Seashell freedom

James Douglas Morrison «Why the desire for death» A clean paper or pure white wall. One false line, a scratch, a mistake. Unerasable. So obscure by adding million other tracings, blend it, cover over. But the original scratch remains, written in gold blood, shining. Desire for a Perfect Life. * * * Отчего желанье смерти? Лист чистый или нетронутая белая стена. Неверная черта – царапина, ошибка. Неизгладимая. Неприметная средь миллиона следующих ей, смешавших всё в покров единый. Но остаётся изначальная черта, написанная золотою кровью, сияющая. Желанье Совершенной Жизни. Перевод мой.

Окончание В чём тут штука. Антропология (я употребляю этот научный термин максимально широко и несколько вольно для удобства, втискивая туда и фольклористов и антиковедов и этнографов и культурологов), используя сравнительный метод, на мой взгляд, некритично совершает одну методологическую ошибку. Антропология дрейфует к атомизму особого сорта. Антропологам en masse свойственна воля к элементаризму. Они ищут элементарные мифемы и семы. Но ведь это же всего лишь алфавит. Недостаточно знать буквы и грамматику, чтобы написать «Войну и мир». Лингвисты необязательно становятся хорошими писателями. Точно так же в архитектуре: сами по себе архитектурные и строительные элементы – балка, стойка, свод, стена и т.д. – недостаточны. Равно надостаточно и знать композиционные элементы – т.н. точку, линию, пятно, ось, шарнир, след и т.д. Это всё – лишь системные элементы (в терминах теории систем). Важна структура соединения этих элементов. Это структура и есть композиция. Антропологи фатально путают структуру и элементы. Они склонны постоянно аналитически вычленять в своём видении элементарные структуры. Именно таков структурализм. Но это ошибка. Структура не может быть элементарной. Это, повторяю, и есть неразличение элемента системы и структуры системы. Структура-композиция всегда сложна. Структура и есть мифический сюжет. Более того, композиционная структура будет тяготеть к конкретике, буквально к конкретному мифу. И важно увидеть и удержать в сознании уровни сложности и абстрактного элементаризма (элемент сам по себе лишь абстракция). То есть, нужно на каком-то уровне остановиться в поиске «элементарной частицы». Я вообще считаю, что работать нужно с «молекулами» – с сюжетными микроцельностями, хотя возможно и с «органеллами» – с регионально ограниченными мифами и их связями с соседними. Более того, структура аналогична т.н. биохимическому каскаду реакций в организме. Структура непрерывна, не дискретна. Структура непрерывно движется – льётся рассказом. Миф непрерывно переходит в другой миф. Сюжет – это движение. Недаром elementum есть латинский перевод эллинского στοιχεῖον – «простая фонема, элементарный звук». Стихии льются и веют.

В фильме Паоло Соррентино «Партенопа» профессор Маротта афористически говорит: «Антропология – это умение видеть». Это нетривиальное утверждение. В его правоте легко убедиться, читая антропологическую, религиоведческую и фольклористскую классику – от Тайлора с Фрэзером до Проппа. Со времён появления ажиотажного интереса к санскриту в XVIII веке, в лигвистике прочно утвердился сравнительный метод, а уже оттуда он распространился на антропологию, религиоведение и проник в антиковедение. Начало ATU Index (индекс Аарне – Томпсона – Утера) – это аж 1910 год, Антти Аарнен, ««Verzeichnis der Märchentypen». Но аналогичные компаративистские попытки создать классификации сказочных и мифических мотивов предпринимались и раньше. Вообще, компаративистика через научпоп и масскульт давно уже вошла в сознание современного человека как неотъемлемая часть культуры. Просто представьте себе весь этот «эгрегор», сколько там всего «намолено» – наговорено и написано, от индоевропеистики до Толкиена и даже политики, причём как правой (и даже ультраправой), так и левой. Структурализм, например, напрямую связан с историей компаративистики. Юнгианство там же. И много чего ещё, лень приводить примеры. «Всё познаётся в сравнении» – утверждение само по себе тривиальное. Но отсюда следуют неожиданные выводы. Антропологи видят. Но что они видят? Они учёные, и в каше полевых данных и этнографических сведений видят прежде всего паттерны – регулярности, повторяемости. Применяя сравнительный метод, они сопоставляют сюжеты разных культур и видят сходимости – общие мифемы, общие семы, общие мотивы. Антропологи видят сходства и похожести – «если что-то выглядит как утка и крякает как утка, то это утка». Анализ и синтез. Но антропологи видят апофенически. Это довольно прикольно, особенно у Владимира Проппа. Да собственно, вся тема тайных мужских союзов и мужских домов такая – идиотская, прямо скажем. У Анри Жанмэра (классика по теме Куросов и Куретов) то же самое. Надо специально напрягаться, чтобы читать эту парейдолическую пургу. На самом деле, тема мужских союзов – «священная корова» антропологии, о них писали почти все. Историография вопроса просто необъятная. Круто, конечно: антропология открыла, что мужикам свойственно сидеть в тайном мужском доме – в гараже и пиво трескать. Гора породила мышь. Но я не призываю к гиперкритицизму. Напротив, антропологи должны продолжать бредить. Структура бреда – основа любой антропологической методологии. Но бредить надо с умом. Окончание далее.

Непрерывность движения В этом канале я давно, много и охотно писала о том, что основная, главная и единственная цель любых практик - магических, философских, молитвенных и пр - вернуть вас к себе и в себя. Я это писала разными словами, в частности, используя метафору “правильных рельс”. Если вы все делаете правильно, если ваши боги, силы, архетипы, ангелы, демоны, даймоны вас слышат, слушают и взаимодействуют с вами, то ваша жизнь становится лучше, насыщеннее, проще и настоящей. О том, что такое на самом деле “собрать себя” и “вернуться к себе”, напишу как-нибудь позже, сейчас хочется о другом. Это другое назревало всю прошлую неделю в разговорах с разными людьми. На днях вот с @seashellfreedom говорили об этом в контексте антиковедения и античного мистицизама. Так вот, когда-то давным-давно в этом канале я писала об изяществе движений. Изяществу движений учат много где; так или иначе (как вот и написано в посте) любой вид деятельности, если заниматься им долго и профессионально, к этому приводит. Но чем дальше идешь по пути Воина Мага Ученика Люка Скайвокера деятеля, а не теоретика, тем яснее понимаешь, что одного изящества уже маловато. И здесь упираешься в следующий квест, а именно: непрерывность движения и неразрывность мышления. Опять же, у больших профессионалов (во всем) есть эта неразрывность. У художников или каллиграфов, например, высшим пилотажем считается провести рисунок одной линией, не отрывая карандаша, кисти, пера. Мы же - современный человек - отвратительно дискретны. Мы совершенно разбиты на части, расколоты, мы не можем удерживать вниманием мало-мальски сложную картину из нескольких объектов, наше сознание разорвано и постоянно перескакивает с одного на другое (отсюда, кстати, рождается бич нашего времени - тревожность). Сколько раз мы читали и слышали у всевозможных интернет-коучей этот совет “разбейте большую цель на несколько маленьких”? На самом деле не нужно ничего разбивать, нужно двигаться непрерывно, изящно и плавно. Философы античности строили свою философию вокруг Единого, вокруг этой самой темы плавной непрерывности. Все здесь перетекало из одного в другое, сплеталось и переливалось, встраивалось, истекало, струилось - непрерывно. Даже богов если античных вспомним, то мы вспомним, как одно божество перетекало в другое. По этой причине в античности не было идеи спасения души - ее не от чего было спасать. Хотя, конечно, уже тогда была идея дианойи (диа - разделительная частица) - мышления дискурсивного и поэтапного. Идея спасения появилась тогда, когда появился зазор, разрыв, дискретность. Пропасть между человеком и божественным, которая с каждым веком все росла и ширилась. Так вот, задача любой магической/философской/духовной практики (правильной) - вернуть своему уму непрерывность движения. P.S. Попробуйте, кстати, в спортзале любое упражнение - даже просто присед - сделать правильно: одним медленным слитным движением, не прерывая внимания. Тренировка сразу превратится в магическую практику. И мышцы будут чувствовать себя совсем иначе.

