БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ В СЕТИ

📌Один из самых глубоких вкладов Биона, который Джузеппе Чивитарезе на семинаре "Заметки о теле в психоанализе" выносит на первый план, — это смещение фокуса с интерпретации как расшифровки скрытого содержания на становление психической функции. Мельтцер когда-то заметил, что у Фрейда не было полноценной теории аффекта — он рассматривал эмоцию как разрядку психической энергии. А Бион возвращает эмоцию в центр, и вместе с ней — тело, поскольку аффект всегда телесен. Что это значит с точки зрения практики? Мы переходим от модели «бессознательное нужно переводить в сознательное» к модели «нужно сделать бессознательной функцию, которая требовала сознательных усилий». Пример: когда мы учимся ездить на велосипеде, тело запоминает баланс. Мы перестаём думать о каждом движении — оно становится «второй натурой». Точно так же аналитический процесс направлен на то, чтобы новые способы эмоциональной регуляции стали интуитивными, телесными, а не интеллектуальными. Чивитарезе предлагает нам яркий инструмент: оценивать «эмоциональную погоду» аналитической пары. Это не метафора, а конкретная операция: аналитик постоянно сканирует поле на предмет базового предположения — движется ли пара в сторону L (любовь, связь, рост) или H (ненависть, регресс, разрушение)? Если погода «штормовая», задача аналитика — «детоксифицировать воздух», прояснить атмосферу, а не выносить гениальные интерпретации. Иногда достаточно простого присутствия и удержания тревоги. И здесь вступает в силу концепция негативной способности (по Китсу) — способность выдерживать неопределённость, не бросаться искать смысл, а позволить ему проявиться. Бион называл это «языком достижения» — когда слово бьёт с той же силой, что и действие. Пример: «Пациент рассказывает, как попал под ливень в Милане, его затопило, он не мог выехать. Аналитик может услышать это не как факт, а как сновидение поля: «мы» (аналитическая пара) испытываем трудности с переработкой эмоционального наводнения. Такой сдвиг от «я» к «мы» радикально меняет интенсивность работы — аналитик больше не сторонний наблюдатель, он вовлечён лично, его тело тоже откликается.» Нам, как психоаналитическим терапевтам нужно слушать не только содержание, но и ритм, паузы, повторы. Важно обращать внимание на опечатки, оговорки, «случайные» события — в них часто проговаривается то, что не может быть сказано прямо. Чивитарезе напоминает: "мы не обязаны объяснять всё пациенту вслух. Бо́льшая часть интерпретативной работы происходит в уме аналитика, а наружу выходит лишь сдержанное, человеческое присутствие, которое создаёт пространство для новой психической ткани."

📌Лука Николи: "В начале карьеры вообще сложно сидеть «без дела», да и на более поздних этапах хочется показать пациенту, что тебе есть что сказать. Просто сидеть и слушать может кто угодно..." Антонино Ферро: "Не кто угодно. Этому и посвящена одна из важнейших концепций Биона о негативных способностях аналитика. Он называл так способность оставаться в шизоидно-параноидной позиции без параноидной тревоги. Другими словами, пребывать в состоянии психической неопределенности без ощущения угрозы. Не закричать, когда на середине фильма в зале резко погаснет экран, не начать звонить в службу спасения, а подождать, пока оператор склеит пленку и фильм продолжится. А вдруг темная пауза окажется задумкой самого режиссера? Как это определить? Никак. Только ждать. Аналитикам нужно учиться созерцать. Наблюдать за тем, как происходящее обретает форму." Лука Николи и Антонино Ферро "Вдруг я скажу что-то не то?"

