БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ В СЕТИ

📌Если ребёнок был свидетелем сексуальной жизни родителей, с точки зрения Фрейда «Из истории одного детского невроза», история первичной сцены становится травматической не столько из-за самого сексуального акта, сколько из-за интерпретации ребенком этого акта как насилия отца над матерью и последующего наказания за то, что ребенок это увидел. В таких ситуациях дети не редко замирают — это классическая реакция оцепенения, фиксация аффекта.

📌13 апреля в SPP прошёл интересный вебинар Алин Коэн де Лара. Она говорила о подростках и клинике агировагия. Поделюсь с вами тем, что удалось записать и запомнить: 📌Самые страшные акты насилия часто совершают подростки из "идеальных" семей, где не было явных травм или недостатка заботы. В таких семьях влечения не проживаются и не символизируются, а подавляются через чрезмерную адаптацию и требование быть "успешным". Это создает "оператуарное" функционирование с дефицитом эмпатии и отсутствием видимой внутренней конфликтности. 📌Жестокий акт становится внезапным переходом от невыносимого ощущения собственной пассивности и внутренней пустоты к активному всемогуществу над жертвой. Убийство становится извращенным способом "возродиться" или сбросить внутреннюю смерть (влечение к смерти) на другого человека. 📌Психическое здоровье невозможно без признания конфликта между влечением к жизни и влечением к смерти. Воспитание, построенное исключительно на подавлении ("диктатура разума"), ведет к возвращению вытесненного в самой разрушительной, неосмысленной форме. 📌Главная задача терапии — гуманизировать зло, найти ему смысл в контексте истории субъекта, чтобы вернуть человека в "лоно человечности". Это позволяет раздробить огромный заряд влечения на переносимые психикой части и предотвратить исключение ребенка из человеческого сообщества. 📌При работе с такими детьми полезна работа команды, где разные специалисты принимают разные проекции расщепленного "Я" ребенка, чтобы позже интегрировать их.

📌В статье "ЖЕНА НАРЦИССИЧЕСКОГО ПЕРВЕРТА" французский психоаналитик Симона Корф-Сосс/Simone Korff-Sausse описывает феномен, когда пациентки приходят в кабинет, словно лишенные собственной субстанции. Они существуют физически, но психически — это пустота, небытие. Корф - Сосс называет это состоянием «живых мертвецов». В статье приводится метафора Рекамье: в глазах нарциссического перверта Другой — это всего лишь предмет домашней утвари. Муж одной из пациенток, Доменики, не стесняясь заявляет: "Ты не существуешь. Ты ничто. Ты нужна только для того, чтобы рожать детей". В ответ на это Доменика на сессии прижимает ладони к стене и говорит: "Я в стене". Ее жест напоминает аналитику расплющенных мультяшных персонажей. Другая пациентка, Алиса, описывает свое самоощущение как «придверный коврик», о который вытирают ноги. Это, как пишет СимонаКорф-Сосс, ссылаясь на Мельтцера, есть "сокращение инаковости до приклеивающейся двухмерности". Тираническое доминирование выгравировывает свой отпечаток на другом, лишая его объема и глубины. В этой статье очень интересно описан телесный контрперенос. Аналитик ловит себя на том, что видит этих женщин физически прозрачными и хрупкими, а себя ощущает их позвоночником или внешним панцирем. Твердость и опора появляются только в присутствии терапевта. Как только сеанс заканчивается, пациентка возвращается в привычный дискурс, словно надевает старую, дурно пахнущую, но знакомую одежду. Один из самых поразительных моментов в статье — описание смены восприятия реальности. Пациентка Кристина рассказывает, как муж выбил дверь на глазах у дочери, и тут же, не переводя дыхания, заявляет: "Но выходные прошли хорошо". И это не ложь, а странная отчужденность чувств. Ребенок этой женщины с горькой проницательностью говорит: "Мама, папа, о котором ты рассказываешь, существует один день в году, остальные 364 дня ты его просто не видишь". Но пациентка не слышит. Симона Корф-Сосс ссылается на концепцию Шенгольда о том, что жертва создает "бредовый образ хорошего родителя", записывая плохое как хорошее, потому что признать реальность означает полное стирание собственной идентичности. Отдельно хочется обратить внимание на то, что для аналитика работать с такими пациентами очень тяжело. Корф-Сосс пишет: "Каждый понедельник - это нарциссическая рана. Вся предыдущая работа аннулируется, не оставляя и следа." Пациентка снова говорит словами мужа, речь снова размыта, доверие к себе снова подорвано. Возникает ощущение, что аналитика подвергают тому же исчезновению, которому подвергается она сама. Пропуская сеансы, пациентка удивляется реакции аналитика: "А какая разница, есть я или меня нет?". Симона Корф-Сосс напоминает о том, что Серл называл "волшебной близостью" в таких случаях — это когда аналитик становится вспомогательным Я, ренарциссирующей опорой. Но эта близость имеет зачаровывающий характер, объясняющий долгие годы анализа и мощные волны контрпереноса.