У Гесиода в «Теогония» есть такой пассаж: τὸν μέν οἱ ἐδέξατο Γαῖα πελώρη Κρήτῃ ἐν εὐρείῃ τραφέμεν ἀτιταλλέμεναί τε. («Теогония», 479 – 480). Перевод В. В. Вересаева: И его [Зевса] восприяла Земля-великанша, Чтобы на Крите широком владыку вскормить и взлелеять. Мы опять видим образность восприемницы и кормилицы, позже у Платона в «Тимее» ставшими именами для хоры-материи. Платон в «Тимее» так говорит о третьем роде сущего – о хоре: «Какую же силу и какую природу припишем мы ему? Прежде всего вот какую: это – восприемница и как бы кормилица (ὑποδοχὴν αὐτὴν οἷον τιθήνην) всякого рождения» («Тимей», 49a). Далее Платон добавляет: «Воспринимающее начало (δεχόμενον) можно уподобить матери, образец – отцу, а промежуточную (μεταξὺ) природу – ребенку (ἐκγόνῳ)» («Тимей», 50d). Ἐδέξατο Гесиода и ὑποδοχὴν с δεχόμενον Платона суть формы одного и того же слова – δέχομαι («принять, получить»). Об этом уже говорилось, как и о τρέφω («вскормить, взрастить, пестовать»), от которого τραφέμεν у Гесиода. По Гесиоду, Гея – Куротрофа критского Зевса. А в Гимне из Палеокастро куротрофы Зевса – Куреты. И, конечно, Куроса Зевса прячут в пещере – в чреве земном. Традиционный образ рождения и одновременно утаивания в глубине. Однако, вернёмся к Гимну из Палеокастро. С ним связано одно недоразумение в антиковедении. Дело в том, что глагол θρῴσκω («выпрыгивать, скакать, набрасываться») имеет однокоренные слова с сексуальной семантикой – θάρνυσθαι («зачать»), ἐπιθόρνυμαι («спариваться, покрывать» – о животных), а θορός – «семя, сперма». Ну понятно, что там выпрыгивает и откуда. Некоторые учёные, имея в виду критский культ божественного Быка, интерпретируют θρῴσκω из гимна как призыв к Зевсу Быку наброситься как на Пасифаю, покрыть и оплодотворить «винные чаши», «прекраснорунные стада», «плодовые поля и в урожайноносные ульи» и прочие дела людей. Кроме всего прочего, в списке того, куда призывается Зевс в гимне, есть выражение ν[εὸς πο]λείτ(α)ς (νεὸς πολείτας, хотя оно и восстановлено из-за утрат). Лосев переводит его как «новые поселения» (с новыми гражданами), но дословно это просто «новые граждане», а можно перевести и как «молодые граждане», то есть интерпретировать как указание на эфебов. Это, вкупе с рассказом Страбона в «Географии» о критской педерастии, даёт основание некоторым исследователям считать Гимн из Палеокастро частью ритуала инициатической эфебофилии, бытовавшей в Древней Греции (на всякий случай укажу, что экстремистская ЛГБТ запрещена в РФ). Но эта абсурдная версия игнорирует очевидный факт: Зевс в Гимне из Палеокастро – ребёнок, Паис (παῖς – Дитя). К тому же, если бы гимнопевцы призывали бога в качестве того, кто оплодотворяет, то они молились бы Кроносу, отцу Зевса. Но именно от Кроноса и прячут божественное Дитя. И уж тем более, этот Гимн – часть культа горной Реи, матери Зевса. Я упомянул об этой ошибочной версии лишь с одной целью. Дело в том, что в ней есть частица правды. В глаголе θρῴσκω из Гимна в самом деле присутствует намёк на θορός. Выпрыгивает, чего уж там. Но Зевс Курос – не тот, кто оплодотворяет, а кто сам и есть оплодотворенность – семя и плод. Гимнопевцы призывают божественное Семя впрыгнуть в человеческую жизнь, как в женщину-мировую пещеру, и родиться там Младенцем, обновляя и самих смертных в новом рождении. Диктейский Зевс не Отец, а Сын.

Прокрастинация и путешествие родственны в своём существе. Человек никуда не спешит, неторопливо путешествуя. Бывает, и боги не спешат. Одиссею не давали вернуться на Итаку десять лет – что для богов время? Нетороплив и крот истории, роет медленно, но роет хорошо, как Индрик-зверь колышет землю. «Ты славно роешь, старый крот! Годишься в рудокопы». Символ путешествия – вечно удаляющийся горизонт. Куда бы не шёл человек, он всегда остаётся на месте, потому что на своём месте всегда остаётся чистая даль – топос, где небо сходится с землёй. Мы постоянно видим горизонт – место Атланта, но спешить в ту сторону смертным не сто́ит. Никто и не спешит, все жить хотят. Символ обитания – земля, покрытая сводом небес. Окружность горизонта равноудалёна от обитателя – человек всегда в центре мира, живёт-поживает. Мир есть такое целое, которое даёт место быть. Места зазорны – пусты и пространны, не спешат заполниться. Смысл, похоже, тоже никуда не спешит. В жизни смертных не густо со смыслом. Но прокрастинация относит к богатству. Куда спешить, зачем? Вот же изобильное всё. Всего много, даже пустого пространства. Нет только нужды. Или тоже есть? Прокрастинация своим основанием имеет теологию. Божественные не потому не кажут себя, что кажутся ускользающими, а потому, что боги на другом уровне существования. Да и подобает ли бессмертным бытие, знакомое смертным? Непостижимость – прокрастинация ума. Таинственность хранит бездонность. А без этого и жизнь не в жизнь. И бессмысленность лишь стрёмный тропос открытости и беспечности. Ненавязчивость бытия проявляется в прозрачности, даже в едва выносимой прозрачности осени. Бесконечная удалённость горизонта дарит свободу путешествий. Путешествие неотличимо от апории – безвыходного места, а умное место от амехании – беспомощности. Люди бродят в колдовском лесу хюле, корабль носит по магическому морю. Можно не любить мир (разве он не мясорубка и фабрика боли?), можно в трансгрессии рваться к запредельному и пытаться взломать сущее. Но в центре Лабиринта – звезда. ῾Γῆς παῖς εἰμι καὶ Οὐρανοῦ ἀστερόεντος· Ἀστέριος ὄνομα· «Я дитя Земли и звездного Неба, Звездный – мое имя». Имя Минотавра – Астерий. Таков Сфайрос. Таково бытие – куда бы не пошёл смертный, придёт он к концу концов – к Началу.