📌В рамках Парижской психосоматической школы, основанной психоаналитиком Пьером Марти, скудность репрезентаций связывается с дисфункцией предсознательной системы и клиническими проявлениями, при которых ментализация либо отсутствует, либо выражена слабо. Возбуждение начинается в теле и заканчивается в теле; оно разряжается в теле без психического опосредования из-за дефицита или несостоятельности психических защит и нарушения функционирования предсознательной системы. В результате слов становится недостаточно; словесные репрезентации формируются с трудом и в конечном итоге, как в случае с ипохондрией, заменяются «речью органов» согласно формулировке Фрейда (1915) или мышлением, сосредоточенными только на буквальном значении, без символических основ, на которых обычно строится язык. Таким образом, в этих случаях, как отмечал Фрейд, «язык слишком беден [для того, чтобы пациент мог выразить словами свои ощущения]», потому что «эти ощущения нечто уникальное и ранее неизвестное, и дать им исчерпывающее описание совершенно невозможно» (Freud and Breuer, 1893а, р. 136). Поэтому пациент «изо всех сил пытается найти способ выразить свои ощущения». Все это означает, что ипохондрия представляет собой первичную, элементарную символизацию, не имеющую адекватного доступа ко вторичной символизации (то есть к символической системе самого языка). Это также означает, что фрейдовские описания актуальных неврозов близки к некоторым современным клиническим наблюдениям, в частности, к теории, предложенной Парижской психосоматической школой, которая включает в себя предложенное Марти различение между неврозами с адекватной и неадекватной ментализацией. Подводя итог, можно сказать, что психоаналитическое понимание ипохондрии подчеркивало и до сих пор подчеркивает загадочную, соматопсихическую и сложную природу этого расстройства, которое нельзя охарактеризовать просто как страх болезни. Фрейд осознал это еще в начале своей работы. Критикуя современное ему понимание ипохондрии, он писал: «Я не могу считать определение ипохондрии, данное в какой-либо из рассматриваемых работ, верным, и, на мой взгляд, использование этого термина в данном контексте предопределено его устойчивой связью с симптомом «страха болезни». [Freud and Breuer, 1893b, p. 258] Из п. Ипохондрия и психоаналитическая психосоматика из статьи Г. Становилос "Ипохондрия. Обзор её места в психоаналитической теории", из сборника "Психоаналитическая психосоматика. Рабочие концепции психосоматики" том 2, Евро-латиноамериканская психосоматическая школа

📌Коллеги, на днях начала читать новую для себя книгу Томаса Огдена «Возвращая пациента к жизни», и начала я с главы «Как разговаривать со своими пациентами» — и снова поймала себя на том, что самые трудные вопросы в практике, чаще всего, лежат не в плоскости «что сказать», а в плоскости «как это сказать». Огден пишет об этом прямо: с годами он стал уделять больше внимания не тому, что он имеет в виду, а тому, как выражает свои мысли. И хотя эти аспекты неразделимы, в своей главе он делает акцент именно на втором. Делюсь тремя идеями, которые для меня стали главными после этой главы: 1. Огден напоминает нам слова Уильяма Джеймса об «абсолютной изоляции» сознаний: «Ни одна мысль даже не попадает в поле зрения другой мысли в чужом сознании». Мы никогда не узнаем, что переживает пациент, и слова неспособны передать его опыт. Но это не препятствие, которое нужно преодолеть, а пространство, в котором диалектика отделённости и близости рождает творчество. Если бы мы могли напрямую обмениваться переживаниями, у нас не было бы необходимости творчески представлять опыт другого. Именно отсутствие того, что мы хотим передать, открывает возможность для метафор, иронии, ритма, интонаций — всего того, что позволяет воссоздать прожитое в аналитических отношениях. Огден называет это «мечтанием о более полном существовании» — и это неотъемлемая часть анализа. 2. Огден приводит очень интересные примеры того, как перейти от объяснения к описанию. Когда пациентка приходит и говорит, что ей страшно, он не спрашивает «почему?» (что зовёт в логику вторичного процесса), а отвечает: «Конечно, так и есть». Это не успокоение и не интерпретация — это описание в действии, принятие её фантазии без попытки развеять её. Пациентка удивляется: «Я не уверена, что попала в нужный кабинет, но я останусь на некоторое время». Она остаётся в процессе, а не убегает в рационализации. Огден подчёркивает: «Простое описание, в отличие от выявления причин, отражает моё смирение перед лицом всего, что по-человечески понятно или непостижимо». Это помогает нам не занимать позицию всезнающего родителя, а оставаться в пространстве совместного переживания. 3.Огден вслед за Винникоттом и Шафером призывает нас с уважением относиться к «нежеланию» пациента меняться. Это не попытка убить анализ или саботировать аналитика. Это древний адаптивный паттерн, который в детстве помог пациенту сохранить рассудок и саму жизнь. Мы не должны интерпретировать его как враждебность — наоборот, это то, что заслуживает восхищения. И если мы, аналитики, начинаем обвинять родителей или присоединяемся к обвинениям пациента — мы упрощаем и обедняем его переживание. Огден приводит случай с пациентом, которого в детстве избивал отец. Только после большой работы тот смог признаться, что сам провоцировал отца — и это было его бессознательной попыткой создать иллюзию контроля над ужасом. Огден ответил ему: «Если вы это делали, это было лучшее, что вы могли сделать в тех обстоятельствах. Это спасло вам жизнь». Это не оправдание насилия, а принятие сложности психической реальности. И, наверное, главное - мы не можем и не должны «знать» пациента. Наша задача — не объяснять ему его бессознательное, а описывать то, что происходит между нами, оставляя место для его собственного творческого поиска. Мы заново изобретаем психоанализ для каждого пациента — и это не слабость, а суть нашей профессии.

