенштайн, которая говорила, что если интерпретации аналитика возвращают пациента к негативному или травматическому,  именно негативное илитравматическое, в конечном счете,  внутри пациентафиксируется.   Айзенштайн также обращала внимание, что во время сеанса у пациента усиливается то, что аналитик подмечает дискурсе пациента и повторяет за ним. Например, когда терапевт повторяет за пациентом: "Вы не можете/Вам не удалось", или "Вы боитесь/Вам страшно", то пациент становится еще более беспомощным, еще сильнее начинает бояться.   Проработка (perlaboration) и переработка(élaboration) травматического осуществляется не таким образом. Это очень длительный процесс. Кроме того, Лариса Ивановна отмечала, что  «проработать [и переработать] можно далеко не все Нередко, а иногда и лучше, чтобы у пациентов никакие [травматические] воспоминания особо не появлялись, потому что психоаналитический подход держится не на том, чтобы достать воспоминания и добраться до травмы, а в том, чтобы у человека укрепилась Я вместе со своими защитными механизмами. Чтобы Сверх-Я стало менее жестоким и преследующим, чтобы человек мог зажить немного другой жизнью, которая приносила ему хоть какую-то радость». #ТехникаРаботы Edvard Munch - Separation.  

Интерпретация как отцовская функция (Андре Грин) В предыдущей части я писала о том, что аналитическая ситуация может создавать условия для появления третьего там, где прежде преобладала диада (мать-ребенок). Отсюда возникает вопрос, каким образом сама интерпретация участвует в этом процессе? Грин описывает интерпретацию не только как обнаружение скрытого смысла, но и как действие, которое изменяет структуру психического пространства между пациентом и аналитиком. Хорошая интерпретация (в отличие от поддерживающего комментария или интеллектуального объяснения) делает три вещи одновременно: 1. Она не подтверждает фантазию о полном понимании Когда позиция третьего еще недостаточно сформирована, пациент может стремиться к такому пониманию, в котором аналитик должен окончательно совпасть с ним: правильно почувствовать, правильно догадаться, правильно назвать. В этой ситуации интерпретация легко превращается в исполнение требования - аналитик становится тем, кто должен наконец знать, что происходит внутри другого. Но интерпретация, которая выполняет отцовскую функцию, не закрепляет эту иллюзию. Она не обещает полного совпадения двух психик и не превращает аналитика во всемогущий объект, которому доступна вся психическая реальность пациента. 2. Она вводит промежуток Интерпретация показывает, что между тем, что пациент переживает, и тем, что существует вне его, есть расстояние. Его фантазия может быть интенсивной, но она не исчерпывает реальность другого. Его желание не гарантирует ответа другого. Его страх не становится фактом только потому, что он переживается как несомненный. Здесь появляется то пространство, о котором говорит Грин - возможность сохранять связь, не уничтожая различия. 3. Она выдерживает агрессию, возникающую вслед за различием Но если прежде разделение переживалось как потеря, то сам акт интерпретации может становиться поводом для ярости. Аналитик становится тем, кто не слился, не согласился, не спас, не позволил отношениям остаться в прежней форме. Поэтому пациент может переживать интерпретацию как вторжение, отказ или даже нападение. Отцовская функция проявляется не в том, чтобы поставить границу и остановить агрессию, а в способности выдержать ее, не разрушив отношения. Пациент постепенно обнаруживает, что ненависть не уничтожила объект, а отделение не привело к потере связи. Поэтому важен не только скрытый смысл интерпретации и даже не только ее точность. Важно то психическое событие, которое она создает - между двумя субъектами появляется пространство, в котором один может быть отдельным от другого и при этом оставаться с ним в отношении. Таким образом, интерпретация может выполнять отцовскую функцию. Она не замещает потерянного отца и не воспроизводит его буквально, а участвует в создании той психической возможности, для которой функция третьего и необходима. По моему опыту, для начинающего психолога одна из самых трудных задач - выдерживать различие и не возвращаться к слиянию, когда пациент требует понимания, спасения или немедленного ответа. Где проходит эта граница и как распознать момент, когда специалист сам начинает выполнять не аналитическую, а поддерживающую или спасательную функцию? Эти и другие вопросы будем разбирать на встречах психоаналитической интервизионной группы - на примере конкретных случаев и в связи с теорией (материнской и отцовской функцией в анализе, построением интерпретации и ее функцией). Если вас заинтересовала группа, напишите мне @msardaeva.

