БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ В СЕТИ

📌Коллеги, хочу поделиться с вами некоторыми мыслями из книги Томаса Огдена "Возвращая пациента к жизни". Это фрагмент из главы "Аналитик, который не способен пережить разрушение". Томас Огден поднимает тему, о которой в профессиональном кругу говорить порой стыдно и страшно: что делать, когда мы, как терапевты, оказываемся на грани уничтожения в работе. Что делать, когда пациент нападает, разрушает, а мы с этим не справляемся. Винникотт писал, что без переживания "максимальной разрушительности" пациент никогда не сможет поместить аналитика за пределы своего внутреннего мира. Чтобы встреча состоялась, мы должны выжить под ударом. Но что, если мы чувствуем, что не выживаем? Огден консультирует коллег, оказавшихся в такой тяжелой ситуации переноса. И его наблюдения отрезвляют: неспособность аналитика выдержать разрушение почти всегда отражается на теле. Сильные головные боли, дерматиты, хроническая бессонница — это не метафоры, а реальные маркеры того, что процесс становится токсичным для обоих. Огден говорит о том, что очень важно различать нашу фантазию о всемогуществе и реальность. Если у пациента есть "образный револьвер" — способность уничтожить нас не только психически, но и физически (или довести до соматического коллапса), — работа не может быть выполнена. В таких случаях, как бы ни было больно нашему нарциссизму, мы обязаны признать: я не способен вести продуктивную аналитическую работу с этим конкретным пациентом. Это не про то, что пациент неанализабелен. Это наша профессиональная зрелость — вовремя заметить, что анализ стал разрушительным, и не мстить пациенту за свою боль, а суметь отпустить и завершить анализ. Часто за желанием, "выдержать любой ценой" стоит наш собственный стыд и страх оказаться некомпетентным в глазах сообщества. Но настоящая ответственность, как пишет Огден, — это уметь распознать предел своих возможностей.

"Я огорчен опытом консультирования аналитика, решившего прекратить анализ и все же нанесшего пациенту ответный удар, реагируя на то, что казалось ему попыткой его разрушить. Но мне также тревожно работать с аналитиком, который не в состоянии признать свою неспособность пережить разрушение, а также свое явное и скрытое желание отомстить. Я пришел к выводу, что одна из важнейших обязанностей психоаналитика по отношению к своему пациенту заключается в том, чтобы уметь распознать, когда психоанализ становится разрушительным для пациента, и прекратить его, будучи не в состоянии исправить ситуацию".

В таких ситуациях необходимы еженедельные супервизии и новый анализ.

📌Цитаты из книги "Путешествие к подлинному Я. Практика психоанализа" А.В. Россохина 📌«...настоящий психоанализ одновременно конечный и бесконечный процесс... С одной стороны, какой бы тяжелой ни была психопатология пациента, анализ непременно должен иметь не только начало, но и завершение». 📌«...самым важным его результатом становится не столько исчезновение симптомов и проблем... сколько возникновение у него своего собственного внутреннего психоаналитического Я, которое... будет способно уже самостоятельно встречаться с новыми внутренними и внешними вызовами и прорабатывать их психоаналитически». 📌«Между аналитиком и пациентом действительно возникает зависимость, которая в психоанализе называется переносом. Именно благодаря ей пациент бессознательно разыгрывает на психоаналитической сцене свои неразрешенные детские конфликты...» 📌«По сути, он (пациент) должен „вырасти“ из этой зависимости, отделиться, подобно тому как подросток сепарируется от родителей». 📌Ответ на критику (на примере Эллиса) Андрей Владимирович парирует упреки в культивировании несамостоятельности, утверждая, что истинная независимость рождается только через глубокую проработку зависимости, а не через её игнорирование. Поверхностные методы не дают структурных изменений. «Все разговоры в других видах психотерапии о „самостоятельном мышлении“ пациентов ничего не стоят, так как в них у пациента не формируется новое Я, на которое он сможет сам опереться в будущем». 📌«Если пациент не желает отделяться и завершать терапию... это может говорить о непрофессионализме аналитика, чья задача — грамотно и бережно помочь пациенту провести работу сепарации... В этом смысле сохраняющаяся после окончания терапии сильная привязанность к терапевту может означать неэффективность прошедшего психоанализа».

