Твой бывший гуру

«Сволочь» или «дурак»? — аналитическая дилемма, в которой проигрывают оба Представьте простую сцену. Заправка. Бензина осталось мало, очередь длинная. Один водитель успел проскочить первым — залил полный бак и уехал. Другой приехал буквально на пять минут позже — и ему уже ничего не досталось. На первый взгляд всё ясно: один выиграл, другой проиграл. Но если приглядеться — психологически здесь происходит кое-что гораздо более тонкое. Что чувствует «победитель»? Он получил своё. Но вместе с бензином в баке к нему подкрадывается: • «Я получил, а другие нет» • «Я оказался умнее — или наглее?» • «Я теперь для них сволочь?» Вместе с выгодой приходят стыд, вина и страх чужой зависти. Что чувствует «проигравший»? Он остался ни с чем и внутри поднимается: • «Вот гады, всё разобрали» • «Почему я не приехал раньше?» • «Я что, дурак?» Здесь — обида, зависть и ощущение унижения. А теперь — самое важное Внешне они противоположны. Но в бессознательном поле они связаны одной и той же драмой. Победитель нуждается в проигравшем, чтобы подтвердить своё превосходство. Проигравший нуждается в победителе, чтобы иметь объект для обвинения. «Сволочь» и «дурак» — это не характеристики людей, а позиции в бессознательной сцене. • Быть «сволочью» — значит вынести на себе чужую ненависть и зависть. • Быть «дураком» — значит вынести унижение и нарциссическую рану. Обе позиции защищают человека от чего-то более глубокого: от признания собственной зависимости, уязвимости, потребности быть увиденным и любимым. Что об этом говорит Хайман Спотниц В американском психоанализе (особенно в модерн-подходе Спотница) ключевая роль отводится агрессии, которая не может быть осознана и выражена напрямую. Она уходит в одну из двух сторон: • Против себя → «я глупый, ничтожный, неудачник» • На объект → «он плохой, жестокий, сволочь» В обоих случаях агрессия удерживает психику от распада — но одновременно запирает человека в повторяющемся сценарии, где он либо унижает, либо унижается. Что тогда делать? Аналитическая задача — не решать, кто прав, а кто виноват. И не оправдывать одного за счёт другого. Задача — увидеть, что сама пара «победитель — побеждённый» работает как защита. Она нужна, чтобы не столкнуться с более ранним и болезненным чувством: я нуждаюсь в другом, я завишу от него, я хочу быть замеченным — но боюсь быть уничтоженным его взглядом. Сочувствие здесь — не сентиментальное примирение, а аналитический шарнир. Через него становится видно: • Победитель стыдится своей силы. • Проигравший стыдится своей слабости. • Один боится быть обвинённым. • Другой — окончательно обесцененным. Оба — пленники нарциссической логики, где признание возможно только через превосходство или унижение. Зрелая позиция Вопрос перестаёт звучать как: «Кто здесь сволочь, а кто дурак?» И начинает звучать иначе: «Какую боль каждый из них не может признать?» Тогда выигрыш и проигрыш перестают быть окончательными идентичностями. Это лишь временные роли, через которые бессознательное выражает стыд, зависть, вину, зависимость и подавленную агрессию. Анализ открывает третий путь: не победить другого и не проиграть ему, а выдержать собственное внутреннее противоречие — без необходимости превращать себя или другого в объект презрения. Вопрос к вам: Вспомните ситуацию, где вы оказались «первым на заправке». Что вы чувствовали — только удовлетворение или ещё что-то? А когда вы были «опоздавшим»? Поделитесь в комментариях 👇

Постепенно начинаю думать то что я делаю. Раньше делал, казалось понимаю что делаю. Сейчас делаю и думаю что я делаю. Но тут важно пропорция: не сильно думать, и не стараться делать!