Часть 2. Конструирование потерянного отца (Андре Грин) Функция отца не сводится к тому, чтобы быть ещё одним объектом любви. Он предлагает ребёнку возможность иметь другой объект, помимо матери, а значит, впервые делает возможным распределение любви, агрессии, желания и идентификации между несколькими объектами. Важную роль играет возможность направлять на отца агрессию и при этом не разрушать саму связь с ним - третий становится объектом, который можно любить, ненавидеть, от которого можно отделяться, не теряя при этом самой способности иметь отношения. Здесь появляется связь с прегенитальностью и негативным Эдипом. Когда материнский объект остаётся чрезмерно доминирующим, а отец не получает собственного психического места, эдипальная организация не обязательно развивается в направлении устойчивой дифференциации и идентификации. Напротив, отношения могут оставаться организованными вокруг более ранних форм зависимости, нарциссизма и агрессии. Отец при этом способен существовать только в фантазии - как далёкая, идеализированная фигура, либо, наоборот, как объект, который почти полностью исключён из психической жизни. Грин переносит функцию третьего на аналитика и сам аналитический процесс. Аналитическая ситуация может воспроизводить ту структуру, которая когда-то не была сформирована - между пациентом и аналитиком возникает пространство, в котором становится возможным переживать связь без тотального слияния и разлуку без катастрофической потери объекта. Рамка, время сессии, границы отношений, невозможность полного совпадения с аналитиком и сама интерпретация постепенно вводят различие туда, где прежде господствовала диадическая организация. Поэтому аналитик не просто «замещает отца» (такое прочтение было бы слишком прямолинейным), а сама аналитическая ситуация создает условия для появления третьего. Интерпретация оказывается одним из главных инструментов этого процесса - она нарушает фантазию о полном понимании и слиянии, обозначает промежуток между фантазией пациента и реальным объектом и позволяет обнаружить, что переживание другого не совпадает с самим другим. Интерпретация выполняет не только функцию раскрытия скрытого смысла, но и функцию сепарации - она вводит границу там, где психика прежде не могла ее вынести, и тем самым делает возможным психическое пространство между субъектом и объектом (про интерпретацию будет отдельный пост). Когда Грин говорит о «конструировании потерянного отца», речь поэтому не идёт о поиске в прошлом пациента «настоящего отца» и не о попытке объяснить через его отсутствие все последующие трудности. Речь идёт о формировании психической функции, которая не получила достаточного оформления - способности выдерживать присутствие третьего, переносить амбивалентность и агрессию, сохранять объект при его отсутствии и занимать отдельную позицию по отношению к другому. Задача психоаналитической терапии заключается в том, чтобы создать место для третьего - такое, из которого становятся возможными различие, триангуляция и сепарация.

Часть 1. Конструирование потерянного отца (Андре Грин) Читаю сейчас работу Андре Грина «Конструирование потерянного отца». Это одна из немногих психоаналитических работ, в которых так подробно рассматривается значение отцовской функции и ее связь с сепарацией (и именно этим она особо ценна для нас). Потерянный отец по Грину - это отец, который не успел занять устойчивого места во внутренней реальности ребёнка и поэтому не смог выполнить ту функцию третьего, которая необходима для выхода из замкнутой материнско-детской диады. Первичная психическая ситуация организована вокруг диады мать-ребёнок, внутри которой ребёнок ещё не располагает полноценной возможностью воспринимать мать как отдельный объект и самого себя как отдельного субъекта. В этой ранней конфигурации отец не является непосредственным участником телесного обмена, однако именно его положение вне диады приобретает принципиальное значение - он существует как третий, как взгляд извне, который ограничивает замкнутость материнско-детской связи и постепенно вводит в неё измерение различия. Иными словами, отец оказывается важен не только благодаря тому, что он присутствует, но и благодаря тому, что он не находится внутри первичного слияния. Его взгляд со стороны становится тем элементом, который ребёнок начинает интуитивно улавливать как нечто нарушающее абсолютность диады, а вместе с этим появляется возможность для формирования внутреннего наблюдения, ограничения и в дальнейшем - Супер-Эго. Отсюда возникает одна из центральных для Грина идей - триангуляция как защита от безумия. Пока существует только диада, другой может переживаться как тотальный объект, а сама связь с ним - как пространство, из которого невозможно выйти без угрозы потери себя. Появление третьего создаёт дистанцию, необходимую для того, чтобы отношения перестали быть отношениями слияния и стали отношениями между различными субъектами. Поэтому отец выполняет функцию своеобразного психического пространства - он не просто добавляет ещё один объект к уже существующей связи с матерью, но создаёт возможность для того, чтобы эта связь перестала быть замкнутой и ребёнок получил возможность направлять свои желания, любовь и агрессию не только на материнский объект. Продолжение во 2 части.