Глагол θόρε является формой глагола θρῴσκω – «прыгать, соскакивать, неудержимо набрасываться». И к словоупотреблению θρῴσκω в Гимне Диктейскому Зевсу из Палеокастро есть замечательные параллельные места из других нарративных первоисточников. Глагол θρῴσκω в том же самом религиозно-духовном значении используется в двух золотых орфических табличках из города Пеллины в Фессалии (D1 Pelinna, OF 485; D2, OF 486), III века до н. э., по времени близко к Гимну из Палеокастро. Все заинтересованые лица хорошо помнят знаменитое формульное выражение с нескольких орфических табличек: ἔριφος ἐς γάλ’ ἔπετον – «Козленок, я упал в молоко», или в другой форме – ἔριφος ἐς γάλα ἔπετες («Козленок, ты упал в молоко»). Красивый и загадочный образ. Однако, глагол πίπτω (формы которого – ἔπετον и ἔπετες) означает не только «упасть», но и «бросаться». А на орфических табличках из Пеллины в одном и том же тексте вместе используются оба глагола – и πίπτω и θρῴσκω: ταιῦρος εἰς γάλα ἔθορες. αἶψα εἰς γάλα ἔθορες. κριὸς εἰς γάλα ἔπεσες. Телец, ты прыгнул в молоко, быстро, ты прыгнул в молоко, овен, ты упал в молоко. Фрагмент взят из перевода Е. В. Афонасина. Слово ἔθορες – форма всё того же глагола θρῴσκω, а ἔπεσες – форма πίπτω. Козлёнок (или телец, или овен) именно прыгает, соскакивает в молоко – в то, чем питают младенца и детёныша, в стихию истока. Но есть ещё два знаковых параллельных места для θρῴσκω. И оба в «Халдейских оракулах». В 34-м фрагменте «Оракулов» читаем: Ἔνθεν ἀποθρῴσκει γένεσις πολυποικίλου ὕλης· ἔνθεν συρόμενος πρηστὴρ ἀμυδροῖ πυρὸς ἄνθος κόσμων ἐνθρῴσκων κοιλώμασι· πάντα γὰρ ἔνθεν ἄρχεται εἰς τὸ κάτω τείνειν ἀκτῖνας ἀγητάς. «Оттуда [из Источника источников – πηγὴν πηγῶν] бьёт источник (рождения) многообразной материи. Оттуда проносящийся престер затмевает цветок огня, бросающийся в космические полости. Ибо оттуда Всё начинает простирать вниз чудесные лучи». Источник многопёстрой хюле-материи бьёт ключом. «Бьёт» – буквально ἀποθρῴσκει. Это слово мы уже знаем. Это то самое θρῴσκω (ἀπο-θρῴσκω – «соскакивать от», «бросаться вне»). Престеры из Источника источников буквально выпрыгивают. Взаимодополнительный смысл у ἐν-θρῴσκων – «прыгать в…». Цветок огня прыгает в космические полости. А второе место в «Халдейских оракулах» – 35-й фрагмент: Τοῦδε γὰρ ἐκθρῴσκουσιν ἀμείλικτοί τε κεραυνοὶ καὶ πρηστηροδόχοι κόλποι παμφεγγέος αὐγῆς πατρογενοῦς Ἑκάτης καὶ ὑπεζωκὸς πυρὸς ἄνθος ἠδὲ κραταιὸν πνεῦμα πόλων πυρίων ἐπέκεινα. «Ибо вот Неумолимые и молнии, бросающиеся от [Отца] и престероприимные лона рассветного блеска Отцерождённой Гекаты и подпоясанный (окутанный плеврой) цветок огня, и мощная пневма по ту сторону огненных полюсов». Слово ἐκθρῴσκουσιν есть форма глагола ἐκθρῴσκω (ἐκ-θρῴσκω – «выпрыгивать прочь, наружу»). Мы видим тот же смысл – Амеликты (Неумолимые) и молнии Отца выскакивают, выпрыгивают в гиподохе (ὑποδοχή) – в лона хоры-Куротрофы. Итак, в Гимне из Палеокастро, в Орфических табличках и в двух фрагментах «Халдейских оракулов» мы видим единый куст понятий. Мифологические Куреты скачут и прыгают в экстатическом танце; участники ритуала, символические заместители Куретов (и таким образом становящиеся сами Куретами), призывают Зевса-Куроса впрыгнуть в человеческие дела и заботы. Куреты и Курос фактически суть одно и то же. Орфический козлёнок впрыгивает в молочный исток, что соотносится с источником Мнемозины из тех же Орфических табличек. И в «Халдейских оракулах» молнии Отца и Амеликты (тоже медиаторы, как и Куреты) впрыгивают в материальный мир, наделяя его божественным смыслом и силой. Им магически соответствует огненный цветок ума, раскрывающийся в теургическом экстатичеком ритуале, как божественный Курос соотносится с Куретами. Позже продолжу.

Текст гимна Диктейскому Зевсу из Палеокастро построен на знаменитом мифе о спасении Зевса-Младенца его матерью Реей от его отца Кроноса, пожиравшего своих детей. Согласно мифу, Рея передала божественного Младенца на попечение критских Куретов, которые своими плясками с громким топотом ног и грохотом щитов отвлекали внимание Кроноса. В разных вариантах этого мифа Зевс был спрятан на Крите либо в Идейской пещере, либо в Диктейской. Со времён «Фемиды» Джейн Эллен Харрисон, о критском гимне Диктейскому Зевсу (раньше его ещё называли Гимн Куретам) написана большая научная литература, но я постараюсь быть кратким не в ущерб смыслу. Кто такие Куреты я рассказывать пока не стану, поскольку материала там на книгу. Скажу лишь, что Куреты суть особые даймоны-посредники, хотя это всё равно, что ничего не сказать. Но чтобы всё-таки вышло содержательно, покажу некоторые пазлы, по которым уже можно составить общую картину в той или иной степени приближения. Диктейский Зевс Кронид (Κρόνειος παγκρατής – Кронейос Вседержитель) прямо назван в гимне величайшим Куросом (μέγιστος Κούρος). И в этом же гимне говорится о Куретах: ἔνθα γὰρ σέ παῖδ’ ἄμβροτον ἀσπιδηφόροι τροφῆες πὰρ Ῥέας λαβόντες πόδα κρούοντες ἀπέκρυψαν – «ибо тут тебя, бессмертное дитя, прияли от Реи щитоносные пестуны и скрыли, танцуя ногами». «Щитоносные пестуны» это, конечно, и есть Куреты. Они – пестуны (τροφῆες), воспитатели божественного Младенца, те, кто печётся о Зевсе-ребёнке. Куреты суть куротрофы (κουροτρόφος – буквально «заботящийся о куросе-ребёнке»). В этом аспекте Куреты принадлежат богатой мифологии куротрофических божеств, пекущихся о детях. Важный момент: причастие λαβόντες есть форма глагола λαμβάνω – «приять, взять, схватить». Куреты – каталепты Зевса. И поэтому Куреты – экстатические танцоры. Вокруг источника божественного Огня – младенца Зевса – Куреты пляшут пирриху (πυρρίχη – «пылкий танец» от πῦρ – «огонь»), военный танец эфебов. И, по-видимому, в ритуальной реальности эта пляска исполнялась со скачками-прыжками и с топотом ног. В 31-м орфическом Гимне Куретам описано, как Куреты, скача и прыгая, танцуют эноплию – пиррический военный танец с топотом ног: О прыгуны (σκιρτηταὶ) Куреты, что в воинской пляске кружатся, С топотом дико скача (ἐνόπλια βήματα θέντες ποσσίκροτοι), издавая ликующе крики! Фрагмент взят из перевода О. В. Смыки. Исследователи по-разному реконструируют ритуал, который сопровождался гимном Диктейскому Зевсу, поскольку в его тексте сказано, что гимн пели, стоя вокруг алтаря (στάντες ἀείδομεν τεὸν ἀμφὶ βωμὸν εὐερκῆ), исполняя музыку на лирах-пектидах (πακτίς, πηκτίς) и флейтах. Есть мнение, что танцевать начинали во время припева, но это вряд ли, поскольку танец Куретов буйный. Скорей всего, было две или три группы – танцоров, музыкантов и певцов. Хотя кто знает, может они, как рок-музыканты, одновременно пели, играли и отплясывали панковский пого. Ио! И тут кайфовая деталь, ключевая. В Гимне Диктейскому Зевсу несколько раз повторяется ритуальный призыв к Зевсу – θόρε κἐς [ἐς]: «прыгни в…» – «в винные чаши», «в наши прекраснорунные стада», «в наши плодовые поля и в урожайноносные ульи», «в наши города», «в мореносные корабли», «в новые поселения», «в наши прекрасные уставы». На первый взгляд понятно, что речь идёт о том, чтобы сила Зевса вошла в занятия и творения человеческие, сохранив и поддержав их, как куротрофос куроса. Но дело в том, что существуют весьма показательные параллельные места, указующие на тонкие нюансы, обогащающие общий смысл. Потом продолжу.