📌Мы часто думаем, что взросление или завершение отношений — это просто "отпустить". Но психика работает иначе. Отделение от значимого Другого всегда переживается как потеря — даже если вы расстаётесь не физически, а психологически. Чтобы из детского "быть" - сливаться с объектом, прийти к взрослому "иметь" - любить, оставаясь отдельным, нужно оплакать утрату слияния. Только через прожитое горе мы забираем внутрь лучшее, а не просто "глотаем непереваренный образ", как при меланхолии. Когда горевание блокируется страхом пустоты — возникает застревание. Это и негативная терапевтическая реакция, и перверсии, и неспособность различать "я" и "ты". Обрести себя — значит оплакать не только ушедшего человека, но и те части собственной души, которые намертво вросли в него. Индивидуальность рождается не в отрыве, а в творческом и болезненном признании: "Я никогда не был полностью отделён, но теперь я вижу — где заканчивается он и начинаюсь я".

📌Перечитываю книгу Франсуазы Дольто "Всё это язык" и делюсь тем, что особенно запомнилось (часть 2): 📌Дольто настаивает на уважении к личности ребенка с первых дней жизни. Ребенок - субъект, а не объект. Нельзя обсуждать ребенка в его присутствии так, будто он предмет мебели. Даже если младенец не говорит, он участвует в диалоге через взгляд, плач, позу. Игнорирование этого приводит к шизофреническому разрыву в психике "меня видят, но не слышат как человека". 📌Всё, что не было высказано словами и не нашло символического разрешения, остается в теле. Тело помнит всё, пишет Дольто. Архаические страхи, пережитые в младенчестве (операции без объяснения, разлука без прощания), могут стать причиной во взрослом возрасте для панических атак , кожных заболеваний или нарушений пищевого поведения. 📌Дольто пишет о том, что основная функция отца — разорвать симбиотическую связь матери и младенца. Отец вводит ребенка в мир социальных законов, времени и пространства за пределами дома. Даже если отца нет физически, ребенок должен знать о его существовании и месте в желании матери.