Французский психоаналитик Мишель де М’Юзан говорил о разрушительности слишком «правильных» слов. Любая интерпретация, поданная как окончательный ответ, неизбежно сужает поле смыслов пациента. В попытке дать безупречное объяснение мы рискуем сломать тот хрупкий внутренний баланс, который позволяет свободно рождаться новым смыслам и связям. Мы подменяем его поиск нашим ответом, а его тревогу неведения - нашей иллюзией контроля. Любая наша догадка - это всего лишь один из множества возможных образов, метафора, брошенная на зыбкую почву переноса. Стоит нам поверить в нее как в истину, как терапевтическое пространство схлопывается до размеров нашего собственного нарциссизма. Суть нашей работы - в пространстве за пределами любой категоричности, по другую сторону от готовых ответов. Там, где аналитик способен выдержать паузу, удержаться от спасительного объяснения и оставить пациенту право на его собственную, пусть и мучительную, правду.

В профессиональном становлении есть период, когда интерес к работе приходится сохранять ещё до того, как она начинает приносить ощутимые результаты и внешнее подтверждение. Для психоаналитика это особенно важно, поскольку сама профессия предполагает длительное пребывание в пространстве, где результат редко появляется быстро и практически не измеряется только количеством видимых достижений. Один пациент может годами оставаться в терапии, профессиональные изменения самого терапевта происходят постепенно, а большая часть работы вообще протекает внутри отношений и становится заметной только спустя значительное время. Этот период, когда профессиональная работа ещё не приносит признания, неизбежно затрагивает нарциссическую сторону профессиональной идентичности. Хочется знать, что ты достаточно хороший специалист, что тебя выбирают, что к тебе идут, что твоя работа имеет значение. Когда этого подтверждения мало, профессиональная ценность легко начинает измеряться количеством клиентов, стоимостью сессии, известностью, реакциями коллег и ощущением востребованности. Обучение, супервизия, чтение, собственная терапия и работа с пациентами может незаметно превращаться в способ поскорее почувствовать себя «достаточно хорошим». При этом становление (в частности, я говорю о психоаналитическом становлении) предполагает довольно сложную способность - продолжать работать и мыслить в условиях, когда профессиональная ценность ещё не получила достаточного подтверждения извне. Оставаться заинтересованным в пациенте, в теории, в собственных клинических затруднениях, когда из этого пока невозможно собрать убедительную историю профессионального успеха. Мне кажется, это одна из причин, по которым профессиональная идентичность формируется значительно медленнее, чем нам хочется. В начале практики особенно легко решить, что для уверенности сначала нужно получить достаточно клиентов, достаточно опыта и подтверждений от других. Но значительная часть проф.становления происходит как раз в период, когда всего этого ещё нет - в попытке понять собственную работу, выдержать сомнения и продолжать думать о том, что происходит с пациентом. Для этого мы создаём пространство совместной поддержки и профессионального роста - психоаналитическую интервизионную группу для начинающих специалистов, которая начинает работу уже в сентябре. Если хотите узнать подробности, напишите мне @msardaeva «интервизия».