Античная тема Куроса необъятна. А уж если попробовать показать связь Куроса с Куретами, Кабирами, Корибантами, Дактилями и Тельхинами, то проблема просто утонет в обилии первоисточников и структурных деталей, совершенно необходимых для понимания этой темы, центральной для мистерий. Попытка кратко изложить суть её непременно подведёт к опасной границе упрощенчества и даже пошлости. Поэтому покажу лишь некоторые опорные пункты и немного зайду за грань в сторону простоты объяснения. Кроме того, жанр писательства в Телеграм-канале предполагает постепенность. Есть мнение, что Курос – понятие аполлонической мистики, а вот Куреты связаны с мистериями и критским религиозным комплексом (культ Диониса Загрея и критского Зевса-Младенца; фракийский же и фригийский след пока оставим). Это верно лишь отчасти. Во-первых, лингвистически Кора (Κόρη, κούρη, κώρα, κόρα – «дева, девочка, дочь») и Курос (κοῦρος, κόρος, κώρος – «мальчик, юноша, сын») – слова однокоренные. Согласно «Etymological Dictionary of Greek» Роберта Бекеса, слова эти отличаются фактически только родом, а их дериват – слово Куреты (Κουρῆτες). Отсюда же Диоскуры (Διόσκοροι, Διόσκουροι, Διὸς κοῦροι – буквально «Куросы Зевса»). Диоскуров и отождествляли с Кабирами и с Куретами, Диоскуры связаны с Самофракийскими мистериями. Вообще, вся эта тема завязана на близнечный миф. Во-вторых, есть несколько косвенных доказательств связи мифологии Куроса и Куретов. Но прямым свидетельством такой связи является т.н. Гимн Диктейскому Зевсу из Палеокастро. Этот критский эпиграфический памятник датируется II-III вв. н.э., а сам гимн значительно старше, минимум IV-III вв. до н.э., а первоначальная основа ритуального гимна, вероятно, ещё более ранняя. Для понимания приведу его полностью: Ио! Дитя величайшее (μέγιστε Κοῦρε), привет от меня. Сын Кроноса (Κρόνειε), всемогущий (παγκρατὲς) в блеске! Ты пришел, ведя демонов (δαιμόνων), — приди же к Дикте на свою годовщину и возрадуйся песне (μολπᾷ), которую мы тебе выбиваем на арфах, смешивая вместе с флейтами, и которую мы воспеваем (ἀείδομεν), стоя вокруг твоего прекрасно-оградного алтаря! Ио! Дитя величайшее, привет от меня. Сын Кроноса, всемогущий в блеске! Ты пришел, ведя демонов, — приди же к Дикте на свою годовщину,] [и]бо тут тебя, бессмертное дитя (παῖδ’), прияли от Реи щитоносные пестуны (ἀσπιδηφόροι τροφῆες) и скрыли, танцуя ногами (πόδα κρούοντες). (Строфа не сохранилась, кроме трех бессвязных слов.) Ио! [Дитя величайшее, привет от меня. Сын Кроноса, всемогущий в блеске! Ты пришел, ведя демонов, — приди же к Дикте на свою годовщину.] Из года в год изобилуют Оры, и смертных сдерживает Дика, и всех диких животных окружила любящая счастье Эйрена. Ио! [Дитя величайшее, привет от меня. Сын Кроноса, всемогущий в блеске! Ты пришел, ведя демонов, — приди же к Дикте на свою годовщину.] Прыгни [устремись с оплодотворением] (θόρε) нам в наши [винные] чаши, и прыгни в наши прекраснорунные стада, и прыгни в наши плодовые поля и в урожайноносные ульи. Ио! [Дитя величайшее, привет от меня. Сын Кроноса, всемогущий в блеске! Ты пришел, ведя демонов, — приди же к Дикте на свою годовщину.] Прыгни (θόρε) также и в наши города, прыгни и в мореносные корабли, прыгни также и в новые поселения, прыгни и на наши прекрасные уставы [законы и обычаи]! [Ио! Дитя величайшее, привет от меня. Сын Кроноса, всемогущий в блеске! Ты пришел, ведя демонов, — приди же к Дикте на свою годовщину.] Перевод А. Ф. Лосева. Позже продолжу.

Вещи мира даны нам, существам воспринимающим, как феномены – явления. Во временении вещи накатывают на нас спереди – грядут из-за горизонта событий. Феноменологически вещи буквально выпрыгивают (θρῴσκω) на нас, как молнии Зевса. Время живых существ событийно. Путы Ананке действуют через Кайрос. Ткань судьбы создаётся через случайность, текстильную случаемость с Другим. Накат вещей и их метаморфоза позволяет воочию различить сущее и бытие сущего: вот вещи ещё не было, и вот вещь уже есть. Это приводит к удивлению бытием сущего. А порою вызывает испуг – страшного брата удивления. Но темпоральность, как накат сущего, являет лишь наличное – то, что «вот!». И не важно, какое именно конкретное сущее выведено фюсисом к наличию, к феномену, это может быть и ноэма, она тоже res-вещь. В феноменологической оптике всё есть части жизненного мира – Lebenswelt’а. Сплошность наличного – щит сущего. Гоплиты в фаланге теснили противника стеной щитов и кололи врага копьями и мечами в кайриос – в уязвимое место. В древнегреческом языке одно из слов для обозначения щита – πρόβλημα. Стена щитов делает фалангу непроходимым местом – апорией (ἀπορία). Бытие сущего – проблема. Но грузность и сомкнутость не единственный тропос, каким существуют сущие. Вещи могут превращаться. Та же можность бытия – дюнамис (δύναμις), что вывела сущих на свет, даёт им и возможность раскрываться во вращении мирового вихря. Вещь способна являть присутствие ἀμφί-, как в двустворчатых дверях эллинов. Распахнутые врата открывают триодию – развилку. Дороги расходятся, чтобы непостижимо свиться в своём различении вокруг веретена судьбы, как змеи вокруг кадуцея Гермеса, как змеиный смерчь вокруг Львиноголового. Вещь являет хоровод. Вещь не пред-мет спекулятивной метафизики, мыслящей в понятиях отчуждения. Вещь – это Гестия, священный очаг – усия (οὐσία) нашего дома – мира. Огонь очага собирает круг. Πρᾶγμα, res, das Ding, вещь – эти слова указывают на дело. Дело вещи – естествовать, быть. Вещь бытийствует как тинг, как вече. Вещь естествует как зазор. В центре вещи, в пустоте-впускании – просвет. Кайрос – природа вещи.

