Плахов

Он умер не от рака, а от того, что попал в руки тегеранских врачей под Новый год, когда медпомощь сильно ослаблена. Его неумело прооперировали, инфицировали организм, потом была серия повторных операций в Париже...

Жизнь продолжается после смерти Десять лет назад ушел из жизни АББАС КИАРОСТАМИ. Ему было 77: возраст солидный, но, глядя на этого крепкого, красивого мужчину, совсем не думалось о старости. Могу свидетельствовать, поскольку общался с ним двумя годами ранее на фестивале в Анталье. Вместе мы поехали на экскурсию — и он забирался на высоченные камни античных развалин вперед всех молодых. А еще до того встретились в Канне, где он показал фильм «Копия верна» с Жюльетт Бинош — первый, снятый за пределами Ирана. Долгое время Киаростами был официальной гордостью и полпредом иранского кино в мире. И вот он заявляет, что больше не будет снимать на родине. Это событие можно считать концом длившегося три десятилетия «иранского чуда» — мифа о великом иранском кино. Начало его восходит к исламской революции 1979 года, когда старая система коммерческого «буржуазного кинематографа» в Иране была порушена и на авансцену вышли новые режиссеры — прежде всего Аббас Киаростами и Мохсен Махмальбаф. Их фильмы, завоевавшие десятки международных наград, мировая критика охарактеризовала как «агитпроп оптимизма» — только без идиотизма, свойственного пропаганде. Их назвали поэтами иранского кино — Фирдоуси и Хайямом нашего времени. Иранский кинематограф занял место, некогда принадлежавшее советскому оттепельному. Главные темы Киаростами — дети, природа, духовные поиски. А также — кино в кино: размышления о дуализме реальности и обманчивости ее отражений. Киаростами снял множество образовательно-воспитательных лент. В этих заказных работах дидактичность становилась художественным приемом. Но, будучи художником, он неизбежно в какой-то момент вступил в конфликт с режимом. Так было во все времена истории кинематографа, совпавшей с веком тоталитаризма: вспомним хотя бы Эйзенштейна. В 1992 году Киаростами получил в Канне приз памяти Роберто Росселлини — режиссера, который был для него ролевой моделью и с которым его часто сравнивали. А два года спустя в том же Канне он заработал инфаркт, когда фильм «Сквозь оливы» (один из главных шедевров Киаростами) критики сочли лучшим в конкурсе, а жюри проигнорировало. Режиссер упал прямо в фестивальном дворце на Круазетт, и только Аллах знает, какую роль в этом сыграло честолюбие, а какую — трудная, полная скрытого противостояния жизнь. В 1997-м картина «Вкус вишни» наконец принесла первую «Золотую пальмовую ветвь» иранскому кино и его лучшему режиссеру. Но принесла также проблемы с цензурой, которую не устроил мотив самоубийства, недопустимый для строгих приверженцев ислама. Между тем мало таких певцов жизни, как Киаростами. С его точки зрения, идеальный фильм должен представлять собой нескончаемый сериал под названием «Жизнь продолжается». Жизнь, побеждающая любые абстрактные представления о ней,— это и есть главное содержание фильма «Копия верна». При этом жизнь дублирует кино, и наоборот. У Бинош, статусной французской звезды, вспыхнул бурный творческий роман с главным иранским режиссером: достаточно было видеть, как влюбленно он смотрел на нее из зала, когда она получала каннский приз за эту роль. «Копия верна» — своего рода авторский антиремейк фильма Роберто Росселлини «Путешествие в Италию». Итальянский классик вывез из Голливуда на свою родину шведку Ингрид Бергман, классик иранский уехал в Италию, чтобы там встретить свою музу. Бинош прочла с фестивальной сцены воззвание в защиту режиссера Джафара Панахи. И Киаростами, и его ученик Панахи, и его соперник Махмальбаф сняли прекрасные фильмы, из которых вырисовывался образ Ирана как доброй, гуманной страны, населенной замечательными людьми. И зрители в это поверили. Только вот почему-то Панахи оказывается в тюрьме, Махмальбаф с его семьей — политэмигрантом и жертвой многочисленных покушений. И Киаростами завершил свою жизнь и карьеру далеко от родины, продолжающей изживать последствия бурных событий полувековой давности. Символично, что десятилетний юбилей его смерти совпал с проходящими сейчас похоронами Али Хаменеи, верховного лидера Ирана. Еще одна деталь, связанная со смертью А.К.