Прошлого больше не существует: как пациент создаёт собственную историю (Т. Огден) «Прошлого больше не существует, и оно абсолютно невозвратно. Пациент в настоящем создает свою собственную историю, т. е. пациент создает символы, репрезентирующие его представления о своем прошлом». В психоанализе существует соблазн рассматривать прошлое пациента как уже существующую реальность, которую необходимо обнаружить, восстановить и связать с его нынешними трудностями. Особенно это заметно в генетических интерпретациях, когда события детства становятся объяснением того, почему человек сегодня строит определённые отношения, испытывает определённые чувства или повторяет определённые способы взаимодействия с другими. Однако Огден предлагает различать прошлый опыт и его нынешнюю символизацию. Событие, которое когда-то произошло, действительно принадлежит прошлому и не может быть возвращено в том виде, в котором оно существовало. Но то, как человек представляет себе это событие сегодня, уже является частью его настоящей психической жизни. Пациент не извлекает из памяти готовую историю, которая всё это время сохранялась внутри него в неизменном виде, а каждый раз заново организует своё прошлое в соответствии с тем, как он в данный момент способен его переживать и символизировать. Поэтому один и тот же опыт может приобретать совершенно разные значения в разные периоды жизни. Отношения с родителями, которые в одном возрасте воспринимались как нормальные или даже заботливые, позднее могут начать осмысляться как контролирующие, отвергающие или лишающие самостоятельности. То, что раньше казалось собственной виной, может постепенно предстать как попытка ребёнка сохранить отношения со значимым объектом. При этом изменение истории не означает, что человек наконец обнаружил «настоящую» версию прошлого; меняется не само событие, а его место в психической истории человека. Задача аналитика состоит не только в том, чтобы установить, что произошло с пациентом в прошлом, но и в том, чтобы понять, почему именно таким образом он представляет своё прошлое сейчас. Какие события оказываются центральными, какие забываются или обесцениваются, какие отношения приобретают значение причины всех последующих событий, а какие остаются практически без символического представления. Прошлое пациента является не статичной сущностью, которую аналитик может обнаружить за рассказом, а развивающейся конструкцией. Настоящее постоянно участвует в создании этой конструкции, придавая прошлому новые значения и перестраивая связь между тем, что было, тем, что происходит сейчас, и тем, каким человек представляет своё будущее. Психоаналитическая работа с прошлым не сводится к поиску правильной версии истории. Существенным становится именно то, что человек рассказывает о себе сегодня и каким образом эта история позволяет ему организовать собственный опыт. Изменение этой истории в анализе может означать не отрицание прошлого, а появление способности переживать его более сложно, удерживая одновременно разные стороны собственного опыта и отношений с другими. Прошлое при этом остаётся невозвратимым. Но человек может изменить то, какое место оно занимает в его настоящем. Источник: Томас Огден, «Матрица психики. Объектные отношения и психоаналитический диалог».

Нарцисс, которому необходим Другой Парадокс нарциссизма состоит в том, что за стремлением к независимости может находиться не избыток самодостаточности, а недостаток внутреннего чувства собственной ценности. Поэтому Другой оказывается одновременно необходимым и непереносимым: от него требуется подтверждение собственного существования, но сама зависимость от него переживается как унизительная или опасная. Отсюда возникает особая организация отношений, в которой другой должен либо поддерживать нарциссическое равновесие, либо практически исчезнуть. Если он отвечает восхищением, подтверждает значимость и не предъявляет слишком много собственных требований, отношения могут сохраняться. Но если он становится действительно отдельным субъектом - хочет чего-то своего, не отвечает ожидаемым образом, проявляет несогласие или просто перестаёт отражать нужный образ, связь становится источником напряжения. Поэтому отказ от другого не обязательно означает отсутствие потребности в нём. Чаще, напротив, обесценивание является способом справиться с той зависимостью, которую невозможно признать. Другого проще объявить неинтересным, слабым, глупым или навязчивым, чем столкнуться с тем, насколько сильно от него зависит собственное чувство себя. Это может воспроизводиться в психоаналитической работе. Эмпатия аналитика может переживаться как жалость или вторжение, дистанция - как холодность, интерпретация - как попытка подчинить, а отсутствие интерпретации - как безразличие. Как будто любой способ присутствия другого оказывается неправильным, потому что сама зависимость от другого уже является болезненной. Поэтому аналитическая ситуация постепенно становится местом, где можно исследовать не только вопрос «почему пациент отвергает другого», но и более сложный вопрос: что именно становится невыносимым в собственной потребности в другом человеке? Напоминаю, что в сентябре начинает работу психоаналитическая интервизионная группа для начинающих специалистов. По вопросам: @msardaeva.

«Комплекс мёртвой матери» (А. Грин). Часть 2. После безуспешных попыток вернуть мать ребёнок сталкивается с необходимостью защищаться от продолжающейся боли. Если объект невозможно вернуть в прежнее состояние, одним из решений становится прекращение его психического инвестирования: ребёнок как бы перестаёт ждать от матери того, что раньше получал от неё. Грин подчёркивает принципиальное отличие этой операции от ненависти. Объект не уничтожается агрессией - напротив, от него отказываются именно потому, что ненависть к нему невозможна. Материнская депрессия не оставляет места для полноценной враждебности - ребёнок чувствует её боль и не может дополнительно разрушить образ матери собственным нападением. Поэтому происходит не разрушение объекта, а образование «дыры» в ткани объектных отношений. Эта дыра впоследствии может сохраняться как особый способ строить отношения: человек продолжает искать объект, способный оживить то, что когда-то стало мёртвым, но одновременно сталкивается с угрозой нового дезинвестирования. Поэтому за внешней потребностью в близости может скрываться ранняя психическая операция, заключавшаяся в отказе от желания быть любимым тем объектом, который когда-то внезапно оказался недоступным. Ребёнок идентифицируется не столько с матерью, сколько пустотой, с тем, что осталось после её психического исчезновения. Если обычная идентификация предполагает усвоение качеств значимого объекта, здесь объект оказывается настолько дезинвестирован, что идентифицироваться практически не с чем. Внутри остаётся не образ другого, а пустое место, которое этот другой занимал: «Происходит инкапсулирование объекта и стирание его следов через дезинвестирование, имеет место первичная идентификация с мертвой матерью и трансформация позитивной идентификации в негативную, т. е. в идентификацию с дырой, оставшейся от дезинвестирования, а не с объектом». Пустота в дальнейшем может переживаться не как отсутствие чего-либо конкретного, а как часть самого себя. Человек может быть способен строить отношения, достигать целей, испытывать возбуждение и искать новые объекты, но при этом периодически сталкиваться с ощущением внутренней пустоты, которое невозможно заполнить окончательно. Именно поэтому Грин говорит об «идентификации с дырой». Новый объект может временно заполнить это пространство, но когда возбуждение ослабевает, прежняя пустота вновь становится ощутимой. Поиск другого оказывается не только стремлением к близости, но и попыткой оживить то место психики, которое когда-то было организовано вокруг отсутствия. Источник: «Мертвая мать», «Нарциссизм жизни, нарциссизм смерти», Андре Грин.