Из знаменитой книги «Не спи — кругом змеи!» Дэниела Эверетта, лингвиста, антрополога и в прошлом миссионера, прожившего много лет среди амазонских индейцев пираха: — Смотри, вон он! Дух Игагаи (Xigagai)! — Вижу. Он нам угрожает. — Идите все смотреть на Игагаи! Быстро! Он на берегу! Я вынырнул из глубокого сна, еще не понимая, приснились мне голоса или они звучат наяву. Было полседьмого утра, суббота, август, сухой сезон 1980 г. Уже светило солнце, но жара еще не наступила. До моей неказистой хижины на полянке возле берега долетал ветерок с реки Майей (Maici). Я открыл глаза и увидел крышу из плетеных пальмовых листьев над головой, когда-то желтую, но посеревшую за долгие годы от пыли и золы. По бокам от моего жилища стояли две хижины пираха — похожие на мою, но немного меньше. В них жили Ахоабиси (Xahoabisi) и Кохоибииихиаи (Kohoibinhiai) с семьями. По утрам по селению пираха обычно разносился слабый запах дыма от кухонных костров, а теплое бразильское солнце светило мне в лицо через москитную сетку. Обычно дети шумно гонялись друг за другом и громко смеялись или же подзывали няньку плачем, так что слышало все селение. Лаяли собаки. Часто, открыв глаза и пытаясь стряхнуть сон, я замечал, что в щель между листьями пальмы-пашиубы, из которых сделана стенка хижины, за мной следит ребенок пираха, а иногда и взрослый. Но сегодня все было иначе. Шум и крики индейцев окончательно разбудили меня. Я сел и огляделся. Метрах в шести от моей хижины, на высоком берегу реки Майей, собралась толпа. Все яростно размахивали руками и кричали, глядя на тот берег реки ровно напротив моего дома. Я вылез из кровати, чтобы взглянуть поближе: спать при таком шуме все равно невозможно. <…> Было градусов двадцать, но уже влажно, хотя до полуденной жары под сорок еще далеко. Я протер глаза и повернулся к Кохои, который больше всех обучал меня языку. «Что случилось?» — спросил я его. Он стоял справа от меня; его сильное, худощавое, коричневое от загара тело все напряглось, и он не сводил глаз с того берега. — Ты что, не видишь? — спросил он недовольным тоном. — Игагаи, из тех, что живут за облаками, стоит на том берегу и кричит, что убьет нас, если мы только ступим в джунгли. — Где он? — спросил я. — Я не вижу. — Да вот же! — рявкнул Кохои, всё так же уставившись на тот берег, где вроде бы никого не было. — За деревьями на том берегу? — Нет, прямо у реки. Открой глаза! — ответил он раздраженно. Живя с пираха в джунглях, я часто не замечал животных, которых они видели без труда. Мои непривычные к лесу глаза просто не умели смотреть так же, как глаза индейца. Но сейчас творилось что-то другое. Даже я мог с уверенностью сказать, что на белом песчаном берегу, меньше чем в ста метрах от нас, не было ни души. И хотя я был в этом совершенно уверен, пираха были не меньше моего уверены, что там кто-то есть. Может быть, я все пропустил, он уже исчез? Нет, уверяли меня пираха, Игагаи не ушел. Все продолжали смотреть в ту сторону. Тут я услышал голос своей дочери Кристин: — Папа, на что они смотрят? — Я не знаю. Ничего не вижу. Крис встала на цыпочки и тоже посмотрела на тот берег. Потом на меня. Потом на индейцев. Она тоже ничего не понимала. Мы оставили индейцев и пошли назад в хижину. Что это было? Вот уже более двадцати лет прошло с того дня, а я все пытаюсь понять, что же это значит, если две культуры — европейская и пираха — так непохоже видят мир. Я так и не смог убедить пираха, что на берегу никого не было. Но и они не могли убедить меня, что там кто-то был, тем более злой дух. Я ученый, и объективность — одна из важнейших ценностей для меня. Раньше я думал, что если как следует постараться, то можно увидеть мир глазами других и тем самым научиться больше уважать взгляды друг друга. Но, живя среди пираха, я осознал: наши ожидания, культурный багаж и жизненный опыт порой так разнятся, что картина общей для всех действительности становится непереводима на язык другой культуры.

Ипполит в V книге «Опровержении всех ересей», излагая учение гностиков-наасенов, приводит знаменитое свидетельство об Элевсинской эпоптее – возглас иерофанта: Ἱερὸν ἔτεκε πότνια κοῦρον Βριμὼ Βριμόν, τουτέστιν ἰσχυρὰ ἰσχυρόν. Обычно в поп-изложении эту ритуальную формулу переводят как попало. Но только дословный перевод вполне обнаруживает её смысл: «Потния родила священного Куроса, Бримо Бримоса, то есть, Сильная Сильного». Если мы доверимся свидетельству Ипполита (а делать это следует с источниковедческой осторожностью, поскольку христистианские апологеты – свидетели не самые надёжные; они, мягко говоря, недолюбливали религию эллинов, и уж тем более гностиков), то в возгласе Элевсинского иерофанта надо объяснять почти всё. Πότνια – буквально «Владычица, Госпожа». В религиозном узусе – это древняя эпиклеза Великих богинь, восходящая ещё к микенским временам. Слово «Потния» – po-ti-ni-ja – несколько раз встречается в микенских табличках с линейным письмом Б. Что интересно, титут Потния и поныне прикровенно используется в культе. В современной нам мистериальной религии, античной по происхождению, а именно в христианстве, до сих пор употребляется связанный с Πότνια титут Δέσποινα – Деспойна, Деспина. Это один из так называемых Марианских титулов – эпитетов Девы Марии: Владычица, Madonna, Domina, Our Lady, Mistress, Notre Dame. Не менее содержательна фраза τουτέστιν ἰσχυρὰ ἰσχυρόν – «то есть, Сильная Сильного». Слова ἰσχυρά – «сильная» и ἰσχυρός – «сильный» суть просто синонимы эпиклез Βριμὼ (Бримо) и Βριμός (Бримос). По-видимому, эта фраза не входит в Элевсинскую священную формулу и представляет собой просто пояснение либо самого Ипполита, либо пересказываемых им наасенов. Однако, как всегда, всё не так просто. Слово ἰσχυρός (исхюрос), само по себе вполне обычное, в античности использовалось в качестве эпитета и в религиозном контексте. На одной из эпиграфических надписей с острова Имброс мы читаем: Θεοὶ Μεγάλοι, Θεοὶ δυνατοί, ἰσχυρροὶ καὶ Κασμεῖλε ἄναξ πάτ[ρι]οι. Κοῖος, Κρεῖος, Ὑπερείων, Εἰαπετός, Κρόνος. «Боги Великие, Боги могучие, сильные (ἰσχυρροὶ) и Касмеил – владыка отчий. Кой, Крий, Гиперион, Иапет, Кронос» (Inscriptiones Graecae XII,8 74). Θεοὶ Μεγάλοι (Боги Великие) – имя таинственных богов Самофракийских мистерий, по-видимому, Кабиров (Κάβειροι). Анакс Касмеил (Κασμεῖλος ἄναξ) – это, конечно, Касмил, он же Кадмил и Камилл – один из Кабиров. Эта надпись представляет собой одно из ценных свидетельств отождествления в античности Кабиров с Титанами. На Имбросе было своё святилище Кабиров, но сам остров находится всего в 25 км от Самофракии и в 22 км от Лемноса, и культ Кабиров на Имбросе очевидно был связан с Самофракийскими и Лемносскими мистериями. Древние античные мистерии – Элевсинские, Самофракийские, Лемносские и Беотийские структурно взаимосвязаны. Сам по себе эпитет ἰσχυρός мало о чём говорит, но мы видим типологическое родство ритуальных мистериальных формул. Но самое интересное в возгласе Элевсинского иерофанта – это Курос. Но об этом позже.

В. В. Бибихин, «Чтение философии»: У Платона мы узнаем, что идея это не представление о вещи, а вещь — и первая вещь, и что это не такая вещь, о которой можно знать. В этом — в том, когда мы знаем вещи неведомо откуда, ну просто черт знает откуда знаем вещи, — мы обязаны знать, откуда мы их знаем, или хотя бы знать, что, черт возьми, мы их знаем же, явно знаем, но откуда, откуда?? — вот тут мы обязаны думать, обязаны как минимум заметить, что наше знание не наше, бог знает вообще чье и откуда, и Платон тут нам нужен не как тот, у кого мы должны узнать, что такое идея («раз пока не знаете, так поскорее узнайте»), а как тот, который раньше нас сделал за нас, опережая нас, предупреждая нас, эту работу, — заметил загадочный характер нашего неведомо откуда взявшегося знания, «доксы», принятия на веру. Ах по-настоящему загадочной. Такое впечатление, что само существо жадное человека нацелено на принятие, δέχομαι, δόξα, словно человек ищет, чтобы принять, взять на веру, словно погасить валентность.