МОРИЦ ДЕ ХАДЕЛН (1940 – 2026) Только сегодня утром я о нем почему-то вспоминал. Он умер позавчера, но лишь сейчас мы узнали об этом. Мориц де Хаделн сыграл большую роль в нашей жизни. В моей, моих коллег и многих кинематографистов, в том числе российских. Достаточно сказать, что он двадцать лет возглавлял Берлинале, и при нем «Тема» Глеба Панфилова была награждена «Золотым медведем». Только два года он рулил Венецианским фестивалем – и именно в это время, в 2003 году «Золотого льва» получило «Возвращение» Андрея Звягинцева. Кстати, в некотором смысле эта победа привела к скорой отставке Де Хаделна. Но об этом, как и о его особом эксцентричном характере надо писать подробно, что я и сделаю чуть позднее. Про его происхождение ходили легенды: якобы он чуть ли не вышел из трансильванского рода Дракулы. На самом деле румынские предки по матери у него были, но сам он родился в Лондоне, детство провел в Швейцарии, изучал кино в Париже, работал ассистентом режиссера в Берлине. Основал фестиваль документального кино в Ньоне, в той же Швейцарии, потом возглавил фестиваль в Локарно – прежде чем получить назначение в Берлин. Всюду ему ассистировала его жена Эрика, которой уже давно нет в этом мире. Теперь они вместе, а я их хорошо помню и вижу как живых. Фото сделано на фестивале в Локарно (Мориц им тоже когда-то руководил) несколько лет назад. R.I.P.

Слабость сильных Соединенные Штаты Америки отметили юбилей, прямо скажем, в не самый славный момент. Помимо внутриполитического кризиса, негативный фон задает иранская кампания, которую по своей неэффективности многие сравнивают с итогом вьетнамской войны. А за два дня до национального праздника, 2 июля синефилы вспоминали Майкла Чимино, умершего ровно 10 лет назад. Один из самых странных американских режиссеров вошел в историю кино двумя фильмами – скандально-триумфальным «Охотником на оленей» и провальными, а потом переоцененными как шедевр «Вратами рая». Но прежде всего – первым из них. Международная премьера «Охотника» прошла на Берлинском фестивале в феврале 1979 года, а через два месяца в Каннах победил в конкурсе «Апокалипсис сегодня» Фрэнсиса Копполы. В промежутке картина Чимино получила 5 «Оскаров». Это были два взгляда на вьетнамскую войну, ставшую тяжелой психотравмой для Америки 1960-1970-х. При всей замороченности, в картине Копполы был очевиден пацифистский пафос в сочетании с либеральным антиколониализмом. С Чимино дело оказалось сложнее. Самыми мягкими обвинениями в адрес «Охотника» стали «циничный пессимизм» и «латентный расизм». Делегации соцстран покинули кинозал Берлинале, протестуя против оскорбления борющегося вьетнамского народа. До сих пор нет консенсуса в отношении к той войне – как нет его и в отношении почти всех войн ХХ века. Казалось бы, очевидный критерий «посмотрите, вот агрессор, а вот жертва, неужели не ясно» далеко не всегда работает. Собственно, главная «провокация», заложенная в «Охотнике на оленей, где вьетконговцы заставляют пленных американцев играть в «русскую рулетку», в самом слове «русский». Ведь пленные американцы – это Майкл Вронский, Ник Чеботаревич и Стивен Пушков. Фильм через свою драматургическую конструкцию обнажает абсурдный геополитический парадокс. Словно говоря: «Вы, русские/советские, поддерживаете вьетнамских коммунистов, а они воюют с такими же, как вы». Именно этот хитрый ход вывел из себя советских идеологов. Но разве подобные парадоксы не воспроизводит история снова и снова, вплоть до наших дней? Взять хотя бы актуальный польско-украинский конфликт, который тоже дождется рано или поздно своей «экранизации». И в США «Охотник на оленей» встретился с оппозицией влиятельных кинокритиков. Полин Кейл назвала фильм «возмутительным», хотя и «озаренным величием». В «русской рулетке» она нашла своего рода «подтверждение слов генерала Уэстморленда о том, что азиаты не ценят человеческую жизнь так, как ценим ее мы». Речь о «генерале выжженной земли» -- командующем американскими силами в Вьетнаме. Том, о котором в книге «Нюрнберг и Вьетнам: американская трагедия» старший обвинитель от США в Нюрнберге Телфорд Тэйлор писал: «Генерал Уильям Уэстморленд вполне мог бы занять место на скамье подсудимых Нюрнбергского суда». Полин Кейл очень интересно пишет о том, как в американской политике боролись изоляционизм и космополитизм; именно ценности последнего «втянули нас во Вьетнам (правительство выпускников Гарварда не особенно думало об «американских легионерах» из заштатных городков), хотя вину за всё привыкли возлагать на военных «ястребов»». Герои «Охотника на оленей» не из либеральной среды, они из консервативной глубинки, и именно это делает фильм столь уникальным явлением даже в американском кино. Которое обязано вьетнамской войне такими мощными произведениями, как «Возвращение домой», «Таксист», «Взвод» и «Форрест Гамп». В том, что Америка способна так глубоко и оперативно рефлексировать о своей истории, культуре и морали – одно из величайших достоинств этой страны. В эти дни я прочел много постов про любовь к Америке. И я их понимаю. Знаю также, что самые большие ее ненавистники – бывшие американофилы, страдающие от неразделенного чувства. В финале «Охотника на оленей» выжившие герои вспоминают погибшего Ника и поют God Bless America. Когда я впервые посмотрел фильм Чимино, мне эта сцена показалась дежурной данью патриотизму. Сейчас я вижу в ней другое. Молитву о снисхождении к слабостям самой сильной страны.