Основная идея — что отношения являются основным компонентом терапевтического воздействия. А как узнать, сколько стоят отношения? Их нельзя измерить в часах или страницах протокола. Нельзя гарантировать: «за 20 000 рублей вы получите доверие и близость». Поэтому на первых порах клиент видит в терапевте функцию — «специалиста, который решит мою проблему», «эксперта по тревоге», «того, кто выдаст правильный ответ». Это нормальный и необходимый этап: ещё нет доверия, ещё нельзя иначе. Например, клиент приходит с запросом «научите меня не злиться на мужа». Он ждёт инструкцию — как список покупок. И только через какое-то время начинает замечать: терапевт устал сегодня, терапевт как-то по-особенному замолчал на его словах, терапевт не идеален и иногда ошибается. И вот в этот момент что-то смещается. Не «мне не выдали правильную технику», а «мне важно, что этот конкретный человек сейчас на меня смотрит». Затем клиент начинает видеть человека, переставая быть объектом во взаимодействии. Он больше не потребитель услуги и не «случай № 34» в графике терапевта. Он — тот, кто способен встретить другого. А это, по сути, и есть то, ради чего люди приходят: научиться быть в отношениях, где обе стороны живые. Всё остальное — техники, протоколы, интерпретации — это только повод, чтобы такая встреча стала возможной

У меня к вам вопрос. Представьте себе: вы читаете пост и замечаете, что он написан нейросетью. Вам хочется прокомментировать его, но вы тоже используете нейросеть и отвечаете через ИИ. Это будет разговор двух языковых моделей через аватары людей? Или это люди будут общаться друг с другом?

Домой нельзя вернуться. Даже если доплыл. Драма «Одиссеи» — не в штормах и чудовищах. Нолан задаёт вопрос пожёстче: что делать, если дом, в который ты плывёшь, — уже не твой? Это не эпос. Это карта ПТСР. Механика такая: 1. Точка невозврата. Герой уходит из дома, и где-то в пути случается Травма. Она ломает личность. Он плывёт обратно, всё ещё веря, что прежнюю жизнь можно вернуть. 2. Иллюзия якоря. Дом кажется спасительным островом. Но внутри уже всё сгорело. В одну реку дважды не войти — и к «тому» себе тоже. 3. Встреча с чужим. Он ступает на порог — дом его не узнаёт. Он не узнаёт дом. Близкие видят чужого. А привычный быт — декорации, пустые после пережитого ада. Лотос. Чтобы вернуться, герою предлагают съесть лотос — забыть себя, боль, прошлое. Соблазн знакомый каждому, кто пережил травму: стереть, а не прожить. Но вытесненное всё равно возвращается — снами, вспышками, симптомами. От себя не спрячешься. Калипсо задаёт вопрос, на который нет правильного ответа:

«Ты хочешь помнить. А если воспоминания разрушат твоё счастье?»

Герой отказывается от лотоса. Выбирает помнить. Потому что счастье на подделке — не счастье. И тогда Калипсо роняет почти приговор:

«Тело вылечила, а душу побоялась».

Душа осталась там, где случилась беда. И пока герой не вернётся туда — не воином, а скорбящим — он не сдвинется с места. Горевание требует времени. И честности: старого дома больше нет. Главный ужас. Дом — не точка на карте. Дом — это ощущение безопасности. Травма стирает его — и человек становится вечным странником. Можно лежать в своей кровати, а мысленно быть в том тумане, в той секунде, где всё сломалось. Нолан ведёт эту линию до конца. Герой возвращается — но дома нет: его ждали и не дождались. А сам он изменился, потому что выжил. Они с домом теперь говорят на разных языках. Спасение — не в разгроме врага. В отказе от отрицания. Признать, что старого дома нет. Оплакать. И построить новый — уже с раненым «я». «Одиссея» Нолана — не про путь к цели. Она про то, как больно понять, что назад дороги нет. Даже если карта говорит обратное. Смотрели фильм? Жду ваших впечатлений

Работа над собой самая трудная: ТЗ — ХЗ, польза не всегда ясна, да и зарплату не платят. Но главное: если нравится, то стоит продолжать!

Всегда интересовала символическая и означающая часть сказок и мифов. Поэтому утилитарная психология в этом ролике меня искренне порадовала! Оказалось что все просто. А вы как думаете?