«Комплекс мёртвой матери» (А. Грин) В своей знаменитой статье Андре Грин размышляет о том, какие последствия для ребёнка имеет материнская депрессия. «Мертвая мать - это мать, которая остается в живых; но в глазах маленького ребенка... она, так сказать, - мертва психически». Травматизация происходит не из-за реальной потери (смерти), а из-за внезапной дезинвестиции со стороны матери. Ребенок теряет живой взгляд, отклик и тепло, сталкиваясь с атоничной, безжизненной фигурой. Поскольку реальная мать рядом, ребенку невозможно легализовать свое горе и гнев по поводу ее утраты. В некоторых случаях это помогает понять природу созависимости. Взрослый клиент продолжает пытаться «оживить» своих холодных партнеров, потому что бессознательно воспроизводит попытку вернуть к жизни ту самую «психически мертвую» мать из детства. Грин пишет о «преждевременном крушении иллюзий»: ребёнок слишком рано сталкивается с тем, что материнский объект не существует исключительно в отношении к нему, что в психической жизни матери есть что-то, к чему он не имеет доступа и что может полностью поглотить её. «Трансформация психической жизни ребенка... переживается им, как катастрофа... Ничто ведь не предвещало, чтобы любовь была утрачена так враз... влечет за собой потерю смысла». Потеря материнского либидо лишает мир ребенка логики. Он не может найти причину перемены, поэтому интериоризирует вину («это я плохой»). Одновременно с этим ребенок сталкивается с отцом, который должен был бы стать спасителем, но чаще всего оказывается недоступным, занятым утешением жены. Формируется ранний негативный опыт эдипальной ситуации. «Первой и самой важной защитой станет душевное движение... дезинвестиция материнского объекта и несознательная идентификация с мертвой матерью... идентификация не с объектом, а с дырой, оставляемой после себя дезинвестицией». Чтобы сохранить связь с матерью, ребенок убивает свои собственные желания (дезинвестирует объект) и сам становится пустым, подобно ей. Внутри психики образуется «дыра», черная или белая дыра отсутствия. Эта идентификация отчуждает Я от самого себя. На эту тему будет отдельная публикация. Это может выражаться в хронической внутренней пустоте, дереализации и ощущении «стеклянной стены» между собой и миром. Попытки напрямую «наполнить» такого человека радостью будут восприниматься им как вторжение и вызывать панику (речь идет о терапии). Источник: «Мертвая мать», «Нарциссизм жизни, нарциссизм смерти», Андре Грин.

От каждой статьи нашего модного психолога Марины Сардаевой я просто зависаю. Так случилось и в этот раз - прочитала, много думала) Особенно зацепило в конце, что необязательно превращать осень в проект «новая-другая-лучшая» я. А ведь и правда - необязательно 🥺 И интересно написано про выбор. Августовский FOMO: почему нам кажется, что лето проходит мимо Если Ваше расписание к концу лета уплотняется до максимума и вы пытаетесь пройтись по чек листу «хорошо ли я провела это лето». Эта публикация для вас!!!