📌Чтобы запустить настоящий психоаналитический процесс, мало просто договориться о встрече. Нам нужно создать то, что Жан-Люк Дане называет «аналитической ситуацией». Это не просто слова, это фундамент, который состоит из сеттинга, четких рамок и буквального, физического присутствия двоих в одном помещении. Мы с пациентом должны делить одно пространство. При этом одного лишь нахождения в кабинете мало. Критически важно наше умение слушать — то самое глубинное, свободно парящее внимание, которое мы годами тренируем в личном анализе и на практике. Если этот навык не отточен, если мы слушаем поверхностно, аналитический процесс даже не запустится.

📌Если мы работаем с невротическими пациентами, то центральное место здесь занимает невроз переноса — пациент разворачивает в отношениях с терапевтом свои бессознательные конфликты, и терапевт становится объектом этого трансфера. Это стандартная ситуация. Иначе обстоит дело при работе с не-невротическими пациентами, в частности с пограничными. Классический невроз переноса здесь не формируется. Вместо структурированного повторения прошлых конфликтов мы видим преобладание примитивных защит и несимволизированных аффектов, которые не организуются в устойчивую переносную динамику. В такой ситуации основным инструментом понимания становится не анализ переноса, а собственного контрпереноса. Именно контрпереносные реакции предоставляют материал для реконструкции психических процессов пациента. Мишель Неро прямо указывал на первенство контрпереносных реакций. Андре Грин подчеркивал, что в работе с пограничными случаями контрперенос занимает центральное положение. Дискурс пациента воздействует на психику терапевта особым образом, вызывая в ней определённые функциональные изменения. Психика терапевта начинает выполнять роль аппарата для приема, переработки и осмысления тех переживаний, с которыми психика пациента не справилась. Поэтому терапевт становится для пациента внешним психическим аппаратом. Эта функция аналогична той, которую выполняет достаточно хорошая мать: она контейнирует и модифицирует непереносимые аффекты младенца, делая их доступными для его психической переработки.

📌Из семинара "Пациент уходит" (часть 2) Л.И.Фусу и А.И. Коротецкой: 📌Опровержение мифа о "трёх завершающих сеансах" — завершение длится столько, сколько нужно процессу. "Я не пойму никак, откуда они взялись эти три завершающих сеанса. Нет нигде трёх завершающих сеансов. Есть завершение, которое должно длиться столько времени, сколько необходимо процессу" 📌У пациента есть право прийти через год после завершения анализа, и часто это бесплатный сеанс. "После завершения работы каждый пациент имеет право прийти к своему терапевту... выдерживаем хотя бы год... Обычно, такие сеансы проводят бесплатно".

📌В главе «Покидающие» из книги «Дочки-матери: третий лишний?» Эльячефф и Эйниш рассказывают историю Марии. Мать бросила её в восемь лет. Спустя двадцать лет Мария находит мать, пишет ей. В ответ приходит лишь фотография — без единого слова. «Мария подошла к окну, держа фотографию поближе к свету, и внимательно смотрела на нее, будто ожидая, что изображение станет более ясным». Эта деталь очень важна с клинической точки зрения. Часто дочери, ищущие биологических родителей, хотят получить только фотографию. Им больше ничего не нужно. Так происходит потому что фотография здесь выполняет функцию, близкую к переходному объекту. Она заполняет дыру. Даёт лицо тому, что годами существовало как пустота. Позволяет горевать — не по реальной матери, а по матери, которой никогда не было. Мать Марии, маргинальная и депрессивная, всё же отправила снимок. Каролин Эльячефф и Натали Эйниш называют это «интуицией хорошей матери» — минимальный акт признания: я была, ты от меня произошла. Дарение образа как возвращение права на происхождение. В терапии мы часто встречаем эту архаическую вину: «Мама ушла, потому что я плохая». Инфантильное всемогущество оборачивается своей мрачной изнанкой. И наша задача — не оправдывать и не демонизировать мать, а выдержать амбивалентность. Дать разрешение на горе по тому, чего не было.