Клео в кинотеатре смотрит немую комедийную короткометражку, которую Варда сняла с участием Годара и Анны Карины. Композитора в фильме играет Мишель Легран, а солдата — Антуан Бурсейе. Он хорошо знаком Аньес: это биологический отец ее четырехлетней дочери Розали Варда. Аньес сохраняет дружеский и профессиональный контакт с Антуаном, но регистрирует ребенка как «рожденного от неизвестного отца» — так записано в книге записей актов гражданского состояния мэрии 14-го округа Парижа. Впрочем, одна Аньес воспитывала Розали недолго: вскоре в ее жизни появляется Жак Деми, он удочеряет девочку. Через два года после «Клео» Деми с Леграном (и с бескорыстной помощью Аньес) снимут «Шербурские зонтики» — первый фильм новой волны, выигравший Каннский фестиваль. А спустя несколько десятилетий Розали Варда займется восстановлением «Клео» и сделает реставрированную копию доступной публике всего мира. https://www.kommersant.ru/doc/8781936?fbclid=IwdGRjcASzSXhleHRuA2FlbQIxMQBzcnRjBmFwcF9pZAo2NjI4NTY4Mzc5AAEeRoSjoFAQqF1JpZ9mg2dWfbOVX5rq6HssaqzOK_P8yf-JD9wgy5PnnsNsuKc_aem_XnWAkO-pQshkISdUz6fVTQ