📌Некоторые, ключевые, на мой взгляд цитаты, из статьи Филиппа Жежера "Нарушение кадра и соматизация". Перевод Екатерины Юсуповой - Селивановой: 📌«В работе с депрессией нет ничего важнее выживания аналитика. Аналитик выживает, даже если он уязвим и может позволить достать себя, не прибегая в ответ к репрессиям или к отстранению/уходу». 📌«Холдинг не исключает интерпретации, но сопровождает ее. Точная и поступившая в нужное время интерпретация дает пациенту ощущение физической поддержки». 📌«Диссоциированный пациент не может пережить конфронтацию или присвоить себе сексуальное или агрессивное влечение не прикрывая свое "я" холдингом аналитика». 📌«Если либидинальное или агрессивное влечение, начиная от своего телесного источника, не могут достичь объекта, эти влечения остаются в организме, где они могут деградировать до соматизации». 📌«В некоторых тяжелых заболеваниях, возникающих во время анализа, Винникотт не колеблясь видит проявление абсолютной потребности пациента умереть… Он сказал ей, что, убивая себя, она обеспечивает себе контроль над уничтожением, угроза которого содержалась в зависимости пациентки от отношений с аналитиком». 📌«Интерпретация, которая пытается стимулировать интеллектуальную деятельность, может усугубить диссоциацию между психикой и сомой. Возникает риск, что аналитик будет вести себя как мать, использующая интеллект ребенка, чтобы изгнать его из зависимости, необходимой ему для его интеграции». 📌«Наличие ложного self трудно обнаружить, потому что пациент, подчиняясь желанию аналитика, имеет тенденцию приносить материал для ожидаемых интерпретаций. Фрейд, в 1923 году, уже говорил о подчинении пациента желанию аналитика в "угодливых сновидениях"». 📌«Краткая, неожиданная интерпретация, выходящая за рамки пространства потенциального развития, может нарушить защитные структуры характера, вторгнуться в предсознание и спровоцировать "реактивный опыт"… Посягательство на центральное ядро Я, по Винникотту, является причиной психоза». 📌«"Непригодные к использованию объекты провоцируют нарциссическое соблазнение, которое заставляет субъекта самостоятельно служить нарциссизму объекта" (R. Roussillon, 1995)». 📌«Нетравматические интерпретации появятся как объекты, найденные-созданные самим пациентом. "Контейнер может быть приемлемым только в том случае, если он полностью адаптируется к содержимому пациента, как если бы он был его собственным" (A. Green, 1990)».

⚡️⚡️⚡️ Коллеги, есть 2 места в группе. 📌Набор в супервизионную онлайн группу А.М. Чичиной для специалистов, которые начинают работу в психоаналитическом методе (Французская школа ПА, не Лакан) Четверг (10:00-11:30 по Мск) с сентября 2026 г. до конца июня 2027г.   Супервизия (клинический разбор) случаев пациентов происходит в закрытой группе в психоаналитическом методе (школа французского психоанализа). Будем учиться; 1. Технике работы 2. Работать с переносом и контрпереносом 3. Выбирать технику работы с пациентом в зависимости от его психического функционирования 4. Формулировать интервенции, чтобы не дезорганизовать пациентов на психическом и соматическом уровнях. 5. Слышать и слушать пациентов правильно Продолжительность работы группы - 1 год. Количества участников в группе 7 человек (осталось 2 места)   Супервизии проходят в онлайн формате, Стоимость участия в группе - 2500 руб., пропуски оплачиваются. О своей заинтересованности пишите, пожалуйста, мне в личные сообщения в Telegram.