📌В Австрии существует официально действующий проект под названием «Psychoanalyse im Park»/ «Психоанализ в парке». ​В Зальцбурге этот проект проходит каждое лето в июле и августе в двух красивейших зеленых зонах города — в Kurgarten (Кургартене, который примыкает к знаменитому саду Мирабель) и в Lehener Park (Лэхенер Парке). Фото были сделаны несколько дней назад как раз в парке Мирабель. Как это устроено технически? ​Проект задуман как максимально низкопороговый, чтобы снять с психоанализа налет элитарности, академической холодности и сделать его доступным «там, где течет жизнь». ​Сеттинг на траве: Каждую субботу с 14:00 до 16:00 в парке появляются несколько пар обычных деревянных раскладных стульев. Они стоят на зеленой траве под сенью старых лип и каштанов. ​Рядом выставляется простая школьная грифельная доска, на которой мелом написано приглашение: «любой прохожий может бесплатно, анонимно и без предварительной записи присесть на свободный стул напротив аналитика и просто начать говорить о том, что его волнует». ​ Пары стульев расставляются на газонах на таком расстоянии друг от друга, чтобы соблюдался важнейший принцип: «нас легко заметить, но нас невозможно услышать». Прохожие видят беседующих людей, но из-за шелеста листвы, городского шума и дистанции конфиденциальность сохраняется безупречно. ​Правила: Это не классическая терапия и не замена ей, а однократная сессия-ориентир или сессия эмоциональной разгрузки. Прохожему не нужно называть своего имени, терапевт не ведет записей. Этот проект пользуется огромным успехом. Люди, которые никогда в жизни не решились бы переступить порог психоаналитического кабинета из-за страха, стыда или сопротивления, в атмосфере залитого солнцем Зальцбурга делают этот шаг за секунду — просто присев на раскладной стул. Вот здесь можно прочитать чуть подробнее об этом https://psychoanalyse-im-park-salzburg.at/?hl=ru-RU

📌Сегодня я хочу поделиться с вами некоторыми мыслями по главе "Опыт и мышление в психоаналитической практике" из книги А.Грина "Играя вместе с Винникоттом". Здесь речь идёт об отношении между опытом и мышлением. Это не про технику, это про нашу позицию в каждой сессии. Мы часто ловим себя на мысли: "Я чувствую что-то важное, но не могу это сформулировать" или наоборот: "У меня есть отличная теория, но я никак не могу найти для неё подкрепление в практике". В своей практике мы сталкиваемся с парадоксом. Винникотт, великий клиницист, не был систематическим теоретиком. Он действовал, скорее, спонтанно, доверяя опыту. А Бион, напротив, пытался выстроить строгую теорию мышления. Но их объединяет вера в то, что мышление рождается из отсутствия, из негатива. Для себя я выписала несколько тезисов применительно к нашей ежедневной работе, чтобы чуть лучше в этом разобраться. 📌Когда мы работаем с пациентом, мы переживаем что-то здесь-и-сейчас. Это не просто повторение детской травмы. Называя это "актуализацией", мы обозначаем, что в кабинете разворачивается исторический процесс. В этом процессе смешивается то, что было, чего не было, и то, что могло бы быть. Вместо того чтобы искать забытое воспоминание, мы становимся свидетелями того, как пациент создает свою историю у нас на глазах. И наша задача — выдержать эту напряженность, не зная заранее, чем всё завершится. 📌Важный момент для начинающих терапевтов: научиться работать с отсутствием. Вспомните сновидение. Фрейд говорил о галлюцинаторном удовлетворении желания. Но чтобы оно появилось, должна быть негативная галлюцинация — предварительное переживание отсутствия груди. В терапии пациент часто приносит не содержание, а пустоту. И наша интерпретация часто является не добавлением нового знания, а обозначением того, чего не хватало, того "блуждающего элемента разума", который наконец обрел своё место. Хорошая интерпретация — это когда мы не рассказываем пациенту новое, а замечаем, что чего-то не было, и теперь это появилось. 📌Фрейд в работе "Отрицание" дал нам важный инструмент. Он писал, что символ отрицания позволяет мышлению освободиться от вытеснения и обогатиться содержанием. Обратите внимание: мышление начинается с "Нет". Мы сначала оцениваем объект как "хороший" или "плохой" - суждение присвоения. И только потом решаем, существует ли он - суждение о существовании. Для нас это означает то, что, когда пациент говорит "Это не про меня" или "Я не злюсь", он уже мыслит, он уже имеет дело с репрезентацией. Наша задача — не спорить с этим "нет", а исследовать его структуру. Что скрывается за этим отрицанием? Как устроено это пространство между словом и вещью? 📌 В работе с тяжелыми пациентами мы сталкиваемся с нападками на саму возможность мышления. Но если мы посмотрим на это через призму негатива то увидим, что иногда деструктивность пациента — это бессознательный посыл: "То, что я должен скрывать, связано с тем, что скрыто другим".