Предыдущие части: 1; 2; 3; 4; 5; 6. Окончание Но эленхос Богини страшен. Это полидэрис эленхос. Эпитет πολύδηρις обычно переводят как «многоспорный». Формально верно. Слово δῆρις (дерис) означает «бой, конфликт, состязание, спор». Но у δῆρις есть однокоренные слова ещё более выразительные: δέρω («сдирать кожу») и его дериват δέρμα («шкура, содранная кожа»). Δῆρις восходит к протоиндоевропейскому *der- («разделять», «рвать на куски») и через него имеет русские когнаты со смыслом, от которого треск стоит, хруст и грохот – «раздирать», «драть», «драка», «удар», «раздор». Не менее показателен индийский глагол dr̥ṇā́ti (दृणाति), тоже восходящий к *der-, и означающий «рвать, раскалывать, ломать». В поэме Парменида приговор Богини многораздорный. Богиня раздирает путы человечьей привычки. Бессмертная разрывает оковы привычного опыта и обычая – обычной мнимости. «Индра – Раздиратель городов». Κρῖναι δὲ λόγῳ πολύδηριν ἔλεγχον ἐξ ἐμέθεν ῥηθέντα – «Истолкуй [вещим] словом многораздорный эленхос, прореченный мной». Курос должен профетическим словом передать всё то, что воспринял от Богини. Но это значит только одно: Богиня повелевает Парменеиду, сыну Пирета, создать пророческую поэму! Окружность Сфайроса замыкается. «Не было начала, не было конца…». В Пятом фрагменте поэмы Богиня произносит: Ξυνὸν δὲ μοί ἐστιν, ὁππόθεν ἄρξωμαι· τόθι γὰρ πάλιν ἵξομαι αὖθις – «Одно мне и то же – здесь начать или там: все равно ворочусь я обратно». Курос-Парменид начал своё путешествие на колеснице Гелиоса к Вратам Ночи и Дня, к Началу начал, чтобы познать истину. Но Алетейя кругловидна (εὐκυκλέος). Мистическое путешествие Куроса само и становится поэмой о мистическом путешествии. И мы читаем её вот уже две с половиной тысячи лет, пытаясь постичь её бездну. Мы тоже в пути. Путь Парменида возвращается к Началу. Путь Куроса всегда начинается.

Предыдущие части: 1; 2; 3; 4; 5. Продолжение Но возможен другой тропос того же самого языка. Есть другой пейрас. Это профетический язык богов. В последних строках VII фрагмента поэмы Богиня говорит: κρῖναι δὲ λόγῳ πολύδηριν ἔλεγχον ἐξ ἐμέθεν ῥηθέντα. Гаспаров так понимает этот логион: «Будь лишь разум судьей многоспорному слову, произреченному мной!» У всех переводчиков прочтения схожи. Вот, например, стихотворная версия Лебедева: «Рассуди многоспорящий довод разумом, мной приведенный». Во всех переводах одна и та же структура – «рассудить разумом многоспорный суд, прореченный Богиней». Это и есть тот самый интерпретационный перевод, о котором я говорил. Так захотели перевести: вот чувства, они лгут, а надо опираться на разум. Просто и ясно, внятная дихотомия. Но речение Богини глубже. Глагол κρῖναι (κρίνω) многозначен: это и «различать, разделять», и «исследовать», и «судить». Общая семантика уже встречалась нам – «разделять, артикулировать». И позже, уже у Платона описано искусство различать – диакритика (διακρῐτική, διάκρισις). Но один из смыслов κρίνω – «истолковывать». В античности толкователь снов назывался онейрокритом, онейрокритиком (ονειροκρίτης). Синоним: онейромант (όνειρομάντης). А книга-сонник – Ονειροκριτικά. Слово «критика» (κριτική), равно как и «кризис» (κρίσις) и происходят от κρίνω. Далее во фразе поэмы мы видим λόγῳ (λόγος), которое тоже полисемично, и, конечно, «разум» – обычный вариант его перевода, как, впрочем, и «слово». Но одно из значений эллинского λόγος – это «пророческое речение оракула». Λόγιον – вещее слово. Но что именно требует истолковать Богиня? А вот что: Её полидэрис эленхос (πολύδηρις ἔλεγχος). Эленхос – это «испытание, проверка, обличение, разбор, довод, суд». Позже эленхос стал приёмом в майевтическом методе Сократа. Но перед нами не человеческий, а нуминозный эленхос великой Богини. Представление об эленхосе как катарсии (κάθαρση) восходит к магическим практикам ритуального очищения от скверны-миазмы (μίασμα), которая связана с родовым проклятием и, тем самым, с миром мёртвых. Миазма – это особая стихия вины. Эленхос в поэме Парменида и связан с Фемидой – богиней правосудия, и с многовозмездной Дике (πολύποινος Δίκη) – с богиней справедливости и правды, охраняющей Врата Ночи и Дня. На золотой орфической табличке из фессалийского города Феры, среди прочего, написано: ἄποινος γὰρ ὁ μύστης – «мист избавлен от возмездия (искуплен)» (D3 Pherai, OF 493). На орфической табличке из Фурии прямо говорится об уплате пени-мзды, виры за грехи: ποινὰν δ’ ἀνταπέιτεσει ‹σ›’ ἔργων ἕνεκα οὔτι δικαίων – «и я оплатила долг за неправедные дела» (A2 Thurii, OF 489). А на нескольких других орфических табличках из италийской Великой Греции, откуда родом и Парменид, в начале текстов воспроизводится формульное выражение: Ἔρχομαι ἐκ κοθαρῶν κοθαρά – «Прихожу я чистая из чистых» (например, A1 Thurii, OF 488). Весь этот орфический сюжет соотносится с ещё архаическим учением о посмертном суде, встречающемся уже у Гомера. И самая известная версия этого сюжета содержится в диалоге «Государство» Платона – рассказ памфилийца Эра о своём посмертии. Эленхос – суд-обличение творится на потусторонней развилке дорог – триодии (τρίοδος). Это Ипсилон Пифагора – Υ. На суде решается посмертная судьба души. И катарт обретает богоравный удел. Окончание следует.

Предыдущие части: 1; 2; 3; 4. Продолжение Итак, νέμω несёт семантику разделения на доли-мойры, управления и распределения уделов, и, тем самым, упорядочивания и полагания. Отсюда, по-видимому, и другое значение νέμω – «наслаждаться чем-то, обладая им». Выражение Симонида – γλώσσαν νωμάν обычно переводят как «разбирайся в языке», «направляй язык», «люби язык». М. Л. Гаспаров так и переводит νωμᾶν – как «лелеять». Всё верно. В диалоге Платона «Кратил» Сократ говорит: «…“νωμᾶν” καὶ τὸ “σκοπεῖν” ταὐτόν» – «"рассматривать" и "понимать" – одно и то же» (411d). Мы видим, что здесь, так же как и в поэме Парменида, сопоставлены νωμᾶν и σκοπέω. Платон устами Сократа в «Кратиле» играет словами, жонглирует народной этимологией, но семантику улавливает превосходно, ну ещё бы, это же целый Платон. Νώμησις означает «обдумывание», но при этом и «наблюдение». Однако и σκοπέω может переводиться не только как «смотреть», но и как «созерцательно размышлять». Язык различает – А не есть Б. Артикуляция – основа языка. Язык выпасает слова. И пейрасы-границы пастбищ языка становятся номосом – законом. Язык пасёт чувства, как послушную скотину. Вот почему Богиня говорит о невидящем глазе (ἄσκοπος ὄμμα – «невнимательный, рассеянный, безразличный глаз») и о шумливом ухе (ἠχήεις ἀκουή – «зашумленное ухо», «забитый громким шумом слух»). Глаз смотрит, но не видит. Ухо слушает, но не слышит. Двери восприятия завалены мусором. Этос своей говорливостью и номэсисом (надзирающим думаньем) захватывает восприятие. Дело не в том, что чувства не пригодны для пути Алетейи. Даже если это сновидческое путешествие ятроманта (ἰατρόμαντις), совершаемое в инкубации (ἐγκοίμησις) за пределы физического мира, или иная аполлоническая техника экстаза, приводящая к депривационному отрешению от сенсорной перцепции, важно понимать, что сознание интенционально и ведёт его внимание. Душа – восприемница. Но восприятие сковано доксами обычного опыта – мнимостями и кажимостями. Человеку в удел достаются узы опыта, становящегося его судьбой. Судьба и есть узы. Восприятие в путах. Продолжение следует.