📌Если пациент в конце сессии рассказывает что-то страшное, тяжелое, трагическое но время сессии закончилось, мы можем сказать: "Время, которое у нас было, закончено." Это позволяет избежать соблазнения- чем мне хуже, тем меня больше любят. Это показывает пациенту следующее - несмотря на то, что он говорит, мы всё равно останемся в рамках времени. Более того, таким образом, не говоря о травме, о чём-то страшном "от и до" за один раз, мы делим как будто её на части (на других сессиях далее, пациент будет когда-то к этому возвращаться), тем самым, напряжения будет с каждым рассказом меньше и меньше. По следам разбора клинического случая у Д.Рибаса

📌С точки зрения Винникотта, истинное здоровье — это, прежде всего, переживание полноты жизни: чувство живости и реальности, непрерывности своего существования и прочной связи с собственным телом. В современной психотерапевтической практике всё чаще встречаются пациенты с жалобами на потерю чувства реальности («мир кажется ненастоящим, как в кино») и отчуждение от собственного тела («я не узнаю себя в зеркале», «как будто наблюдаю за жизнью со стороны»). Их также могут мучить повторяющиеся кошмары о падении, эпизоды дезориентации и состояния полной отрешенности. Работая с такими случаями, мы наблюдаем глубокие нарушения самоощущения, которые часто сочетаются с эмоциональной бедностью и неспособностью распознавать свои чувства. Всё это закономерно подрывает самоуважение пациента. Важно отметить, что успешная терапия приводит к восстановлению этих функций: возвращается яркость переживаний, аффективный отклик и, что главное, — желание жить и чувство полноты бытия. По мотивам 4 гл. из книги Карлоса Немировского "Винникотт и Кохут. Новые перспективы в психоанализе, психотерапии и психиатрии"

📌Когда родители забывают, что сами когда-то были детьми, они теряют ключ к пониманию своего ребёнка. Между ними вырастает стена, и взрослые, не зная, как наладить контакт, часто выбирают одну из трёх разрушительных тактик: игнорирование, попытки заставить ребёнка повзрослеть раньше времени или агрессию. А, с детской стороны эта стена ощущается как горькое чувство несправедливости, собственной «невидимости» и глубочайшего, всепоглощающего одиночества.

📌Когда устанавливается оператуарное мышление: 📌тревога более не ощущается; 📌чувство пустоты не переживается; 📌фрагментация мыслей и репрезентаций уступает место прямолинейности речи и мышления, которое становится полностью конформным. Такое «белое» мышление сопровождается сверхценностью, которая навязывается опустошенному Я пациента. 📌со стороны внутреннего мира – слепота по отношению  к своему бессознательному,  от мира собственных репрезентаций отныне его отделяет стена. 📌со стороны внешней реальности – форма ипохондрического восприятия реального. Реальность у оператуарного пациента непомерно преувеличена и навязывается ему во всей полноте её сенсорности. Типичный стиль отношений оператуарных пациентов – это их постоянный поиск рецептов. В психоанализе  у них обязательно возникает вопрос: «как мне быть?», «что делать?». Клод Смаджа "Оператуарная жизнь". ⚡️С оператуарным пациентом нужно работать «в обход»: не анализировать глубокие конфликты, а наращивать психическую ткань. Работа долгая, кропотливая и требующая от терапевта большой толерантности к неопределенности и скуке.

📌Коллеги, делюсь с вами очень важными словами Антонино Ферро: "Метафора [так же, как и любая интервенция] должна быть связана с ситуацией в кабинете. Она должна рождаться в самой сессии, быть актуальной и желательно не повторяться. Когда одно и то же говорится по три раза, стены и те стонут."