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 Мой канал в МАХ стал публичным и теперь в нём есть комментарии. Присоединяйтесь, если вам удобнее читать мои посты там. https://max.ru/channel_FreudianThreads

📌В книге "100 слов влечений, направленных на объект" в части ЛЮБОВНИК/ЛЮБОВНИЦА описано как менялся смысл слов «любовник» и «любовница» на протяжении веков. Раньше, в классической литературе, любовниками называли пару, которая только обещает друг другу пожениться. Их чувства были возвышенными и целомудренными, а само ожидание свадьбы считалось мукой. Иронично, но когда этот брак наконец свершался, для их прежних отношений это звучало как погребальный звон — желание умирает, как только его удовлетворяют. Начиная с 17-го века всё перевернулось. Теперь «любовник» и «любовница» — это те, кто тайно встречается на стороне, вне законного брака. Их игра строится на запрете, украденных моментах и постоянном чувстве опасности. Если раньше было достаточно двоих, чтобы считаться влюбленными, то теперь в этих отношениях всегда есть третий лишний — обманутый муж или жена, которые даже не догадываются о происходящем. Жак Андре подмечает один любопытный нюанс: слово «любовница» происходит от латинского «хозяйка». Если она не командует в доме, то уж точно командует в постели. Она здесь хозяйка желания. Здесь может быть даже место для игр с доминированием. Но за этой кажущейся властью скрывается горькая правда: когда женщина внезапно осознает, что она всего лишь «вторая», её статус перестает казаться привилегией и превращается в унижение. И тогда она вполне может найти утешение с другим, превратив своего же любовника в обманутого мужа. Вот такая получается ирония судьбы.

📌"Существует много разных добровольных галерщиков, поведение которых вызывает жгучий интерес: марафонцы, танцоры или спортсмены, практикующие интенсивные тренировки. Цель совершить подвиг часто маскирует иные, более скрытые цели, которые достигаются посредством повторяющегося напряжения тела и чувств, и через это напряжение они возвращаются к спокойствию, как и в других случаях применения самоуспокоительных приемов." "Жан Курню описал пациентов, клиническая картина которых состоит из двух частей, – одна из них совершенно пустая, а другая переполненная; их жизнь определяется «мало огорченной матерью», если мы прибегнем к его выражению, матерью, неспособной проделывать работу горя, вся психическая жизнь которой сконцентрирована вокруг неудавшейся работы горя. Пациент бессознательно заимствует у нее чувство вины, следовательно, неоплаканный мертвец, о котором никто ничего не желает знать, бродит вокруг него." Жерар Швек "Добровольные галерщики. Очерки о процессах самоуспокоения"