Дыхание самого длинного дня Легендарная «Клео от 5 до 7» Аньес Варда вновь выходит на экраны. Так получилось, что я хорошо знал Аньес Варда, дважды общался с ней в Москве и даже был у нее дома в Париже. Тогда ее уже называли «бабушкой новой волны», а «Клео» показывали студентам в киношколах. Но когда Варда снимала этот фильм, она, в отличие от других фигурантов этого движения, совсем не знала историю кино и работала по наитию. И «случайно» открыла свой собственный киноязык, оказавшийся близким целому поколению. У этого поколения уже был экзистенциальный фильм-манифест — «На последнем дыхании» Жан-Люка Годара. Его продюсер Жорж де Борегар почувствовал, что напал на золотую жилу, и принялся искать другие молодые таланты. Годар познакомил его с Жаком Деми, вместе они сделали «Лолу» — другую знаковую картину новой волны. Борегар спросил Деми, есть ли у него еще знакомые парни, способные снимать дешево и с огоньком. Деми сказал, что парней не знает, но есть девушка. Это была его жена Аньес Варда. Так появилась «Клео». Из участников этого проекта ныне жива только 94-летняя актриса и певица Коринн Маршан. Это она сыграла Клео — молодую певицу, пораженную внезапной болезнью, ждущую врачебного диагноза-приговора и два часа в состоянии внутренней панической атаки бродящую по Парижу. Все происходит на Левом берегу — Варда недаром примыкала к параллельному новой волне «кино Левого берега». Вокзал Монпарнас, площадь Италии, историческая больница Сальпетриер в 13-м округе, парк Монсури в 14-м, кафе «Дом», где собирается богема. Художественная топография Парижа начала 1960-х, которую зрители познают вместе с героиней. Лица прохожих, характерные парижские типы, которых Аньес Варда с ее опытом профессионального фотографа снимает в черно-белом режиме так, как будто впечатывает их в вечность. Присутствует и сиюминутность момента. Клео едет в такси (за рулем женщина, ее играет Люсьен Маршан, сестра Коринн), включенное радио захлебывается от новостей. 21 июня 1961 года. По всей Франции — забастовки фермеров. В Алжире — демонстрация мусульман, двадцать человек погибли. Жорж Робен приговорен к шести годам тюрьмы за поддержку путча генералов. Робер Платтен первым пересек Ла-Манш на кровати, подвешенной на поплавках. Эдит Пиаф покинула больницу после операции. Выпустили шампунь на основе виски. Хрущев подарил Джону Кеннеди Пушинку — щенка собаки Стрелки, побывавшей в космосе. Клео — маленькая песчинка в этом мире, которую вот-вот сдует ветром. Но за два часа — от 5 до 7 (это французское выражение обозначает паузу между работой и ужином, которую замужние женщины используют для покупок или адюльтера) — песчинка обретает весомость. Клео, которой в самом начале гадалка напророчила скорую смерть, сбрасывает нелепый парик, мысленно отправляет ко всем чертям эгоистичного любовника, выясняет отношения со своим композитором и с собой как певицей и знакомится в парке с солдатом, который через пару часов должен отправиться в Алжир. Вместе они едут на автобусе в больницу — и вдруг рядом с этим едва знакомым, но ставшим бесконечно близким человеком героиня понимает, что больше не боится. Потому что теперь она не одна перед лицом смерти. Клео не живет на последнем дыхании, как герой Жан-Поля Бельмондо. Наоборот, чем дальше, тем больше она расправляет грудь и вдыхает ароматы самого длинного летнего дня. В начале фильма героиня то и дело смотрит на часы и в зеркала или стекла витрин, в которых тонут ее эфемерные отражения, цепляется за свидетельства своей красоты, доказывающей, что она еще жива. К концу Клео обретает, как теперь принято выражаться, субъектность и даже вспоминает свое настоящее имя Флоранс, что означает весеннее цветение. А значит, все еще впереди. 1962-й — год триумфа «Клео»: все говорят о нем как образце нового кино, в котором доминирует образ, а не слово и движение камеры приближено к ритму человеческого дыхания. Варда становится культовой фигурой нового художественного движения, а также предтечей феминистского бума во французском кино. Картина собрала многих его важных представителей.

МЕЛ БРУКС – 100! Один из главных долгожителей Голливуда, обладатель двух «Оскаров». Знаменит кинопародиями и фарсами: «Молодой Франкештейн», «Космические яйца», «Сверкающие седла»… Родился в Нью-Йорке в семье эмигрантов из Литвы. Родным языком был идиш: в «Сверкающих седлах» на нем говорит вождь индейского племени. Работал уборщиком в казино в Лас-Вегасе, но однажды по просьбе директора вышел на сцену вместо артиста стенд-апа. Так началась его артистическая карьера. Вслед за ней - режиссерская. Первый фильм «Продюсеры» (1968), о продюсерах-аферистах — принёс ему «Оскара» за лучший сценарий. Следующий фильм -- «Двенадцать стульев», где он сыграл дворника Тихона. В активе Брукса – пародии на фильмы Хичкока, на «Звездные войны», на фильмы о Дракуле, множество актерских ролей, включая Гитлера. Брукс продюсировал на своей студии выдающиеся фильмы «Человек-слон» Дэвида Линча и «Муха» Дэвида Кроненберга. Год назад объявил о скором выходе в кинотеатрах фильма «Космические яйца-2». Ура ветерану!