Готовясь к началу работы психоаналитической интервизионной группы в сентябре, мы отдельно подумали о том, как начинающим специалистам готовить и представлять свои случаи. На первый взгляд кажется, что подготовить случай несложно: достаточно рассказать, что происходило на сессиях. Но между пересказом истории пациента и представлением случая для совместной работы есть существенная разница. Легко уйти в биографию, последовательность событий и симптомы, тогда как в психоаналитической работе постепенно становится важным другое: что происходит между пациентом и терапевтом, как разворачивается перенос и контрперенос, что происходит с самим терапевтом и где возникают затруднения. Поэтому мы уделили особое внимание памятке по подготовке случая. В ней собрали основные моменты, на которые стоит обратить внимание. Это не технический шаблон, которому необходимо неукоснительно следовать, а скорее способ учиться смотреть на собственную работу. Подготовка случая сама по себе может становиться частью психоаналитического мышления (когда мы отбираем материал, формулируем вопрос и замечаем то, что раньше оставалось незаметным). В этом смысле хороший случай - не обязательно самый подробно описанный, а тот, в котором становится видимым вопрос, требующий совместного размышления. Нам близок подход к клиническому материалу, который можно видеть, например, на супервизиях Василиса Капсамбелиса или Дирана Донабедяна: когда внимание направлено не на восстановление всей истории пациента, а на психическую реальность, возникающую в аналитической ситуации, и на то, что мешает терапевту ее мыслить. И, конечно, нам важно, чтобы этот способ подготовки не оставался навыком только для нашей группы. По мере профессионального роста специалист будет встречаться с разными супервизорскими пространствами, в том числе с более опытными коллегами. Умение выделить из клинического материала главное и сформулировать собственный вопрос постепенно становится естественной частью профессионального пути. Перед началом группы мы предлагаем небольшое индивидуальное интервью. На нем можно познакомиться, обсудить формат работы и задать вопросы. Для записи: @msardaeva

Сфера значений против «констатаций фактов»: как терапевт «разрушает» терапию (Т. Огден) Терапевт может способствовать разрушению аналитического пространства отнюдь не только под давлением проективных идентификаций пациента. Аналитическая терапия проводится в сфере значений, в пространстве между символом и символизируемым, опосредованным селф (как интерпретатором своих символов). Т.е Огден разделяет два режима: 1. Сфера значений (символов). Это место игры, где одна вещь заменяет другую. Здесь факт оплаты сессии - это материал для переноса («Меня содержат», «Я плохой должник»). Из этого рождается воображение. 2. Сфера действий (вещей в себе). Пограничные пациенты обычно функционируют в сфере действий (как вещей в себе); депрессивный пациент использует самонаказание как форму деятельности, служащую для разрядки от (потенциальной) вины, тем самым избегая переживания вины; фетишист замуровывает потенциальное переживание в вещах (объектах фетиша), которые возбуждают и заменяют ощущение себя живым рядом с другим человеком: «Он [фетишист] крадет свои собственные мечты» (Pontalis, 1972). Многие пограничные пациенты, например, не могут выбросить из своего сознания внезапное понимание того факта, что аналитик - это «просто парень, пытающийся подзаработать», а его пациенты - просто покупатели. Для пациента, способного создать вместе с аналитиком аналитическое пространство, тот факт, что аналитику нужно платить за его работу, может быть обыгран, то есть использован в качестве материала для создания иллюзии переноса. Однако задача терапевта - посредством управления терапевтической рамкой и посредством своих интерпретаций обеспечить условия, в которых пациент мог бы осмелиться создавать личные значения. Там, где символ неотличим от символизируемого, каждое восприятие является тем, что оно есть, и ничем более: ничего нельзя понять. Либо из-за недостаточной подготовки, либо под давлением сильных контрпереносных чувств терапевт может перестать интерпретировать символические значения и вместо этого предлагать интервенции, которые представляют собой вещи в себе, «констатации фактов». Примеры таких интервенций: «Я согласен, что в данном случае вы поступили паршиво». «Если они так и не заплатят, вам не стоит больше там работать». «Через некоторое время вы почувствуете себя лучше». Эти интервенции оставляют мало места для понимания значений. Когда терапевт регулярно вмешивается таким образом, сфера значений в большой степени оказывается отверженной для пациента, и, скорее всего, со стороны пациента за этим последует отыгрывание (например, месяцы неоплаты сессий). Источник: «Матрица психики. Объектные отношения и психоаналитический диалог», Томас Огден