📌Довольно часто на супервизиях и в кулуарах мы можем услышать от коллег: "Пациент меня идеализирует, процесс идет хорошо". Но аналитическая работа начинается по-настоящему не с любви, а с появления недовольства. Опираясь на статью Луиса Родригеса де ла Сьерра Эскобара "Негативный перенос" из сборника "Уроки психоанализа на Чистых Прудах", хочу с вами поделиться размышлениями о негативном переносе. Фрейд не сразу пришел к тому, что перенос — это двигатель анализа. Изначально он воспринимался как сопротивление. И действительно, когда пациент смещает на нас чувства, адресованные фигурам прошлого, он не просто вспоминает — он отыгрывает, относится к нам так, будто мы и есть тот самый отвергающий отец или холодная мать. Ключевой момент, о котором нельзя забывать: негативный перенос — это не обязательно должна быть открытая агрессия. Часто он прячется под маской идеализации. Чем сильнее пациент уверяет нас в нашем совершенстве, тем глубже может находиться страх перед разочарованием и подавленная ярость на "плохой" внутренний объект. В статье точно подмечено, что внезапная враждебность нередко является защитой от позитивных чувств. Особенно ярко это видно у пациентов, которые отчаянно борются с зависимостью. Признать, что аналитик важен — невыносимо. Гораздо безопаснее его обесценить. Это тот самый случай, когда "я вас ненавижу" на самом деле звучит: "Пожалуйста, не подведите меня, как это делали другие". Также важно помнить различение, предложенное Фрейдом в поздних работах: не всё негативное — перенос. Существуют реальные, зрелые отношения, и иногда злость пациента на нас может быть вполне реалистичной реакцией на нашу ошибку или недочёт в сеттинге. Списывать всё на искажение пациента — это высокомерие, а не анализ. Но самая сложная история — это пограничные и психотические уровни. Там, где ненависть маскируется под эротизированную любовь, а деструктивность затапливает рамки. Эротический перенос здесь — это не про близость, а про насильственное вторжение, про требование репарации. Пациент словно заставляет нас проглотить его отчаяние, пережить тот ужас, который он не мог символизировать в детстве. Мы ощущаем в контрпереносе эту безысходность — и это становится нашим главным диагностическим инструментом, как писал Винникотт в "Ненависти в контрпереносе". Если анализ зашел в тупик, если в кабинете царит вежливая скука или, наоборот, садомазохистическое перетягивание каната — ищите скрытый негативный перенос. Амбивалентность всегда рядом. Там, где есть любовь, всегда спрятана и тень желания мести за нарциссическую рану. Умение выдерживать ненависть пациента, не разрушаясь и не мстя в ответ, называя вещи своими именами, и есть наша работа. По материалам статьи Луиса Родригеса де ла Сьерра Эскобара "Негативный перенос" из сборника "Уроки психоанализа на Чистых Прудах"

📌Любое отношение матери и ребёнка держится на двух разных иерархиях, которые всё время путаются. Первая — бытовая, возрастная (конъюнктурная). Младенец без мамы не выживет, это чистая физика. Мама без младенца — вполне. Но спустя много лет роли могут незаметно поменяться, и теперь уже постаревшая мать зависит от дочери, как та когда-то зависела от неё. Это конъюнктура, она подвижна. Но есть и вторая иерархия, структурная. И вот она — неизменна. Мама пришла в этот мир и в этот род раньше. Она всегда будет на ступень выше просто по факту рождения. Это право первенства, которое не обсуждается. Оно же даёт родителям власть решать за детей, пока те не выросли, и оно же в идеале обязывает защищать их и передавать наследство — не только материальное, но и ценностное. Но, самое болезненное здесь  то, что мать по отношению к дочери — это превосходство в квадрате. Дочь не просто младше по генеалогии (структура), она ещё и тотально зависела в детстве (конъюнктура). И эту "разницу в значимости" девочка считывает очень рано. Она видит, что мама — всё, а она сама — пока будто бы ничто без неё. Когда мать обращает эту двойную власть не на поддержку, а на подавление, развитие детской психики не тормозится — оно блокируется. Девочка не учится опираться на себя, потому что любое её «я хочу» или «я не согласна» натыкается на стену материнского «я тебя породил». Это не про заботу, это про власть, которая душит. Терапевт в этом случае помогает распутать тот самый узел: где заканчивается уважение к структурному первенству матери и начинается право на собственную жизнь. Признать, что мама навсегда останется мамой, — не значит согласиться вечно быть ребёнком, у которого нет права голоса. Взросление здесь лежит через боль отделения и горевание о том, что идеальной защиты не было. И это не предательство. Это взросление  и отделение. По мотивам главы "Материнское превосходство" из книги Каролин Эльячефф и Натали Эйниш "ДОЧКИ-МАТЕРИ. 3 ЛИШНИЙ?"