АЛЕКСАНДР РАСТОРГУЕВ – 55 Исполнилось бы, если бы этот прекрасный режиссер-документалист не был убит восемь лет назад в Центральноафриканской Республике, куда поехал снимать киноматериал о наемниках "группы Вагнера». Расторгуев не предполагал, что сам станет героем фильма, его сняла жена режиссера -- Евгении Останина. И а в качестве ключевой для понимания личности погибшего мужа выбрала не самую известную его киноработу -- картину «Родина». На фоне разрушенного, идущего на слом кинотеатра, который так и называется — «Родина», два закадровых героя — сам Расторгуев и его сценаристка Сусанна Баранжиева — говорят о том комплексе противоречивых чувств, что стоят за этим затертым словом. Интимные отношения любви-ненависти мучительны: «Я и есть моя родина, мой стыд, мое невежество… Не оставлю тебе ни дома, ни могилы, моя родина, я буду тобой». И Расторгуев действительно, как пушкинский пророк, лежал «в пустыне», оставив родине только свое кино — пронзительное, иногда жестокое, полное боли и сострадания. Кино, в котором реальность настолько спрессована и субъективно отжата, что кристаллизуется в мощный, сродни пушкинскому, поэтический символ. Значение творчества режиссера, при жизни оцененного главным образом кругом экспертов, открывается все в большей полноте и наверняка станет классикой, запечатлевшей образ нашего смутного времени. Убийство Расторгуева и погибших вместе с ним журналиста Орхана Джемаля и оператора Кирилла Радченко стало, вероятно, первым трагическим сигналом, привлекшим широкое внимание к ЧВК Вагнер. Через несколько лет реалити-шоу с ее участием стало сенсацией мирового масштаба. Теперь о ней опять редко вспоминают. Судьба Расторгуева выглядит прямым пророчеством: он стал одной из первых жертв будущей войны.

ПОЭТ ЭКРАНА В Берлине в возрасте 84 лет скончался Бако Садыков — один из самых талантливых режиссеров бывшего СССР, которого называли «таджикским Тарковским». Садыков говорил, что у него две родины — Таджикистан и Узбекистан. Он родился в Бухаре, там же дебютировал на сцене как актер, учился в театральном институте в Ташкенте, потом в Москве на Высших курсах сценаристов и режиссеров в мастерской молдаванина Эмиля Лотяну. Это было уникальное время: несмотря на цензуру и вопреки ей, мощно заявил о себе многонациональный советский кинематограф поэтической школы. Она была окрашена в неповторимые национальные краски — у грузина Тенгиза Абудадзе и армянина Сергея Параджанова, украинца Юрия Ильенко и узбека Али Хамраева, у того же Лотяну: называю только топовые имена, их гораздо больше. Ретроспективный взгляд на эту эпоху начисто перечеркивает многие аспекты постколониальных теорий и обнаруживает чрезвычайную интенсивность художественной и культурной жизни в те времена на общем тогда пространстве. Садыков влился в ряды советского поэтического кино и внес свои неповторимые краски, свой темперамент, свой голос, который сразу был услышан. Уже его дипломная короткометражка «Адонис ХIV» снятая в 1977 году, но вышедшая на экраны только на волне перестройки в 1986-м, получившая награды на фестивалях в Москве и Мангейме, стала настоящей сенсацией. Актуальность этой притчи о специально обученном козле-провокаторе на мясокомбинате, ведущем стадо на убой, кажется, сохранится для всех времен: я убедился в этом, когда показывал ее несколько лет назад студентам парижской Сорбонны. В последовавшей за дебютом картине «Глиняные птицы» (1979) режиссер показал мир азиатских степей в его столкновении с современной культурой и цивилизацией и поставил вопрос: в каком из миров больше свободы. Продолживший эти же темы фильм «Смерч», снятый в 1988 году по сценарию Чингиза Айтматова с музыкой Софии Губайдулиной, был отобран в программу Каннского фестиваля: это было уже время триумфа перестройки и краха цензуры. Самое значительное из творений Садыкова — живописно-поэтический эпос «Благословенная Бухара». Это мифологическая фреска об уличных поэтах, живущих на заброшенных кладбищах, в мечетях, на крышах домов. Садыков написал также либретто балета «Золотой персик Самарканда» о танцовщицах-виртуозах из Согда при императорском дворе Поднебесной VIII века, киносценарий «Кайс» по мотивам суфийского трактата «Кайс из племени Бани Амир» и киноповесть «Камол Худжанди». «Благословенная Бухара» появилась в 1991-м. Сложность политической и культурной ситуации после распада СССР, особенно в Таджикистане, не дала возможность Бако Садыкову реализовать все свои замыслы, но и то, что он сделал для кино, останется в его сокровищнице.