📌В июне я слушала очень интересную лекцию Эвелин Шове. Она говорила о травматизме и мазохизме. Некоторыми моментами делюсь с вами. 1. Нам важно не только слушать пациента, чтобы улавливать смыслы, нам важно слушать и понимать то как именно он это говорит. Темп речь — это способ обозначения того, что Эвелин Шове называет "затронутое аффектом время". Это маркер аффекта, находящегося в процессе переживания, или наоборот, как указание на аффект, который не может быть воспринят. Нам нужно слушать не только содержание, но и ритм. Застывание, ускорение, монотонность — это карта бессознательного. Иногда тишина говорит больше, чем слова. 2. Причитание — это проградиентный процесс трансформации жалобы, которая из жалобы превращается в причитание. Этот процесс конденсирует в себе повторение и обращённость к слушателю и делает возможным разделение аффектов и слов. Шове говорит:  не спешите «лечить» жалобу,  дайте ей место. Она может быть не сопротивлением, а попыткой разделить боль и связать влечения. Услышьте в ней не нытьё, а «жалобную песню». 3. Самым неожиданным в этой лекции для меня стало следующее: «Я уделяю важное значение экономической функции мазохизма для того, чтобы меланхолия не декомпенсировалась... Мазохизм-хранитель жизни уже сыграл свою роль, и в данном случае мы уже избежали смертоносного измерения меланхолии». Эвелин Шове говорит: мазохизм — это не всегда перверсия. Это часто единственная опора, которая удерживает пациента от провала в пустоту. Прежде чем разрушать симптом, спросите себя: «А что держится на нём?». 4. «Аналитик в позиции ожидания находится в мазохистской позиции. Если бы он был не способен на это инвестирование ожиданий и молчания, то он не был бы там». Здесь речь идёт о том, что наша пассивность — это не слабость, а инструмент. Мы выдерживаем неизвестность, скуку, повторения. Это и есть тот самый здоровый мазохизм, который позволяет пациенту найти свой голос и переписать свою историю. Завершила лекцию Эвелен Шове такими словами: «Наше слушание — это не техника. Это организация мира для пациента. Как говорил отец одного из пациентов Шове: «Песня скрипки — это не просто музыка, а организация мира». Наша тишина, наш ритм и наша способность ждать — тоже музыка.»

📌Сегодня я хочу поговорить о чувстве, которое мы часто испытываем в кабинете с соматическими пациентами, но редко говорим о нем вслух. Это скука и раздражение. В классическом психоанализе мы ждем ассоциаций, ждем переноса, ждем, когда бессознательное заговорит. Но когда перед нами пациент с оператуарным мышлением, например, с тяжелым ректоколитом, как в случае «Человека из Бирмы» у М. Айзенштейн, мы сталкиваемся с зияющей пустотой. Материал «сухой». Пациент говорит о погоде, о сравнительных достоинствах клубов, о технических деталях работы. И мы чувствуем, как наша профессиональная идентичность начинает «плыть». М. Айзенштейн пишет об этом так: «...перед лицом скудного, сухого материала, который нас мало увлекает, но приводит нас ассоциировать за двоих, прорабатывать исходя из тревоги – сигнала тревоги, пробужденного у аналитика, строить теории и рассказывать нам романы...» Обратите внимание: она говорит, что тревога будится у аналитика. Мы начинаем работать за двоих — фантазировать, интерпретировать, связывать. Но это наша защита от ощущения беспомощности. Пациент не может связывать инвестиции [по Фрейду], его предсознательная система «застыла». Наша задача — не бежать в интерпретацию, а выдержать эту скуку и пустоту. Вместо того чтобы навязывать смысл, Айзенштейн предлагает технику «салонного разговора». Она расспрашивает его о работе, о спорте, задает конкретные вопросы. Это не уход от аналитической позиции. Это способ заново запустить процесс мышления в психическом аппарате, который разучился связывать аффект с репрезентацией. Иногда самая сложная работа — это просто быть рядом, не закрываясь от пустоты пациента. По материалам статьи М. Айзенштейн "Психосоматическое решение - соматический исход"