📌Перечитываю книгу Франсуазы Дольто "Всё это язык" — это сборник бесед, статей и писем. Основной её посыл заключается в том, что ребенок общается задолго до того, как у него появляется речь. А, любой его симптом или поведение — это какое-то сообщение взрослому. Поделюсь тем, что особенно запомнилось (часть 1): 📌Прежде чем подойти к этому ответственному шагу - стать родителями, нужно сначала задуматься о проблемах собственного ушедшего детства; быть готовыми принять других не как свои копии, но как возрождение в другом мире для совершенно другой жизни - жизни наших детей. 📌Ребенок является "говорящим существом" с момента зачатия. Он понимает интонации, ритмы, прикосновения и эмоциональный фон. Младенец воспринимает не столько смысл сложных фраз, сколько правду интонации. Если взрослый нервничает, говоря ласковые слова, ребенок верит телу и голосу, а не лексике. 📌Любое проявление ребенка — это язык, адресованный Другому: ⏺Энурез, отказ от еды, заикание, агрессия — это не просто плохое поведение или болезнь, а слова, которые ребенок не может произнести иначе. ⏺Болезнь часто является бессознательным ответом на семейную тревогу. 📌Ключевой принцип Дольто - гворить ребенку правду. Нельзя обманывать "Папа уехал в командировку" вместо "Папа ушел из семьи". Ребенок чувствует ложь как дыру в ткани мира, и эта пустота заполняется страхами и фантазмами, гораздо более страшными, чем реальность. 📌Дольто использует специальный термин "Синдром ребенка-пленника" для описания детей, запертых в бессознательных фантазиях родителей. Например, если мать в депрессии бессознательно транслирует: "Я живу только ради тебя", ребенок не может свободно расти и отделяться — он становится пленником родительской психики, что проявляется в тяжелых неврозах или психосоматике. Продолжение следует...

❗️У меня появилось 1 место в личную терапию (метод психоанализ, Французская школа не Лакан), и 1 место для пролонгированной индивидуальной супервизии. О своей заинтересованности пишите в ЛС. Прочитать обо мне и методе можно на сайте https://www.anna-chichina.ru

📌Некоторые мысли после вебинара Л.И. Фусу "Может быть у психосоматического симптомах есть смысл?" Главное различие между конверсионным и психосоматическим симптомом в том, что конверсионный симптом (при истерии) имеет бессознательный смысл, является результатом вытеснения запретного желания (сексуального или агрессивного) и формируется психическим аппаратом. Он функционален, обратим и не опасен. А, психосоматический симптом не имеет смысла в нарративном, интерпретируемом значении. Он возникает не благодаря психике, а из-за её отсутствия, выключения или перегрузки, когда она не способна переработать травму. Смысл у него только экономический — он удерживает человека в жизни ценой поражения тела. 2️⃣Причина соматизации — неспособность психики справиться с травмой. Соматизация происходит не из-за содержания травмы, а из-за накопления даже небольших травм, которые перегружают психический аппарат. Ключевой процесс перед болезнью — дезобъектализация (работа негатива по Андре Грину): объекты - люди, интересы дезинвестируются, мир становится пустынным. Это состояние Пьер Марти назвал «болезнь до болезни» , его признак — исчезновение сновидений. 3️⃣Оператуарное мышление — главное условие для тяжелой соматизации. Оператуарность — это механистическое, сухое, лишённое аффектов и фантазий функционирование. Мир при этом «незаселён» живыми объектами. Все тяжело соматизирующие пациенты оператуарны в момент заболевания. Оператуарность сама по себе является защитой от психоза или распада, поэтому разрушать её грубой конфронтацией опасно.

📌Зрелость — это не умение всегда быть сильным. Это способность выдерживать противоречия: между зависимостью и свободой, между любовью и ненавистью, между мечтой и реальностью. По мотивам прочтения "Home Is Where We Start From" D.W. Winnicott

📌Мы скорбим по-настоящему только о тех, кого "создали" в своей психике как отдельных людей. Процесс скорби это медленное, болезненное внутреннее "раз-создание" объекта, признание его реального и окончательного отсутствия. 📌Ненависть и агрессия в отношениях не всегда признак провала. Часто это необходимый этап для перехода от идеализации ("ты идеален и создан для меня") к реальным отношениям ("ты другой, и я тебя люблю таким"). По мотивам статьи Ф.Жижера "Интерпретировать вместе с Винникотом"