Элиот Джакс «Смерть и кризис среднего возраста» (по мотивам статьи) Кризис среднего возраста наступает около 35 лет. Длится несколько лет. У женщин часто маскируется приближением менопаузы, у мужчин — снижением сексуальной активности. Впервые Джакс заметил этот феномен, изучая биографии гениев. В возрасте 35–39 лет у творческих людей наблюдается резкий скачок смертности (Моцарт, Рафаэль, Шопен, Рембо, Бодлер). Те, кто переживает этот рубеж, либо кардинально меняют стиль творчества, либо замолкают на годы. В ранней взрослости (до кризиса) творчество — это «извержение». Оно спонтанное, быстрое, бессознательное. Китс писал «с пылу с жару», проживая опыт сразу. В зрелой взрослости (после кризиса) творчество становится «ваятельным». Вдохновение — только старт. Дальше следует долгая обработка, переработка, экстернализация и возврат внутрь. Шекспир после 35 пишет трагедии, Гете после Италии меняет мировоззрение, Бах в 38 становится кантором в Лейпциге и начинает расти как композитор. Меняется и содержание. Уходит идеализм и вера в совершенство человека. Приходит трагическое и философское восприятие. Появляется принятие ненависти и деструктивных импульсов внутри себя. Оптимизм Шелли («зло случайно, его можно отменить») сменяется у других авторов признанием неизбежности страдания. Центральная точка кризиса — осознание собственной смертности. Смерть перестаёт быть абстрактным событием, случившимся с кем-то другим. Впервые человек сталкивается с тем, что его жизнь конечна, и многие планы не будут реализованы. Джакс приводит пример пациента, который говорил: «Раньше жизнь казалась бесконечным подъёмом. Теперь я вижу конец пути». Именно этот момент запускает оплакивание утраченной юности, ушедших родителей, невозможности сделать всё. Реакция на кризис зависит от проработки инфантильной депрессивной позиции (по Мелани Кляйн). Если в младенчестве любовь преобладала над ненавистью — человек способен выдержать встречу со смертью. Если нет — он прибегает к маниакальным защитам: компульсивная активность, отрицание возраста, погоня за молодостью, ипохондрия, поверхностные связи. Успешное прохождение кризиса требует повторной проработки депрессивной позиции. Человек должен пережить боль, вину, отчаяние — и восстановить внутренний хороший объект через любовную репарацию. Итог успешного кризиса — конструктивное смирение. Принятие своего несовершенства и несовершенства мира. Способность работать медленно, переделывать, не требовать от произведения совершенства. Появляется отстранённость, мудрость, более глубокая способность к любви и привязанности. Данте начал «Божественную комедию» в 37 лет, после изгнания. Прошёл ад, чистилище и рай. Закончил словами принятия: «Любовь, что движет солнце и светила». Для желающих полностью прочитать Как вы думаете, почему именно 35–39 лет — пик смертности среди творческих людей? Это случайность или есть глубинная причина?

Давно не бегал на улице. Но это не значит, что я не тренировался. Поэтому бежал на рекорд, бежал «на все деньги». И как итог, не хватило 1.45 для рекорда. Бежал с мыслью, что поддастся мне этот рекорд или нет — я не знаю, но точно это было более «дофаминово» или азартно. Мысль, что я смогу победить, неплохо мотивировала меня. Что ж, продолжим эксперимент подготовки к рекорду на воздухе!