📌По концепции Гергели, на самом раннем этапе развития младенец стремится получить идеальный отклик от окружения, потому что это необходимо для формирования чувства первичной идентичности, или абсолютной Я-идентичности. После того как эта первичная идентичность сформирована, интересы ребёнка смещаются: его начинают привлекать новые объекты, которые обладают сходством с ним, но не являются полностью тождественными. Такие объекты оказываются пригодными для идеализации, проекции и идентификации — процессов, играющих ключевую роль в становлении личности. Существенно, что если объект воспринимается как полностью тождественный самости, у взрослого человека это, как правило, вызывает не идентификацию и химеризацию, а скорее испуг, ужас или ощущение чего-то зловещего. Классический пример — случай, описанный Фрейдом: увидев в зеркале купе поезда собственное отражение, он на мгновение принял его за грязного старика, от которого сразу же захотел избавиться. Поэтому, идентичный селф-объект часто рассматривается как символ смерти или других неприятностей. Наиболее значимым исключением из этого правила является психология идентичных близнецов, которая, как известно, необычна во многих отношениях. Обращаясь к идеям Фрейда, следует отметить, что, хотя миф о Нарциссе повествует о влюблённости в собственное отражение, в реальной жизни люди, как правило, ищут в другом человеке те аспекты, в которых он похож на них, но не идентичен. Фрейд предположил, что определённые типы нарциссического выбора объекта побуждают человека искать кого-то, кто напоминал бы ему о том, кто он есть на самом деле, кем он был когда-то, кем хотел бы стать, или кто когда-то был частью его самого, например, ребёнок для матери или идентичные близнецы друг для друга. Фрейд также предположил, что поиск анаклитического объекта всегда представляет собой повторное нахождение исходного объекта. Т.е., человек ищет того, кто похож на его мать, но если сходство становится слишком выраженным, это может вызвать ужас перед инцестом. Точно так же люди любят своих детей и не отвергают их, поскольку изначально дети воспринимаются как часть самих родителей. В тех случаях, когда мать отказывается от ребёнка из-за того, что он действительно дефективен или воспринимается как дефектный, например, «Ты такой же, как и вся негодная семья твоего отца», специалисты, как правило, диагностируют патологический нарциссизм, то есть чрезмерную реакцию нарциссической системы защит. Крайним проявлением этого синдрома может быть послеродовая депрессия, при которой некоторые матери пытаются реально убить своего ребёнка. Но, это исключения, а в целом дети признаются нарциссической системой человека как часть его самости, и все те завышенные оценки, эмоциональные награды и критика, которые обычно адресуются себе и своим достижениям, достаются и им. По материалам из статьи С. Бах "Химеры. Иммунитет, взаимопроникновение и истинное Я", из сборника Психоаналитическая психосоматика. Рабочие концепции. Том 2, EULAPS

📌Коллеги, я продолжаю делиться с вами основными моментами из второй лекции Л.И.Фусу "Дезорганизация и дезобъектализация" 📌Мы не лечим тело. Мы работаем с единицей. Никакого дефиса между психикой и сомой нет. Человек — это психосоматическая монада. И бессознательное, по Фрейду — «Оно», открытое к соме, способно напрямую менять органику. Сознательные аффирмации тут бессильны — работает только то, что мы улавливаем в ассоциациях пациента. 📌Регресс — это не слабость, а признак травмы. Регресс случается только при столкновении с травмой. И он бывает двух типов: — просто регресс (ещё есть психическая опора); — прогрессивная дезорганизация (срыв в сому). И здесь важный нюанс: соматизация — это не конверсия. У невротика конверсия — символ. У пограничного пациента соматизация — это последняя попытка психики спастись, создав новый объект - больной орган, вокруг которого можно связать разваливающиеся влечения. 📌Травма всегда отсрочена. Случай Эммы Фрейда — классика: воспоминание становится травмой только когда возвращается. Пока оно вытеснено — оно не беспокоит. Поэтому наша задача — не провоцировать возврат любой ценой, особенно у невротических структур. Возврат — это всегда ретравматизация. И если у невротика есть ресурс пережить это, то у пограничного или психотического пациента такой «смелый» шаг может привести к катастрофе. 📌Мать — главный «противовозбудитель», но она же и главная опасность. Для младенца внешние возбуждения страшнее внутренних. Голод и колики — это одно, а перевозбуждённая или депрессивная мать, которая не контейнирует, а захлёстывает ребёнка своим беспокойством, — это прямая угроза взлома психического аппарата. Идеальная мать — «удовлетворяющая», она передаёт либидинальное возбуждение, а не просто укачивает до изнеможения (пустышка как насилие — путь к аддикции). Что из этого следует для нас? ⏺Мы не ставим цель «вылечить» — это прерогатива врачей. ⏺Мы инвестируем, слушаем, идём за пациентом, как археолог, собирающий вазу по кусочкам. ⏺Любое интерпретативное «копанье» без готовности психики — вред. Поэтому мы учимся так долго и так бережно.