📌2 апреля 2026 г. прошёл  первый вебинар Л.И. Фусу «Стыд, вина, болезнь». Поделюсь некоторыми цитатами: 📌«Жак Пресс говорит о том, что соматизация, особенно такая тяжёлая, которая приводит к появлению тяжёлых болезней, происходит тогда, когда обрушивается вся психическая конструкция. Мы знаем, что соматизации могут произойти из-за регресса или из-за прогрессивной дезорганизации. Регресс никогда не приводит к появлению органических болезней. Когда рушится психическая конструкция, всегда речь идёт о дезорганизации. Только в результате прогрессивной дезорганизации появляются тяжёлые заболевание.» 📌«Мелани Кляйн говорила о том, что вина — это вторичное чувство. Вина появляется вместо других чувств. Обычно, речь идет о тех, которые естественным образом могли появиться в такой ситуации: злость, ненависть, возмущение, унижение. Но, легче чувствовать вину, чем все эти чувства к родителям по разным причинам. Если я ненавижу своих родителей и злюсь на родителей, как же мне жить с ними вместе в одной квартире? А что мне дальше делать? И поэтому ребёнку легче чувствовать вину, чем все остальные тяжёлые чувства.» 📌«Есть ли связь между виной, стыдом и развитием болезни, особенно тяжёлым? В чём, если такая связь есть, метапсихологическая связь? Вина по наблюдениям аналитиков, это чувство, которое появляется до болезни, но чаще всего после болезни. Человек заболел и, казалось бы, неожиданным образом чувствует себя виноватым. Вина исходит со стороны Сверх-Я, как мы знаем, а стыд из Идеала Я.» 📌«Соматизация появляется, когда психика либо затоплена, либо выведена временно из строя, как при коротком замыкании, либо дезорганизована.» 📌«Легитимизируя те чувства, которые естественным образом появляются в определённых ситуациях, мы проделываем работу по де-кульпабилизации (снижению чувства виновности).» 📌«Если человек живёт под эгидой идеала "Я", значит психический аппарат развился недостаточно.» 📌«Мы не трогаем защиты, не ломаем и не убираем их. Анализируем "Я" пациента, его потребности, что происходит с пациентом. Защиты сами за ненадобностью отпадут.» 📌 «Если пациент о чём-то / о ком-то не говорит, то не потому, что он некий злодей, который сопротивляется... а потому что он страдающий человек, которому очень сложно, очень больно, а может быть, даже жизненно небезопасно говорить о ком-то.» 📌«Вина неслучайно идёт рука об руку с всемогуществом. Если я виноват, значит, я много чего могу. Ребёнок с лёгкостью принимает на себя вину, потому что чувствовать себя беспомощным гораздо тяжелее, нежели виноватым. Из вины можно что-то сделать (исправить), а из беспомощности — ничего.» 📌«Нередко, когда вина очень быстро проникает в ребёнка, обнаруживается депрессивный климат в семье.» 📌«Бессознательная вина куда опаснее осознанной. Потому что бессознательная вина обязательно приведёт к тому, что мы сами создадим себе условия для наказания. Принять вину, прожить её, простить себя — это путь к исцелению.»

📌А. Ферро: Аналитик должен быть исследователем. Л. Николи: Если статус исследователя приобретается через по-гружение в неизвестность, возникает вопрос: что делать молодым аналитикам, и так находящимся в состоянии неопределенности, к которому после начала практики добавляется нарастающее чувство ответственности за ре-зультат? Не рискованно ли в такой ситуации делать интер-претации «на ощупь»? Не имея вашего опыта, аналитик может думать, что пара находится в «путешествии», а па-20 циент чувствовать себя перегруженным. А. Ферро: ...Не стоит драмати-зировать ошибочные интервенции или микроотыгрывания. Вспомните слова падре Кристофоро: «Чистому все чисто». Трудно непоправимо согрешить, если действуешь от чистого сердца. Мне известна всего пара случаев, когда терапия прерывалась из-за неверно подобранных слов. Самое главное чистота намерений. Если аналитик будет нечестен, извращен или безразличен, пациент быстро это поймет. Поймет, потому что способен чувствовать. По этой причине я не переживаю из-за технических ошибок. Представьте себе пейзаж вечернего Нью-Йорка неизвестного автора. Морозно, на оживленный город опускаются сумерки. Картина прекрасна, но в правом углу изъян: у дамы плохо прописана сумочка. Эта деталь повлияет на целостное восприятие картины? К тому же неверный мазок можно исправить. Мы слишком зацикливаемся на мелочах... Думаю, те, кто переживает из-за того, кто должен заговорить первым или как долго может длиться молчание в сессии, выглядят просто глупо. Как будто их интересует, кто будет доминировать в паре: «Здесь я устанавливаю правила!» Разве смысл в этом? А.Ферро, Л.Николи "Вдруг я скажу что-то не то? Современный психоанализ в вопросах и ответах"