Сопротивление в концепции внутренних объектных отношений (по Т. Огдену) Дочитываю книгу Огдена и искренне восхищаюсь его способности переосмыслять знакомые нам концепции, делая значимые для психотерапевтического процесса открытия. Несмотря на то, что вся эта работа для меня оказалась богатой на идеи, захотелось поделиться именно 6 главой, в которой идет описание переноса, проективной идентификации и сопротивления. Сопротивление понимается как трудности, с которыми пациент сталкивается при отказе от патологических привязанностей, связанных с бессознательными внутренними объектными отношениями. Традиционно психоанализ рассматривал сопротивление через призму лояльности Селф плохому внутреннему объекту. Рональд Фэйрбейрн был первым, кто описал эту динамику: человек отчаянно цепляется за фрустрирующий внутренний объект из-за бессознательного убеждения, что плохой объект гораздо предпочтительнее отсутствия объекта вообще. Выживание зависит от объектной связи, и ужас аннигиляции заставляет Селф удерживать любую доступную связь. Огден выдвигает на первый план типы сопротивления, которые раньше были поняты лишь частично. Эти виды сопротивления основаны не только на потребности Селф удержать объект, но на активности самого внутреннего объекта как суборганизации Эго: 1. Потребность объекта не подвергаться изменениям со стороны Селф. Внутренний объект сопротивляется трансформации в «хороший объект», которую требует Селф-компонент. Для объектного компонента эго масштабное изменение идентичности будет восприниматься как аннигиляция одного из аспектов эго. Сопротивление защищается с двух сторон: Селф боится разрыва связи, а Объект - потери себя в результате превращения. Это объясняет момент в терапии, когда пациент говорит: «Я знаю, что то, что я делаю, разрушает меня, но чтобы перестать это делать, мне пришлось бы стать кем-то другим, а я не могу этого сделать». 2. Зависимость внутреннего объекта от Селф. Суборганизация эго, отождествляемая с объектом, испытывает потребность в отношениях для осуществления контроля над своим объектом (селф-компонентом). Когда селф-компонент начинает проявлять автономию или вступать в более зрелые отношения с терапевтом, объектный компонент активизируется. Он насмехается, стыдит или вызывает чувство вины, чтобы искусственно поддержать зависимость. В клиническом примере обсессивной пациентки вспышки навязчивых мыслей о весе возникали именно тогда, когда свободные ассоциации становились глубокими. Внутренний объект удваивал садистские усилия, так как чувствовал угрозу потери контроля над становящимся автономным селф. 3. Зависть и ревность внутреннего объекта к селф-компоненту. Объектный компонент может испытывать зависть к благополучию, самооценке и достижениям селф-компонента. Чтобы поддерживать связь, основанную на контроле, объект стремится лишить свой объект (селф) чувства благополучия и присвоить его себе. Признаки уменьшения зависимости со стороны селф подвергаются завистливым нападкам, поскольку объектная суборганизация эго начинает бояться, что ее оставят позади. Например, пациентка, достигшая успеха в личной жизни, внезапно написала гневное письмо собственным детям - это проявление зависти ее внутреннего объектного компонента к обретенной силе селф. Таким образом, сопротивление отказу от внутренних объектных связей проистекает как из тех аспектов эго, которые воспринимаются как селф, так и из тех аспектов эго, которые идентифицируются с объектами. Любой независимый шаг одной из сторон переживается во внутренней реальности как надвигающийся разрыв взаимозависимых отношений. Источник: «Матрица психики. Объектные отношения и психоаналитический диалог», Томас Огден

Разрушение времени при патологическом нарциссизме Нарциссические пациенты часто обнаруживают себя «проснувшимися» в возрасте 40, 50 или 60 лет с отчаянным ощущением потерянного времени. Отто Кернберг связывает это переживание с самой организацией нарциссической жизни, в которой отношения, работа, достижения и собственные желания могут становиться средствами поддержания самооценки, подтверждения собственной значимости или защиты от болезненного чувства ничтожности. Внешне такая жизнь может быть очень насыщенной (карьера, отношения, путешествия, признание, новые цели), но за этим может оставаться ощущение пустоты, что человек всё время что-то доказывал и поддерживал, а не жил. Это связано с нарциссическим повторением: одни и те же конфликты, способы добиваться признания, восстанавливать самооценку после унижения, конкурировать, обесценивать или дистанцироваться от зависимости воспроизводятся в новых обстоятельствах. Новый период жизни оказывается похож на предыдущий, несмотря на внешние изменения. Возникает «сжатие» субъективного времени - когда в психической жизни мало опыта, который действительно становится частью личности. Особо болезненным это ощущается, когда человек с возрастом обнаруживает, что многие годы были посвящены поддержанию определённого образа себя. Поэтому страх смерти при патологическом нарциссизме связан с переживанием того, что сама жизнь оказалась слишком короткой. Человек впервые начинает видеть конечность времени и одновременно обнаруживает, насколько мало прожитого он может почувствовать по-настоящему своим. Значимые отношения создают другую структуру времени, потому что в них человек существует как тот, кто способен любить, зависеть, заботиться, терять, сохранять другого внутри себя и постепенно обнаруживать, что собственная жизнь продолжается в памяти и отношениях даже тогда, когда конкретная ситуация уже закончилась. Кернберг связывает расширение субъективного времени с идентификацией с собственными детьми и последующими поколениями, поскольку человек в таком случае выходит за пределы собственного нарциссического времени и начинает ощущать себя частью более длинной истории, в которой прошлое представлено тем, что он получил и усвоил, а будущее - тем, что сможет передать дальше. Жизнь перестаёт быть бесконечной попыткой удерживать определённое представление о себе и становится историей (где есть прошлое, настоящее и будущее), а прожитое время начинает ощущаться не просто количеством прошедших лет, а чем-то, что принадлежит тебе. Источник: Отто Ф. Кернберг, Разрушение времени при патологическом нарциссизме