📌Чтобы запустилась соматизация или регресс, нужна «виза». А виза — это точки фиксации, возникшие в ходе психосексуального развития. Мы не можем регрессировать куда попало. Если в детстве не образовалась точка фиксации в какой-то системе — вход туда закрыт. Когда нам плохо, мы откатываемся только на те стадии, где когда-то «застряли». Если точек фиксации нет — регресс невозможен. Тогда включается другой механизм — прогрессивная дезорганизация. Она начинается всегда с психического аппарата, а затем, как по лестнице, катится вниз, захватывая все более старые структуры и заканчивая дезорганизацией соматической. И еще один удар по бдительности: запустить этот процесс может не только сама травма, но даже запах, звук или картинка, которые имеют коннотацию с ней. Простая ассоциация может стать спусковым крючком. Соматизация — это всегда плата за дефицит психического контейнирования. По материалам 1 семинара Л.И.Фусу "Дезорганизация и дезобъектализация"

📌Травма требует, чтобы мы сначала научились слушать, а не исправлять.  Что это значит? Травма — это не просто тяжёлое воспоминание. Это разрыв психической ткани, переживание, которое не было ментализировано, не обрело символической оболочки и осталось лежать внутри как инородное тело — Фрейд назвал бы это «фиксацией», а Бион — «бета-элементами», непереваренными осколками сенсорного ужаса. Такое невыносимое не может быть просто «исправлено» интерпретацией или ободрением. Когда аналитик спешит исправлять, он действует из своей собственной тревоги, не выдерживая соприкосновения с чем-то тяжелым, что происходит внутри у пациента. Он бессознательно повторяет травматический опыт: другой снова не выносит моей боли и хочет побыстрее закрыть её смыслом или советом. Слушать в этом контексте — значит предоставить себя в качестве контейнера. Это функция матери, принимающей крик младенца, не пытаясь его тут же заставить замолчать, а проживая вместе с ним это возбуждение, пока оно не станет выносимым. В аналитическом пространстве слушание — это акт предельного мужества, когда аналитик принимает проекции ужаса, безысходности, мертвенности, не отыгрывая их в преждевременной заботе, а позволяя им резонировать в собственном бессознательном.

📌Любая определенность переживается значительно легче, чем неопределенность с совершенно неизвестными последствиями. Так всякое наказание принимается человеком легче, чем томительное его ожидание, во время которого психика рисует самые страшные, нереальные картины того, что будет. Именно поэтому мы на пустом месте часто провоцируем наказание или самонаказание, не имея внутренних сил выдержать напряжение от фантазийного ожидания, например, за свои тайные желания. А. Россохин "Путешествие к подлинному Я"