📌МЫ ДАЁМ ТО, ЧЕМ ЯВЛЯЕМСЯ САМИ Своим детям мы можем дать только то, что есть у нас. «А что у нас есть? Ограниченный запас терпения, не слишком большая уверенность в себе и не особо высокая самооценка, которую мы выстроили за эти годы, не так уж много времени, жизнь, которая набрасывается на нас со всех сторон. Мы храним в себе образы наших родителей и память о том, как они относились к нам, и к этому добавляется наша вера в детей и тревога по поводу их взросления. Мы не можем дать им больше этого. Одна мама, узнавшая о том, что я пишу эту книгу, спросила с некоторой опаской: «А если у меня нет этой самой уверенности в себе, как я могу передать ее своим детям?» Ответ настолько же простой, насколько болезненный: вы не сможете дать детям что-то поистине подлинное и ценное, если сами этим не обладаете. Конечно, можно притворяться, но на притворстве далеко не уедешь. Бессознательно, в глубоких эмоциональных и межличностных взаимодействиях, которые происходят не на уровне сознания, передается базовое недоверие: ощущение, что мир слишком сложен, чтобы наш «малыш» мог с ним совладать. Цитата из книги Лука Николи "Искусство быть рядом: как пережить взросление подростка", 1 глава "Бессознательное и самооценка"

📌Вассилис Капсамбелис о напитывании нарциссизма. Из лекции тему «Пограничное функционирование» от 12.01.2026 г. "Вы не сможете напитать нарциссизм другого человека. Вы можете потратить время, разговаривая с пациентом и говорить, как он силен, талантлив, и вы можете тратить вашу доброту, вашу доброжелательность в том, что вы будете говорить хорошие вещи, но это будет то же самое, как лить воду в бездонный колодец, то есть, как поливать асфальт, ничто из него не прорастет. Ничто не прорастет, потому что нарциссизм — это не то, что формируется самостоятельно, нарциссизм формируется через объект. То, что не сработало в нарциссизме, когда человеку было 2−3 месяца, тогда это был не нарциссизм, это были отношения с объектом. А это означает, что терапевтические отношения в той степени, в которых эти отношения восполняют функцию надежности объекта. Почему мы определяем такой кадр, один и тот же день, час? Очень важно, чтобы пациент, несмотря ни на что, приходил, несмотря на проблемы с транспортом, погоды и так далее. Если только не произошло что-то ужасное, но важно, чтобы человек приходил, и вы будете его принимать. Вот это гораздо более важно для нарциссизма человека, чем всё, что мы ему говорим. Иногда мы говорим себе, мы говорим то-то и то-то ради нарциссизма. Не верьте в эти интервенции, в эти действия. Настоящая поддержка — это надежность объекта. И как только объект оказывается надежным, то мы можем наконец-то начать работать с тем, что приносит нам психическая жизнь человека."