Молчание, которое лечит Один мой знакомый как-то возмущался: — Я плачу психологу деньги, а он половину сессии молчит. За что? За молчание. Конечно, за него. В обычной жизни пауза — это неудобно. Мы торопимся заткнуть дыру: шуткой, вопросом, кивком, бессмысленным «ну да, ну да». Нам кажется, что тишина — это провал контакта. А в психоанализе она и есть контакт. 😶 Молчание как наказание Первое, что мы узнаём о нем в детстве. С тобой не разговаривают. На тебя не смотрят. Ты как будто исчезаешь, но продолжаешь болеть. Взрослые называют это «дать подумать», а ребенок слышит: «тебя больше нет». Отсюда — паника, когда партнер не отвечает три часа. Отсюда — привычка заполнять собой любую тишину, лишь бы снова не стать тем стертым ребенком. 🌑 Молчание как одиночество Оно не тогда, когда некому позвонить. А когда есть кому — но говорить не о чем. Вернее, не с кем. Внутри бурлит, а слов нет. И даже если находятся — по ту сторону их пропускают мимо. Такое молчание тяжелее крика. 🕯️ Молчание как близость Сидеть на кухне в два часа ночи и не говорить ни слова. Ехать в машине сорок минут в тишине, потому что и так хорошо. Это редкий случай, когда пустота между людьми соединяет. Такому молчанию нужно безумное доверие. Оно и есть доверие в чистом виде. ⛔ Молчание как сопротивление На кушетке — самое частое. Клиент замолкает, потому что подошел слишком близко к страшному. Это молчание — самый честный материал сессии. Оно громче любой истории. 🧘 Молчание аналитика Оно устроено иначе. Это способность выдержать другого. Остаться рядом с его болью, ничего срочно с ней не делая. Большинство людей нас как раз не выдерживают: перебивают советами, обесценивают, переводят на себя или шлют «полезные ссылки». Аналитик молчит. И в этой выдержанности мы впервые слышим себя. Пока кто-то говорит за нас, объясняет и интерпретирует — мы слышим его версию. А молчание психолога — это зеркало, где видно собственное лицо. Мы часто идем в терапию за словами: правильными, точными, объясняющими. А уходим — с молчанием. С новой способностью: — побыть с собой и не сбежать, — побыть с другим и оставить ему место, — отвечать на сообщение только тогда, когда есть что сказать. Это, если честно, и есть результат. Тишина, в которой стало можно жить. Если внутри вас всё время шумно — возможно, вам нужно не больше разговоров. А тот, кто сможет с вами помолчать.

Наркоман умирает не от передозировки удовольствия. Он умирает от его полного отсутствия — при зашкаливающем дофамине. Это не парадокс. Это главный факт нейрохимии последних тридцати лет, который до сих пор не дошёл до популярных лекций про «гормон счастья». Дофамин — не награда. Дофамин — плата за вход в состояние желания. Вольфрам Шульц ещё в 1997 году показал: дофаминовые нейроны стреляют не когда награда получена, а когда результат оказался лучше ожиданий. Ожидаемое почти не даёт сигнала. Неожиданное — даёт залп. Отсутствие ожидаемого — проваливает активность ниже нуля. Термин, который перевернул нейронауку: reward prediction error, ошибка предсказания. В 2003-м Фиорилло и Шульц довели опыт до неприличной ясности. Обезьянам давали сок с разной вероятностью. При гарантии 100% дофамин выстреливал коротко и затихал. При вероятности 50% активность в период ожидания росла до максимума и держалась плато. Мозг залипал в неопределённости, как в наркотике. Сапольски свёл это к одному слову. Дофамин — вещество не «есть», а «может быть». Пик приходится на maybe. Отсюда — вся нейрохимия пустоты после скроллинга, порно и доставки за пятнадцать минут. Награда пришла по гарантированному каналу. Ошибки предсказания нет. Сигнал не начисляется. Система считает такую транзакцию недействительной. А теперь неудобное. Лакан описал ровно этот механизм за сорок лет до первого томографа — без единого электрода. Его формула: желание направлено не на объект, а на нехватку. Убери зазор между субъектом и целью — и желание испарится вместе с зазором. Шульц через полвека нарисует ту же кривую в милливольтах. Лакан развёл два понятия, которые в русском слиплись в одно. Удовольствие — это когда напряжение спало, стало спокойно. Jouissance, наслаждение — это когда механизм крутится вхолостую, кайфа нет, остановиться невозможно. Героиновая смерть — не про удовольствие. Это jouissance в чистом виде: петля работает, субъекта в ней уже нет. Тодд Макгоуэн договаривает диагноз до конца. Капитализм позднего образца пообещал ликвидировать нехватку. Свайп, стриминг, доставка, дофаминовые дешёвки на любой вкус. Проблема в том, что ликвидированная нехватка ликвидирует и желание. Отсюда эпидемия ангедонии, выгорания и депрессии — не сбой системы, а её штатный выход. Жижек формулирует ещё жёстче: настоящий дефицит современного человека — не в объектах, а в способности хотеть. Сложное выбирают не из мазохизма и не наперекор. Сложное поддерживает зазор. Лёгкое зазор схлопывает — и вместе с ним исчезает то единственное, ради чего вообще стоило вставать с дивана. Вопрос, на который честно ответить страшнее, чем кажется: когда в последний раз вам чего-то по-настоящему хотелось — и как долго это длилось после того, как вы это получили?