📌Один из самых глубоких вкладов Биона, который Джузеппе Чивитарезе на семинаре "Заметки о теле в психоанализе" выносит на первый план, — это смещение фокуса с интерпретации как расшифровки скрытого содержания на становление психической функции. Мельтцер когда-то заметил, что у Фрейда не было полноценной теории аффекта — он рассматривал эмоцию как разрядку психической энергии. А Бион возвращает эмоцию в центр, и вместе с ней — тело, поскольку аффект всегда телесен. Что это значит в техническом ключе? Мы переходим от модели «бессознательное нужно переводить в сознательное» к модели «нужно сделать бессознательной функцию, которая требовала сознательных усилий». Пример: когда мы учимся ездить на велосипеде, тело запоминает баланс. Мы перестаём думать о каждом движении — оно становится «второй натурой». Точно так же аналитический процесс направлен на то, чтобы новые способы эмоциональной регуляции стали интуитивными, телесными, а не интеллектуальными. Чивитарезе предлагает нам яркий инструмент: оценивать «эмоциональную погоду» аналитической пары. Это не метафора, а конкретная операция: аналитик постоянно сканирует поле на предмет базового предположения — движется ли пара в сторону L (любовь, связь, рост) или H (ненависть, регресс, разрушение)? Если погода «штормовая», задача аналитика — «детоксифицировать воздух», прояснить атмосферу, а не выносить гениальные интерпретации. Иногда достаточно простого присутствия и удержания тревоги. И здесь вступает в силу концепция негативной способности (по Китсу) — способность выдерживать неопределённость, не бросаться искать смысл, а позволить ему проявиться. Бион называл это «языком достижения» — когда слово бьёт с той же силой, что и действие. Пример: «Пациент рассказывает, как попал под ливень в Милане, его затопило, он не мог выехать. Аналитик может услышать это не как факт, а как сновидение поля: «мы» (аналитическая пара) испытываем трудности с переработкой эмоционального наводнения. Такой сдвиг от «я» к «мы» радикально меняет интенсивность работы — аналитик больше не сторонний наблюдатель, он вовлечён лично, его тело тоже откликается.» Нам, как психоаналитическим терапевтам нужно слушать не только содержание, но и ритм, паузы, повторы. Важно обращать внимание на опечатки, оговорки, «случайные» события — в них часто проговаривается то, что не может быть сказано прямо. Чивитарезе напоминает: "мы не обязаны объяснять всё пациенту вслух. Бо́льшая часть интерпретативной работы происходит в уме аналитика, а наружу выходит лишь сдержанное, человеческое присутствие, которое создаёт пространство для новой психической ткани."

📌Франсуаза Дальто отвечает на вопросы. Из книги "Всё это язык" ВОПРОС: Вы сказали, что ребенку опасно жить с родителем, который не способен создать новую пару. Что это значит? Ф. Д.: Как любой маленький ребенок воображает, что именно он отвечает за утешение и замещение пустоты в эмоциональной и сексуальной жизни родителя, который остался как будто овдовевшим, хотя это совсем не так, поскольку он разведен и может начать жизнь заново. Но ребенок чувствует, что отец или мать приносят себя в жертву ему (это то, что они говорят); и это драматично для ребенка. На самом деле взрослый вовсе не приносит себя в жертву; он оправдывает депрессивное состояние взрослой жизни, говоря: «Я хотел пожертвовать собой, я не хотел беспокоить детей». В случае родителя, который остается один, можно избежать эмоциональных перегрузок и не передавать их детям, и не будучи в паре, то есть вне ежедневного обмена «я». Важно, чтобы ребенок чувствовал, что его мать занята другим, даже если это не для того, чтобы создать новую пару, - что она не «принесена в жертву» ему. Важно, чтобы у матери была своя жизнь среди людей ее поколения и чтобы ребенок был частью ее жизни, но не был всей ее жизнью.