📌В работе 1914 года "Введение в нарциссизм" Фрейд описал четыре сценария, по которым мы выбираем партнеров. И хотя теория старая, звучит она очень актуально, особенно если посмотреть на нее через призму чувства вины. Жаклин Шаффер выделяет четыре типа «нарциссического выбора», и каждый из них — это не совсем про любовь к другому, а про любовь к себе в другом. Особенно интересно здесь то, что везде красной нитью проходит тема вины — вины за поглощение, за уничтожение или за отделение. 1. Любить того, кем ты являешься. Здесь речь о слиянии. "Любовь моя, мы будем с тобой одним целым: Я" — Вуди Аллен. Но что стоит за этим единением? Фактически каннибализм. Субъект как бы присваивает объект, отрицая его отдельность. И тут возникает вопрос: не из этого ли корня растут такие патологии, как анорексия или булимия, где вина за «пожирание» превращается в аутоагрессию? 2. Любить того, кем ты когда-то был. Это история про Леонардо да Винчи, которую разобрал Фрейд. Если любовь к матери или первичному объекту нельзя развить естественным путем, психика консервирует ее. Человек как бы примеряет на себя образ того любимого ребенка, которым он был для матери, и ищет его в других. Это путь к гомосексуальности или, в тяжелых случаях, к влечениям, связанным с незрелостью объекта. 3. Любить то, кем ты хотел бы быть. Самый известный тип. Мы ищем в другом не его самого, а воплощение своего Я-идеала, фетиш. Мы наслаждаемся чужой грандиозностью как своей собственной, живем "по доверенности". Но у любой идеализации есть обратная сторона — ненависть. Как только объект не оправдывает ожиданий, включается вина за эту скрытую враждебность. 4. Любить того, кто был частью тебя. Это, пожалуй, самый болезненный пункт, и касается он в первую очередь материнства. Фрейд прямо писал об избытке родительской нежности, когда ребенок превращается в "эротическую игрушку" или замену фаллоса. Такая страсть отрицает право ребенка на собственную субъектность. Здесь вина двойная: мать может чувствовать себя пожираемой ребенком [вспомним идеи Мелани Кляйн о «нападении на грудь»], а выросший ребенок испытывает вину за то, что "испортил" мать, сделал ее старой и хрупкой. В итоге Жаклин Шаффер подводит к мысли: иногда чувство вины — это не наше собственное чувство. Это "долг", взятый у объекта, который любил нас слишком сильно, чтобы отпустить. И расплачиваемся мы за этот кредит порой всю жизнь. По мотивам статьи "Любовь и вина" Жаклин Шаффер из Журнала клинического и прикладного психоанализа. Том VI. № 1. 2025 г.

📌В психосоматическом подходе Пьера Марти есть удивительное понятие — "захват-всасывание". Это механизм, при котором человек, сталкиваясь с угрозой потери или разрыва связи, не переживает горе, а мгновенно "замещает" объект. Клинически это выглядит как размывание границ. Субъект населяет объект так же, как сам населен им. В одном из описаний пациентка, пережившая грубый разрыв, встречает нового мужчину, закрывает глаза и перестает различать, кто перед ней — новый партнер или бывший любовник. Слияние с новым «гостем» становится решением, игнорирующим работу горя. Для Марти и Ференци, концепция "аутопластической адаптации", это глубоко регрессивный, протопсихический механизм. Это защита от "катаклизмической" тревоги — страха быть разорванным или высушенным, архетип "великого иссушения вод", как метафора первичной сепарации. Когда же система дает сбой, например, в триангулярной ситуации, психика не выдерживает конфликта различий. Вместо психического кризиса возникает соматический — дерматоз, аутоиммунное заболевание. В терапии такой пациентки (аллергический тип личности) ключевым стало не интерпретация переноса в классическом смысле, а формулировка: "Тогда его выкорчевали из вас, он был в вашей коже". Эта фраза позволила перевести телесное страдание в ассоциативную сеть, связав слияние с материнским объектом и последующие разрывы. Важно помнить, что за кожными и аллергическими процессами часто стоит не просто иммунный сбой, а попытка "Я" сохранить гомеостаз через немедленное слияние со средой, когда психическая переработка невозможна. По мотивам главы "Аллергические объектные отношения" из книги Дианы Табакоф "Клиника возбуждения. Психосоматика и травматизм":