Нарциссическое расширение — что это такое? Это отсутствие границ, при котором другой превращается в продолжение собственного «Я». Вместо партнера — функция: зеркало, источник восхищения, инструмент подтверждения собственной грандиозности. Пока он работает исправно — всё в порядке. Как только делает шаг в сторону — ярость. Не от обиды. От потери контроля над частью самого себя. Фильм «Obsession» (2026) показывает это буквально. Беар загадывает желание, чтобы Ники любила его «больше всех на свете». Желание сбывается — и она действительно не может оторваться от него ни на шаг. Сначала это кажется мечтой, но быстро становится ясно, что Ники больше не принадлежит себе. Она теряет работу, друзей, собственные желания — всё, кроме Беара. В одной из сцен настоящая Ники прорывается сквозь навязанную ей одержимость и умоляет Беара убить её. Его ответ: «А что плохого в том, чтобы быть со мной?». В этом вопросе — вся суть нарциссического расширения: «Я» настолько поглотило «Другого», что его страдания перестали существовать. Есть только удобство собственного сценария . Идеализация сменяется обесцениванием при первом же сбое. Между этими полюсами человека нет — есть только собственный сценарий, в котором другому не отведено места. Эмпатия не работает: чужая боль не чувствуется, а гасится — контролем, холодом, агрессией. Расширение оборачивается захватом. Но после каждого захвата — пустота, потому что настоящего Другого там не было. Вопрос: а вы смотрели обсессию? Как вам фильм?

егодняшняя тренировка просто убила! Как легко выпасть из системы и как трудно заново создать свою структуру. Ту структуру себя, дня, быта, режима, которая будет «полезна». Полезно — в кавычках, так как это слово очень вёрткое. Пользой прикрывается много «вредных» деяний. Говоря про пользу, я имею в виду посильную задачу, которая позволит мне вырасти, в том числе через преодоление. Преодолеваем будни и рутину вместе! Пишите, что вам помогает быть «полезнее».

Человек хочет как и близости так и одиночества. И может хотеть это почти одновременно. В психоанализе есть понятие амбивалентности — когда одно чувство не отменяет другое, а существует с ним параллельно. Любовь и ненависть. Слияние и страх поглощения. На этом видео люди тащат лодку по мелководью. Они вместе, делают общее дело, это требует слаженности — почти интимный процесс. Но каждый упирается ногами в дно по отдельности. Чтобы сдвинуть лодку с места, нужно чувствовать и общий ритм, и собственную точку опоры в зыбком песке. Так и работает здоровая близость. Никто не растворяется в Другом, не садится в лодку, чтобы его везли. Все идут рядом, по пояс в ледяной воде, и связь держится не на том, что люди пристёгнуты друг к другу, а на том, что они толкают одно судно в одном направлении. Но мелководье рано или поздно закончится. И вот здесь главный экзистенциальный ступор: когда глубина станет достаточной, придётся либо запрыгнуть внутрь и оказаться в тесном пространстве общего быта, либо отпустить борт. И остаться стоять в воде одному, глядя, как лодка уходит к горизонту. Человек потому и мечется между близостью и одиночеством почти одновременно, что хочет невозможного: продолжать толкать эту лодку вечно. Чувствовать плечо другого, но сохранять право в любой момент разжать пальцы и ощутить, как течение обтекает собственное тело — отдельное и ни с кем не слитое.