📌Мы можем условно разделить негативный перенос на четыре формы. 1️⃣Классическая форма (Фрейд) — связана с амбивалентностью чувств к объекту. Любовь и ненависть принадлежат одной объектной связи. Негативный перенос здесь — признак того, что работа задела живую объектную связь, и он не представляет наибольшей опасности. Уход становится вероятным, когда ненависть становится слишком угрожающей и субъект не может её интегрировать. 2️⃣Форма, организованная вокруг нарциссической травмы — аналитик переживается не как объект любви/ненависти, а как объект унижения. Каждая интервенция слышится как разоблачение, непонимание — как доказательство незначительности пациента. Пациент уходит не от аналитика, а от повторяющегося переживания краха собственного нарциссизма. Под угрозой не связь с объектом, а целостность «Я». 3️⃣Форма, связанная с активацией ранних архаических слоёв (Винникотт, Кляйн) — терапевт переживается как объект, определяющий само психическое существование субъекта. Любая интерпретация, разлука, проявление отдельности аналитика ведут к катастрофическому страху. Уход здесь — не отказ от объекта, а отчаянная попытка избежать переживания объектной катастрофы. Это те пациенты, которые уходят внезапно и необъяснимо. 4️⃣Особая форма, описанная Грином — речь идёт не об амбивалентности, не о травме и не о страхе потери. Это процесс дезинвестиции аналитической связи. Аналитик постепенно утрачивает психическую значимость для пациента. Исчезает любопытство, ожидание, способность фантазировать о сеансе. Это уже не негативный перенос в классическом смысле, а перенос негатива — атака не на объект, а на саму способность репрезентировать и мыслить». По материалам второго семинара Л.И.Фусу и А.И.Коротецкой "Пациент уходит"

📌Аналитический процесс строится не вокруг задачи «раскопать» вытесненные сцены прошлого или добраться до гипотетического первоисточника страдания. Его истинная опора — в постепенном упрочении Эго-структуры, в усилении её способности выносить конфликт и противостоять давлению влечений. Параллельно наша работа направлена на то, чтобы ослабить тиранию Сверх-Я, уменьшить его садистическую жёсткость и преследующую требовательность. Конечная цель — не реконструкция истории болезни, а восстановление способности пациента выстраивать такую жизнь, где даже небольшие радости становятся возможными, где он может чувствовать себя субъектом собственного существования, а не заложником бессознательных запретов. ✅Ретравматизация — это не просто усиление боли или временный дискомфорт в кабинете. Это глубинное возвращение в то психическое состояние, которое было зафиксировано в момент травмы — в состояние, где психический аппарат оказался перегружен и не смог справиться с возбуждением. Если пациент пришёл на первичное интервью без выраженного травматического невроза, но в ходе одной-единственной встречи мы неосознанно задеваем эту уязвимую зону, он может покинуть нас уже в структуре травматического невроза — с тем же чувством беспомощности, дезорганизации и отсутствия опоры. Иллюзия нашего всемогущества (будто, знания, супервизии и техника позволят нам контролировать этот процесс) разбивается о реальность клинической практики. Чем дольше мы работаем, тем яснее видим: даже самое нейтральное и доброжелательное присутствие, даже наше молчание — не гарантия безопасности. Пациент может запустить этот механизм самостоятельно, просто коснувшись собственных слов, без всякого внешнего давления. Он приходит в таком состоянии, что любое приглашение рассказать о себе (или даже отсутствие такого приглашения) уже оказывается для него травматическим стимулом. Мы не властны над бессознательным ни пациента, ни своим собственным. Поэтому ретравматизация — это не показатель нашей некомпетентности, а напоминание о хрупкости психического равновесия. Наша задача — не избежать её любой ценой (это невозможно), а научиться её распознавать и удерживать пациента в контакте, не усугубляя его дезорганизацию. ✅Когда мы, даже неосознанно, подталкиваем пациента к соприкосновению с его внутренними "дырами" и "пустотами" — мы не помогаем ему, а только денарциссизируем. Пациент, встречаясь с собственной пустотой, переживает глубокую неполноценность, бессилие и горечь от того, что внутри него ничего нет. Это не можем мобилизовать, а только обесточивает. Андре Грин показал, что пустоты в психическом аппарате не заполняются смыслами или воспоминаниями — они заполняются только деструкцией. И когда пациент сталкивается с этой пустотой, его агрессия, не находя внешнего объекта, обрушивается на него самого. Получается парадокс: мы, желая помочь, подводим пациента к тому, чтобы он ещё сильнее атаковал себя, ещё глубже уходил в саморазрушение. Поэтому наша подлинная задача — не «прорабатывать» пустоты, а нарциссизировать пациента. Мы должны помогать ему чувствовать себя способным, ценным, живым. По материалам первого семинара Л.И.Фусу "Дезорганизация и дезобъектализация"