Сегодня я провела вебинар: "Горе и меланхолия в рассказе “Экспонат №”» Мы разобрали рассказ Бориса Васильева «Экспонат №» под психоаналитическим углом — опираясь на работу Зигмунда Фрейда «Горе и меланхолия» (1917). История Анны Федотовны, потерявшей сына на войне, оказалась не о светлой памяти, а о невозможности отпустить. О чём говорили (кратко): 📌"Мама стояла в распахнутых дверях, прижав кулаки ко рту. По щекам ее безостановочно текли слезы, а из-за плеч выглядывали скорбные лица соседок." Двери "распахнуты". Символически это означает, что граница между домом -внутренним пространством, где сын был, и внешним миром - войной, уходом, смертью, временно открыта. Мать стоит на пороге, но не переступает его. Она не провожает сына до военкомата, потому что "не может оставить работу". Это не только социальная деталь, но и психологическая: она остаётся в доме, застывая на границе. В дальнейшем она никогда не покинет эту комнату, порог которой навсегда переступил её сын. Распахнутые двери в первой сцене становятся образом навсегда открытой раны, которую нельзя закрыть Этот короткий фрагмент — не просто иллюстрация материнского горя, а матрица всей последующей душевной жизни Анны Федотовны. В нём уже заданы основные координаты: ⏺отсутствие проговаривания (зажатый рот); ⏺аффект, не находящий выхода (безостановочные слёзы → позже полное оцепенение); ⏺коллективное присвоение горя (соседки за плечами); ⏺фиксация на пороге (распахнутые двери, невозможность покинуть дом). Спустя десятилетия, когда пионеры украдут письма, она умрёт, потому что эти координаты разрушатся. Но в момент проводов они только складываются в ту психическую структуру, которая позволит ей выжить в войну — ценой пожизненного заточения в меланхолии. 📌Акт перечитывания писем и похоронки перед сном — это не просто :память". Это ритуал, замещающий работу горя. В нормальном горе либидо постепенно изымается из объекта через многократное возвращение к воспоминаниям, каждое из которых сопровождается аффектом и последующим ослаблением привязанности. Здесь же перечитывание не приводит к освобождению, а, наоборот, укрепляет связь. Фрейд описывает в "Горе и меланхолии", что при меланхолии объект интроецируется, становится частью Я. Письма выполняют функцию материального якоря этой интроекции. Каждый вечер Анна Федотовна "заряжает" связь, подтверждая, что сын всё ещё присутствует — хотя бы в виде текста.

📌НЕЖЕЛАННОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ: ИМЯ КАК ПРИГОВОР «Для понимания душевных и телесных травм Дианы мы должны обратиться к её раннему детству. Диана Фрэнсис Спенсер родилась в сердце британской аристократии. Но сердце это было ледяным. Первичная травма, зафиксированная в теле, — это разочарование отца в поле новорожденного. Родилась третья дочь вместо долгожданного наследника. Родители не скрывали разочарования. Позже Диана скажет: «Я должна была быть мальчиком. Я всегда это знала». Отдельного внимания заслуживает история о том, как Диане дали имя. Имя — это первый подарок и первая идентификация. Диана не должна была появиться. Родители даже не подготовили женского имени. Ее назвали Дианой только спустя неделю, в честь мифической богини-девственницы-охотницы. Похоже, уже в имени была заложена двойственность: она должна была охотиться - активная, мужская роль, и оставаться девственницей -контроль над женским началом. Она словно получила имяфункцию, а не имя-любовь. В семье она чувствовала себя «лишней».» Из моего доклада "Тело, которое взорвало витрину: Психосоматический случай Дианы Уэльской как борьба регалии и субъекта" на VII Конференция Ассоциации Специалистов Психоаналитической Психосоматики