Сейчас на семинаре про пары. И в рассуждениях с коллегами приходим к очевидному: Любовь в отношениях не возможна без ненависти. Но вот пока природа этой ненависти остается дискуссионной. Это ревность, это неспособность выдержать близость, это повторение раннего опыта, это конкуренция и этих ответов может быть очень много. А как бы вы ответили, почему в отношениях важно ненавидеть, так и любить?

Когда ритуал заменяется сценой Ритуал завершает переход. Сцена требует повторения. В этом их главное различие. Ритуал говорит: прежний статус завершён, новое место признано. Сцена каждый раз заново ищет подтверждение: «посмотрите, я существую, я значим, я исключителен». Там, где переход не получил формы, появляется бесконечная потребность в доказательстве. Через соблазнение. Через контроль. Через демонстрацию силы. Через образ недоступности. Через превращение себя в объект желания. Так человек пытается получить то, что когда-то должен был дать ритуал: признание перемены и новое место в символическом порядке. Но сцена не завершает переход. Она только поддерживает напряжение. Каждый новый взгляд даёт временное облегчение. Каждое исчезновение взгляда возвращает тревогу. Поэтому зависимость от восхищения, желания или власти над другим становится способом удерживать собственную идентичность. Ритуал помогает принять предел. Сцена пытается его загипнотизировать. Ритуал оформляет утрату. Сцена превращает утрату в спектакль. Ритуал вводит человека в новую роль. Сцена оставляет его на пороге. В этом смысле отсутствие ритуалов перехода — не только культурная проблема. Это вопрос психической сборки личности. Когда переход не признан, человек продолжает искать свидетеля. Иногда всю жизнь. что сегодня может служить ритуалом перехода?

Перверсия как защита от нехватки В психоаналитическом языке перверсия — способ организовать желание вокруг отрицания кастрации. Иными словами, психика пытается доказать: предела нет, утрата отменима, нехватку можно закрыть. Для этого создаётся особая сцена. На ней человек становится объектом, который должен захватить желание другого. Не просто вызвать интерес, а стать необходимым. Стать тем, без кого другой будто теряет полноту. Так появляется стремление быть фетишем. Фетиш здесь — это образ, тело, роль или эффект, который обещает закрыть нехватку. Для другого — дать иллюзию полноты. Для самого человека — подтвердить собственную исключительность. Быть увиденным становится условием внутренней собранности. Очаровывать — способом удерживать себя. Властвовать над взглядом — заменой устойчивой опоры. Перверсивная защита строится на хрупкой сделке: пока другой смотрит, желает, восхищается или зависит, появляется ощущение цельности. Когда взгляд уходит, возвращается пустота. Вопрос: Как думаете в связи с чем возникает такая необходимость зашиться?

Этот пост стоит читать с долей критики к терминам Переход как встреча с пределом В психоанализе взросление связано с темой кастрации. Слово звучит жёстко, но речь идёт о символическом опыте: встрече с пределом, нехваткой и невозможностью полного контроля. Кастрация — это момент, когда рушится фантазия всемогущества. Становится ясно: желание другого невозможно присвоить. Полного слияния не существует. Любовь не гарантирует власти. Признание нельзя удержать навсегда. Утрата входит в саму структуру жизни. Через это проходит всякое взросление. Ритуал перехода помогал придать такому опыту форму. Потеря прежней роли становилась частью становления. Боль получала смысл. Новый статус получал признание. Без формы переход переживается хаотично. Психика сталкивается с пределом, но не находит способа встроить его в историю личности. Тогда появляется соблазн обойти нехватку — закрыть её образом, властью, телом, сценарием, взглядом другого. Здесь начинается территория перверсивной защиты, об этом в следующем посте. Может ли взрослость появиться без опыта утраты?