Подытоживив скажу, что психическая зрелость - не статичное состояние. Даже достаточно зрелый человек в ситуации сильной тревоги, утраты или кризиса может временно возвращаться к более ранним способам защиты. Верно ?

Критерии психической зрелости Когда мы говорим об эффективности психотерапии, часто хочется найти очевидные признаки изменений: человек стал меньше тревожиться, ушли депрессивные мысли, перестал повторять прежние сценарии. Но психическая зрелость определяется не только тем, что человек приобретает, но и тем, что он становится способен выдерживать. Если рассматривать психическую зрелость не как состояние, которого человек достигает раз и навсегда, а как совокупность развивающихся способностей, можно выделить несколько важных критериев: 1. Способность выдерживать отсрочку реализации желания Это способность переносить фрустрацию без немедленного удовлетворения. Ребенок живет в логике: «если я хочу - это должно произойти сейчас». Зрелость возникает, когда между желанием и действием появляется пространство. Человек способен хотеть, ждать, испытывать неудовольствие, не разрушаясь от невозможности мгновенного получения желаемого. 2. Интеграция разницы полов и принятие инаковости. Психическая зрелость предполагает способность признавать различия - собственные и существующие между собой и другим человеком. В психоаналитическом понимании интеграция разницы полов связана с отказом от фантазии о всемогуществе: я не могу быть всем, обладать всем и отменить то, чего мне недостает. Принятие этого ограничения связано с переживанием кастрации - с признанием того, что я не всемогущ и существуют вещи, с которыми мне приходится считаться. Зрелость также предполагает способность признавать инаковость другого: другой человек не является моим продолжением, не обязан совпадать со мной, хотеть того же и отвечать на мои желания так, как мне необходимо. Отказ от всемогущества становится способностью жить в мире различий, ограничений и отношений с другим, которого невозможно полностью присвоить ити изменить. 3. Интеграция разницы поколений Психическая зрелость предполагает способность признать разницу поколений и свое место в ней. Это связано с Эдиповым конфликтом и отказом от фантазии об обладании родительским объектом. Ребенок постепенно обнаруживает, что родители - не только его родители (между ними существует собственная связь, чувства и пространство, в которых он не участвует). Возникает необходимость принять свою исключенность из этой связи и невозможность занять место одного из родителей. Поэтому принятие запрета на инцест - это и признание границ между поколениями: я -ребенок, они - родители, у них есть свое пространство отношений, а у меня со временем будет свое. 4. Интеграция разницы возрастов Еще одна задача развития - способность принимать собственный возраст и течение времени. Психика сталкивается с тем, что невозможно вернуть прошлое, прожить все возможные варианты жизни и избежать утрат. Многие страдания возникают не только из-за самих потерь, но и из-за невозможности признать факт потери. Способность оплакать утраченное позволяет освободить место для нового и продолжать движение вперед. 5. Способность выдерживать неопределенность Зрелая психика способна оставаться рядом с тем, что невозможно заранее знать и контролировать. Не знать, чем закончится разговор. Будут ли отношения сохранены. Получится ли задуманное. Как другой человек ответит на мое чувство. Менее зрелое функционирование часто связано с попыткой уничтожить неопределенность любой ценой - через контроль, отрицание, фантазии или поиск абсолютных гарантий. 6. Способность выдерживать принцип реальности. Это способность учитывать ограничения реальности, не отрицая их. Подытожу, что психическая зрелость - это способность, которая может укрепляться в процессе развития и психотерапии, но также может временно ослабевать под влиянием сильной тревоги, травмы, утраты и кризиса.