📌"Если пациент начинает пропускать сессии, значит, что-то идет не так с пациентом или анализом. Когда удается делать живой, увлекательный психоанализ, пациент приезжает за десять минут до начала встречи, потому что хочет скорее начать. Анализ это приятно, вот о чем не говорится ни слова. Все твердят о боли и страданиях пациента и аналитика. Это всеобщее воспевание боли давно превратилось в тренд, поэтому стоит приветствовать любой позитив хотя бы для разнообразия. Поймите, я говорю не том, что нужно испытывать радость в момент смерти близкого родственника, а о том, что даже самое сильное эмоциональное переживание способно со временем трансформироваться в нечто мыслимое. Способность преобразовывать тревогу, а если точнее сказать сырое чувственное восприятие, в нарратив может вести к появлению драматичнейших историй - таких как «Познание боли» Карло Эмилио Гадды, но это лучше, чем разрушенный мозг. Удовольствие от анализа появляется в момент овладения навыком трансформировать дезориентированные, дезорганизованные, фрагментированные состояния психики в нарративы. Нам всем предстоит пережить «познание боли», но даже в самые трудные времена анализ должен напоминать игру или чтение сказки «Тысяча и одна ночь». Это самое главное! Понятно, что без боли нет роста, но у меня аллергия на ее возвеличивание." А.Ферро, Л.Николи "Вдруг я скажу что-то не то?"

📌Скука пациента в психоанализе рассматривается как признак того, что он бессознательно избегает контакта со своими глубокими желаниями и фантазиями. Вместо того, чтобы осознавать свои истинные импульсы, человек испытывает смутное и беспредметное напряжение, которое и воспринимается как скука. Когда терапия проходит эффективно, пациент активно исследует свой внутренний мир. Поэтому скука, какими бы ни были её скрытые причины, является защитным механизмом, блокирующим доступ к фантазиям. Кроме того, скука может возникать и у самого терапевта. Это может говорить о двух вещах: либо его собственные фантазии и реакции на пациента заблокированы (так называемый контрперенос), либо он бессознательно чувствует сопротивление пациента, хотя еще не осознал этого явно. Это бессознательное восприятие и проявляется как чувство недовольства, беспокойства или скуки. По мотивам статьи из книги "Техника  и практика психоанализа" Ральфа Р. Гринсона

📌Клод Смаджа увидел единую нить, связующую, казалось бы, разные языки: саморазрушение у Фрейда, прогрессирующую дезорганизацию у Пьера Марти и дезобъектализацию у Андре Грина. По своей сути, дезобъектализация — это клиническое лицо влечения к смерти, его молчаливая работа, направленная на возвращение психического аппарата к состоянию неорганического покоя. Это процесс тихого стирания психической ткани, когда все сложное и дифференцированное опускается до гомогенного соматического уровня. Мы можем описать этот процесс как негативный нарциссизм — это не влечение к объекту, а влечение к нулю, к абсолютному небытию, где Я словно растворяется. Его орудие — дезобъектализирующая функция. Она атакует не конкретные объекты любви или ненависти, а саму способность психики к установлению связей, к инвестированию. Это радикальная защита, конечный способ избежать боли утраты объекта через аннулирование самой потребности в нем, через достижение состояния, где Я исчезает как страдающий субъект. Если позитивный нарциссизм — это эрос, обращенный на себя, свет любви к жизни, то его мрачный двойник, негативный нарциссизм, проявляется клинически как оцепенение, психическая пустота, белое небытие. Здесь мы находим ключ к пониманию сущностной депрессии и оператуарной жизни, описанной Мишелем Фэном, — жизни, лишенной либидинальной окраски. Эта дезобъектализирующая функция, гасящая влечения и влекущая к абсолютному покою - это прямое и непосредственное порождение влечения к смерти. Она эхом отзывается в наблюдениях психосоматиков о самоуспокаивающих процедурах и требовании возврата к покою — механизмах, действующих по ту сторону принципа удовольствия. Жак Пресс делает следующий шаг, сближая дезобъектализацию с самим механизмом вытеснения, действующим при психосоматическом процессе. Здесь вытеснение не связывает, а порождает сырое, несвязанное возбуждение; интерес к объекту угасает, способность к формированию связей ослабевает, и само либидо подвергается качественной деградации, как бы развоплощаясь. Интересно, что Пьер Марти, описывая соматизацию как прогрессирующую дезорганизацию с угасанием психических функций и регрессивной перестройкой на органическом уровне, избегает прямой метапсихологии влечения к смерти. Он делает акцент на остановке работы инстинктов жизни, на негативе, на том, что психическая работа просто прекращается. Но финальная клиническая картина — тот же самый ландшафт разорения, что и при дезобъектализации. Как подчеркивают Марилия Айзенштейн и Клод Смаджа, становится очевидным, что в основе актуального невроза лежит травма, а внутренняя деструктивность использует механизмы, которые не просто блокируют, а активно разрывают психическую ткань, лишая ее той энергии связывания, которую несет в себе Эрос. И в этом пункте все эти авторы солидарны с Андре Грином: для того чтобы осмыслить это разрушение самого мыслительного процесса при оператуарных состояниях и тяжелых поведенческих расстройствах, единственной адекватной моделью остается концепция влечения к смерти, которую Фрейд с таким мужеством ввел в 1920 году. Это не метафора, а клиническая реальность, с которой мы сталкиваемся в контрпереносе как с глухой, не поддающейся символизации пустотой. По мотивам статьи "Между Андре Грином и Пьером Марти, психосоматика" п. "Саморазрушение, дезорганизация, дезобъектализация." Из сборника 2 "Уроки психоанализа на Чистых Прудах"