Предыдущие части: 1; 2; 3. Продолжение Далее не менее важное: νωμᾶν ἄσκοπον ὄμμα καὶ ἠχήεσσαν ἀκουήν καὶ γλῶσσαν. У Лебедева – «Глазеть бесцельным [~ невидящим] оком, слушать шумливым слухом и [пробовать на вкус] языком». У Гаспарова по-другому: «Чтобы лелеять невидящий глаз, полнозвонное ухо, праздный язык». Перевод Лосева: «Темное око использовать и шумящие уши и язык». Пока хватит. Как видим, ключевое различие переводов в интерпретации слова γλῶσσα (глосса – «язык», слово такое же многозначное, как и у нас). Лосев точно следует древнегреческому оригиналу, в поэме сказано просто: καὶ γλῶσσαν – «и язык», без пояснений. У Гаспарова же добавлено для ясности – «праздный язык». А у Лебедева это орган вкуса. Кто из переводчиков прав? Полагаю, что Гаспаров, при всём моём уважении к Лебедеву. Если имеется в виду язык, как орган вкуса, наряду со зрением и слухом, то возникает закономерный вопрос – почему же в поэме не упомянуты два других чувства – осязание (ἁφή) и обоняние (ὀσμή, ὄσφρησις)? Да потому что речь идёт о болтовне, о том, что языком молотят, порождая эфемерные доксы. Но в этой фразе всё ещё сложней. У Гомера говорится: στρεπτὴ δὲ γλῶσσ᾽ ἐστὶ βροτῶν, πολέες δ᾽ ἔνι μῦθοι παντοῖοι, ἐπέων δὲ πολὺς νομὸς ἔνθα καὶ ἔνθα. ὁπποῖόν κ᾽ εἴπῃσθα ἔπος, τοῖόν κ᾽ ἐπακούσαις. «Илиада», XX, 248 – 250. Перевод Н. И. Гнедича: Гибок язык (γλῶσσα) человека; речей для него изобильно Всяких; поле (νομὸς) для слов и сюда и туда беспредельно. Что человеку измолвишь, то от него и услышишь. Перевод В. В. Вересаева: Гибок у смертных язык, и много речей всевозможных На языке их; слова же широко пасутся (νομὸς) повсюду. Слово какое ты скажешь, такое в ответ и услышишь. Это место у Гомера считается тёмным. Мы видим здесь вместе γλῶσσα и νομὸς. То же самое и у Парменида – у него в одной каркасной конструкции использованы νωμᾶν и γλῶσσα. Более того, аналогичное выражение – Γλώσσαν νωμάν – встречается у поэта Симонида Кеосского, одного из Девяти лириков. У Симонида имеется в виду язык уже как знаковая система и форма существования речи. Таким образом, перед нами формульное выражение. Слова νομὸς и νωμᾶν (форма глагола νωμάω) – дериваты, образованные от глагола νέμω. Придётся опять покопаться в тонкостях. Уже слово νομὸς (номос) многозначно: это и «закон», и «ритм с мелодией», даже «кладка», но при этом и «пастбище», и даже «жилище», кроме того, эллины номосами называли провинции Египта. Жиль Делёз в своей книге «Различие и повторение» приводит выдержку из работы лингвиста Эммануэля Лароша «История корня nem- в древнегреческом языке»: «Э. Ларош показывает, что идея распределения в νόμος-νέμω находится в непростой связи с идеей раздела (τέμνω, δαίω, διαιρέω). Пастушеский смысл νέμω («пасти») лишь впоследствии включит раздел земли. Гомеровское общество не знало ни огороженных участков, ни собственности на пастбища – речь шла не о том, чтобы распределить землю для животных, а напротив, о том, чтобы распределить самих животных там и сям на неограниченных пространствах, в лесах, на склонах гор. Nomos означало прежде всего занятое место без точных границ (например, пространство вокруг города)». Стоит добавить, что от того же корня νέμω образовано и имя богини возмездия Немезиды – Νέμεσις. И связано оно тоже с идеей доли-судьбы. Продолжение следует.

Предыдущие части: 1; 2. Продолжение Ну что ж, препоясав чресла ума нашего, обратимся в попытке понимания к строкам седьмого фрагмента поэмы Парменида. Первая строка VII фрагмента поэмы такова: Οὐ γὰρ μήποτε τοῦτο δαμῇ εἶναι μὴ ἐόντα· В переводе Лебедева: «Ибо никогда не вынудить этого: что то, чего нет, — есть». В строке говорится о бесполезном насилии: используется глагол δαμάζω в форме δαμῇ – «подчинить, принудить, приручить, приучить к ярму, укротить, одолеть, насильно отдать в жёны» и даже «убить». И этого сделать не получится. Никогда не принудить небытие к бытию. Небытие неукротимо. Но и обратное верно – сущее, уж коли оно есть, в тот момент, когда оно есть, не может не естествовать. На бытие тоже не накинуть ярмо небытия. Пути бытия и небытия разбегаются от судебной триодии-развилки, на которой Богиня встречает Куроса. Но речения, сказанные Богиней о бытии и небытии, эти философские Махавакьи, пока останутся вне нашего рассмотрения. Мне тоже страшновато. Ухнуть как бронзовая наковальня в эту пропасть всегда успеем. Поэтому первую строку VII фрагмента пока оставим в покое. Вторая строка фрагмента: ἀλλὰ σὺ τῆσδ' ἀφ' ὁδοῦ διζήσιος εἶργε νόημα· «Но ты [от] этого от пути исследования огради мысль». Существительное δίζησις означает исследование в изначальном, охотничьем смысле – «преследование добычи». Нужно удержать лаконскую гончую мысли от тропы небытия. Этот путь немыслим. Глагол εἶργε (ἔργω) значит «уберечь в ограде, закрыть, препятствовать, не давать делать». Это не просто запрет, речь опять идёт о преграде. Далее общее предложение из третьей и четвёртой строки. Намеренно разорвём предложение с продолжение на пятой строке, по содержанию это возможно: μηδέ σ' ἔθος πολύπειρον ὁδὸν κατὰ τήνδε βιάσθω, νωμᾶν ἄσκοπον ὄμμα καὶ ἠχήεσσαν ἀκουήν καὶ γλῶσσαν. Перевод Лебедева: «И да не заставит тебя [вступить] на этот путь богатая опытом привычка глазеть бесцельным [~ невидящим] оком, слушать шумливым слухом и [пробовать на вкус] языком». Вот он – пассаж про чувственное восприятие. Тут и начинается самое интересное. Оказывается, вступить на немыслимый путь «не есть» человека что-то заставляет. Во фразе использован глагол βιάσθω (βιάζομαι – «победно применять силу, принуждать, заставлять»). Опять образ принуждения. И слабому человеку едва ли возможно сопротивляться этой силе. Фразу можно расценить, как совет Куросу не подчиняться и не ходить той дорогой, а можно и как повеление – Богиня своей властной заповедью прерывает действие этой силы: «И да не заставит тебя». Речь богов энергийна – она немедленно становится реальностью. Божественное слово и дело суть одно и то же. Но что это за сила, нудящая смертных к пути несуществования? Это полипейрос этос (πολύπειρος ἔθος). В вышеприведённых переводах: «бывалая свычность»; habit force – «сила привычки»; «многоопытный нрав»; «богатая опытом привычка»; «многоопытный навык»; «привычка, порождение долгого опыта». Е. В. Афонасин в примечании к своему переводу Парменида также указывает, что, вполне вероятно, мы в этой строке имеем дело с амфиболией: «Возможно так же, что πολύπειρον относится к ὁδὸν, а не ἔθος, тогда получится: "…не позволь обычаю насильно увлечь тебя на этот путь долгого опыта"». Слово ἔθος значит «обычай, привычка, нрав, приученность», отсюда современная «этика». А вот слово πολύπειρος более чем интересно. Мы уже встречали его в поэме Парменида: ἐν πείρασι δεσμῶν – «в пределах оков» (DK 28 В VIII, 26); πύματος πεῖρας – «последний предел» (DK 28 В VIII, 42). Πολύπειρος не просто «многоопытный». Слово πεῖρα – «опыт», но одновременно πεῖραρ, πέρας – «предел, граница» и самое важное – «путы». И при этом πείρω – «проникать, пронизать, проходить через препятствие». Что всё это значит? Многооковный опыт своими путами принуждает душу проходить через апорию, через бурелом – блудить в непроходимом месте. Сознание спутано опытом. Исследующее внимание инерцией и магическим приворотом влечётся по мнимому пути в колдовскую чащу. Внимание приковано к пути небытия. Продолжение следует.