ДЖЕРРИ ШАЦБЕРГ - 99 Американский кинорежиссер и фотограф, автор знаменитых фильмов «Пугало» и «Паника в Нидл-парке», за первый из них он получил «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах. Он сделал фотосессию с Катрин Денев, когда ей было 15. И вывел к славе Фей Данауэй, пройдя с ней в качестве ее бойфренда на мировой премьере "Бонни и Клайда". Последний раз я встречался с Джерри на юбилейном Каннском фестивале девять лет лет назад - и он выглядел превосходно. А еще за три года до того познакомился с ним в Турции, на фестивале в Анталье, где мы оказались вместе в составе международного жюри. Ему уже тогда было 87, но этот солидный возраст никак не считывался. В джинсах и куртке, похожий на немного постаревшего хиппи, в сопровождении молодой японской подруги, он поразил всех прекрасной интеллектуальной и физической формой. Прилетев из Лос-Анджелеса, Джерри через два дня отправился в Лион на чествование своей давней подруги Фей Данауэй, еще через день вернулся, досмотрел пропущенные фильмы и сумел так организовать жюри, что оно вынесло решение в рекордные полчаса. Потом я записал с ним интервью – и чего только не узнал о его насыщенной жизни. Оказалось, например, что мама этого милейшего человека родом из Могилева. Он дружил с Джимом Моррисоном, Джими Хендриксом, Бобом Диланом, снимал Аль Пачино. Человек-легенда легендарных времен! И - такой долгожитель...Многие лета! Ниже – наше интервью: https://www.kommersant.ru/doc/2593662?query=джерри%20шацберг%20плахов

Тут еще один юбилей: СТИВЕНУ ФРИРЗУ -- 85 Так получилось, что наше очень давнее знакомство произошло в бассейне, а продолжилось в ресторане. Это было на фестивале в Сан-Себастьяне, где Фрирз, тогда еще считавшийся сравнительно молодым режиссером и надеждой нового британского кино, был членом жюри. Молодость, увы, прошла, надежда, к счастью, оправдалась. 10 лет назад мы встретились на ММКФ, где мастеру вручили приз за вклад в кинематограф, показали его фильм «Королева» к двойному юбилею (Королеве тогда исполнилось 90, Фрирзу – 75) и дали возможность пообщаться с публикой. На вопрос, какова была его первая мысль после оглашения результатов британского референдума про Брекзит, он ответил: «Немедленно ехать в Москву!». С присущим ему сарказмом Фрирз говорил о разочаровании в демократии и о том, что единственная альтернатива ей называется диктатурой. Потом мы сидели в кафе, говорили о кино, и собеседник выдал за давностью лет тайны Каннского фестиваля 2007 года, где он возглавлял жюри. Тогда Золотую пальмовую ветвь получил фильм Кристиана Мунджиу «4 месяца, 3 недели и 2 дня», а лучшим актером стал Константин Лавроненко, сыгравший у Андрея Звягинцева в «Изгнании». Жюри было настроено анти-американски, и даже шедевр «Старикам тут не место» братьев Коэнов остался без наград. Но больше всех был обижен Джулиан Шнабель, чей фильм «Скафандр и бабочка» шел на главный приз, а получил только награду за режиссуру. В конкурсе участвовала и «Александра» Сокурова, у которой был высокий рейтинг, но один зловредный член жюри выбил ее из обсуждения. Интересно было бы узнать, кто в этом году сыграл решающую роль в победе «Фьорда» Мунджиу над «Минотавром» Звягинцева, но пока надежных инсайдеров мы не нашли.