📌Поль Дени в своей единственной книге, которая была переведена на русский язык "Контр-перенос в кадре и отклонениях" в главе "Ординарная этика психоанализа" напоминает нам слова Горацио Этчегойена: этика для аналитика — не внешний моральный призыв, не что-то вроде «будь хорошим человеком». Это часть самого метода, встроенная в практику. Когда из аналитической работы исчезают уважение, равенство или стремление к истине — исчезает и сам анализ. Не в переносном смысле, а буквально. Нарушение базовых этических установок здесь оборачивается технической ошибкой. Потому что рамка — она и есть инструмент. При этом, как напоминает Этчегойен, наша аналитическая этика вырастает из обычной человеческой морали. Те же десять библейских заповедей — не продукт психоанализа, но именно на них он во многом стоит. Трудно представить аналитика-вора или убийцу. Но куда легче представить, например, нарушение границ, сексуализированный перенос, который не был вовремя замечен. В обычной жизни измена давно не считается преступлением. В аналитическом пространстве — это разрушение всего процесса, даже если внешне всё выглядит «по согласию». Мне кажется важным, что наша этика всегда в двойной перспективе. С одной стороны — пациент и всё, что нужно для его возможности говорить, проживать, меняться. С другой — мы, аналитики/терапевты, вписанные в общество с его законами и нормами. Игнорировать любой из этих полюсов — значит терять саму суть работы.

📌В начале лета завершился годовой курс Вассилиса Капсамбелиса "Техника и практика психоаналитической психотерапии при работе с пациентами разного уровня психического функционирования" в ВШЭ. Поделюсь с вами некоторыми мыслями: Трудности невротических пациентов связаны с сексуальностью, фобиями, сложностями выдерживать испытания, неудовлетворенностью своей жизнью. Перенос у них будет проявляться в виде сопротивления и защиты от интенсивных чувств.  У не-невротических пациентов, то их перенос хаотичен и проявляется, в основном, в отреагировании. Они будут постоянно опаздывать или задерживаться в кабинете, пропускать сеансы, забывать оплатить их. "Отреагирование может проявиться не только во время сеанса, но и в обычной жизни пациента. Например, когда он внезапно подает на развод со своей женой или увольняется с работы. На первый взгляд, это изменения во внешней реальности пациента, но на самом деле они напрямую связаны с переносом. И с таким переносом очень сложно работать". Когда мы слушаем пациента, наша задача — услышать внутренний конфликт, то самое противоречие, которое привело его к нам. Бессознательный материал, вытесненный и забытый, ищет выход — и находит его в речи, в оговорках, в самом строе повествования. Речь, кроме того, запускает перенос: она всегда кому-то адресована. Аналитическое слушание нацелено на то, чтобы понять — кому именно сейчас и здесь, в переносе, адресовано это послание, какой внутренний объект из прошлого оживает в кабинете. Работа не заканчивается интерпретацией. Аналитик что-то говорит, предлагает связь, а затем замолкает. И вот это молчание аналитика — не пустота, а пространство, в котором психика пациента может проделать свою работу: соединить разрозненные фрагменты, которые мы затронули, и найти внутри себя место для нового переживания, для опыта, которого раньше не было. В. Капсамбелис: "У разных людей одни и те же психические функции проявляются по-разному. Жестко фиксированных границ нормы не существует."