📌В современной мире близкие отношения матери и дочери часто романтизируются как эталон семейной гармонии. Социальные сети пестрят слоганами вроде «Мама — мой главный друг» или «Мы с ней, как сестры», а всё свободное время мама и дочь, часто, проводят вместе. Также, не редко можно услышать о том, что откровенные разговоры мамы с дочкой считаются признаком особой доверительной связи. Но, за этой "идеальной" картинкой нередко скрывается дисфункциональный сценарий: размытие личных границ и эмоциональная зависимость, которая в психологии определяется как «платонический инцест» (термин К. Наури, 1999). В отличие от физического насилия, эта форма отношений проявляется в поглощении личности ребёнка желаниями, амбициями и нереализованными потребностями родителя. Проблема усугубляется в неполных семьях, где мать воспитывает дочь без партнёра — например, благодаря ЭКО или после развода. Отсутствие фигуры отца, способной создать баланс и здоровую дистанцию, повышает риск слияния идентичностей. В таких случаях дочь может стать «проектом» матери, её вторым «я», что препятствует формированию самостоятельной личности. Последствия таких отношений проявляются во взрослой жизни. Непрожитая сепарация, сложности с принятием собственной сексуальности, страх материнства или, напротив, гиперопека над детьми — всё это может быть отголоском детских паттернов. Подавленные конфликты, невыраженный гнев или привычка жертвовать своими потребностями ради сохранения иллюзорной близости с матерью нередко становятся источником тревог, депрессий и трудностей в построении здоровых отношений. По мотивам статьи "Ненависть в диаде «мать – дочь»" Е. С. Зелинской в Журнале клинического и прикладного психоанализа. Том IV. № 3. 2023 г.

📌Группа психоаналитиков обратила внимание на одно интересное различие между пациентами. Те, кто страдал от физических недугов, вели себя совсем не так, как невротики. Если невротического пациента попросить рассказать о двоюродной сестре, например, он легко выстраивал цепочку ассоциаций: вспоминал, чем она занимается, как это перекликается с его детством, и плавно переходил от фактов к чувствам и воспоминаниям. А вот у другой группы пациентов всё было иначе. Они описывали сестру только сухо: имя, возраст, родство. Их рассказ ограничивался сугубо фактуальной информацией, привязанной к настоящему. Они не могли — или не умели — перейти к эмоциям, фантазиям или личным смыслам. У таких людей, как выяснилось, возникали трудности с самоконтролем, с распознаванием и называнием собственных чувств, а их мышление было крайне конкретным, буквальным. Интересно, что спустя несколько лет, уже в шестидесятых в США, похожее открытие сделали другие специалисты, интересовавшиеся устройством психики, но не связанные напрямую с психоанализом. Именно в их среде и появился термин «алекситимия» — состояние, при котором человеку не хватает слов для выражения своих переживаний. Получается, что американские исследователи пришли к тому же выводу, что и их коллеги в Париже, только совершенно другим путем. То, что психоаналитики назвали оператуарным мышлением, — это как раз и есть то самое явление. Мышление описательное, привязанное к действиям и фактам, лишенное эмоциональной глубины. Работая с такими пациентами, специалисты заметили еще одну закономерность. Когда эти люди сталкивались с травмами или внутренними конфликтами, они не демонстрировали привычных психологических симптомов — тревоги или истерических проявлений. Вместо этого у них развивалась депрессия особого рода, которую назвали эссенциальной. Вот два ключевых понятия: оператуарное мышление и эссенциальная депрессия. В ситуации травмы человек, вместо того чтобы переживать эмоциональный кризис, словно бы защищается от собственных аффектов. Он внушает себе: «Всё в порядке, я всё контролирую». Но постепенно этот контроль начинает рушиться. Нарастает дезорганизация, человек теряет интерес к жизни, и в конце концов страдание прорывается через тело — возникают физические проявления. Так сложилась новая клиника — клиника психосоматических пациентов. И она потребовала от специалистов пересмотра привычных подходов. Классический психоаналитический формат, когда пациент несколько раз в неделю приходит на сеанс и лежит на кушетке, а терапевт сохраняет нейтральность, позволяя свободно ассоциировать, здесь оказался малоэффективным. Столкнувшись с особым складом мышления таких людей, склонных к соматизации, психоаналитики начали искать новые методы и разрабатывать понятия, которые помогли бы описать то, с чем они имеют дело. Одно из них - материнская функция терапевта. По материалам семинара Дианы Табакоф "Материнская функции в психосоматике