Начало. Продолжение Сравним разные переводы. Нас будет интересовать не литературное качество переводов, а их смысл. И все переводы необходимо иметь перед глазами, коли уж мы решили исследовать непростую суть небольшого VII фрагмента поэмы Парменида. Все эти переводы по-своему верны, переводили признанные знатоки древнегреческого языка и античности. Дело в интерпретации тёмных мест. А в поэме Парменида всё темно о тёмном. Я боюсь, что и слов-то его мы не поймем, а уж тем более подразумеваемого в них смысла. Перевод М. Л. Гаспарова: Ибо ничем нельзя убедить, что Не-бытное может Быть. Воздержи свою мысль от этой дороги исканий: Пусть тебя на нее не толкнет бывалая свычностъ, Чтобы лелеять невидящий глаз, полнозвонное ухо, Праздный язык. Будь лишь разум судьей многоспорному слову, Произреченному мной! Английский перевод Джона Бёрнета (John Burnet): For this shall never be proved, that the things that are not are; and do thou restrain thy thought from this way of inquiry. Nor let habit force thee to cast a wandering eye upon this devious track, or to turn thither thy resounding ear or thy tongue; but do thou judge the subtle refutation of their discourse uttered by me. Перевод А. Ф. Лосева из Секста Эмпирика, «Две книги против логиков» (I, 8, 110 – 112): Но от такого пути разысканья удерживай мысль ты, Пусть многоопытный нрав тебя на принудит на путь сей, – Темное око использовать и шумящие уши И язык. Обсуди многоспорный разумом довод В сказанных мною словах. Перевод А. В. Лебедева из «Комментария к "Физике"» Симпликия: Ибо никогда не вынудить этого: что то, чего нет, — есть. Отврати же от этого пути поиска [свою] мысль, И да не заставит тебя [вступить] на этот путь богатая опытом привычка Глазеть бесцельным [~ невидящим] оком, слушать шумливым слухом И [пробовать на вкус] языком. Нет, рассуди разумом (λόγος) многооспаривающее опровержение, Произнесенное мной. Стихотворный перевод А. В. Лебедева: Нет, никогда не вынудить это: «не-сущее суще». Но отврати свою мысль от сего пути изысканья, Да не побудит тебя на него многоопытный навык Оком бесцельным глазеть, и слушать ухом шумящим, И языком ощущать. Рассуди многоспорящий довод Разумом, мной приведенный. Прозаический перевод Е. В. Афонасина: «И чтобы никогда это не было установлено насильно – будто те [вещи], которых нет (ὴ ἐόντα), есть (εἶναι); но ты, удали же свою мысль от этого пути поиска, и не позволь привычке, порождению долгого опыта, увлечь тебя на этот путь, направлять невидящий взор, шумливое ухо и язык; рассуди же разумом (λόγῳ) ту вызывающую много споров проверку, которая мною предписана. Остается ведь единственный рассказ о пути [о том, что есть (ὡς ἔστιν)]*». *Мой комментарий: последняя строка часто относится уже к VIII фрагменту. Продолжение следует.

«Я побаиваюсь вторгаться слишком дерзко даже в область Мелисса и других, утверждающих, что все едино и неподвижно, однако страшнее их всех мне один Парменид. Он внушает мне, совсем как у Гомера, "и почтенье, и ужас". Дело в том, что еще очень юным я встретился с ним, тогда уже очень старым, и мне открылась во всех отношениях благородная глубина (βάθος – «бездна») этого мужа. Поэтому я боюсь, что и слов-то его мы не поймем, а уж тем более подразумеваемого в них смысла». Так говорит Сократ в платоновском диалоге «Теэтет» (183e – 184a). Кто, будучи в здравом уме, с ним не согласится? Поэма Парменида бездонна, с мерцанием едва уловимых оттенков смысла – она о самом бытии сущего. Большая часть поэмы – прямая речь Богини. Перед нами оракул. Вокруг поэмы Парменида наговорено столь много за две с половиной тысячи лет, что оказаться даже в окрестностях её сути уже будет немалым достижением. Но нужен контекст для понимания потустороннего путешествия Куроса – Парменеида, сына Пирета, Улиада, физика. Однако, контекст этот огромный, едва ли посильный. Если потянуть за связи, они извлекут почти всю эллинскую духовную культуру, от мистерий и орфизма до философии. Потому покажу лишь несколько тропов, указующих на верный путь. Со времён античности, ещё с Платона, существует расхожее мнение, будто в поэме Парменида говорится о негодности чувственного восприятия для познания истины. Справедливости ради стоит отметить, что понимание суждений античных авторов об этом, того же Платона, или, скажем, Диогена Лаэртского, критически зависит от интерпретирующего перевода. Не всё так просто, там есть нюансы. Но как бы то ни было, ещё в античности нарастало мнение, что в поэме Парменида противопоставляются разум и чувства. В поздней античности такое убеждение стало уже общим местом. Но этот взгляд неверный. Однако, чтобы не выглядеть ригористичным ревизионистом, скажу – нужно захотеть так прочитать Парменида. Трактовать его подобным образом можно, но для этого нужна особая интенция. Никакой нужды и однозначности в этом нет. Чтобы понять каково место восприятия на путях бытия и мнимости, обратимся к ключевому седьмому фрагменту поэмы (DK 28 В VII). Всего шесть строк: Οὐ γὰρ μήποτε τοῦτο δαμῇ εἶναι μὴ ἐόντα· ἀλλὰ σὺ τῆσδ' ἀφ' ὁδοῦ διζήσιος εἶργε νόημα· μηδέ σ' ἔθος πολύπειρον ὁδὸν κατὰ τήνδε βιάσθω, νωμᾶν ἄσκοπον ὄμμα καὶ ἠχήεσσαν ἀκουήν καὶ γλῶσσαν, κρῖναι δὲ λόγῳ πολύδηριν ἔλεγχον ἐξ ἐμέθεν ῥηθέντα. Продолжение следует.