RRB

Отец уже выложил в открытый доступ нашу работу по трудовому праву из сборника к юбилею Андрея Владимировича, но продублирую её здесь тоже. Пока ехали с отцом на сегодняшнюю презентацию, обсуждали следующий казус. Молодой парень, неаккуратно управляя велосипедом, разбил пенсионеру дорогой автомобиль, убытки – пять миллионов. Так как денег у молодого парня не было, а списывать долги в банкротстве он считал неприличным, он пришёл к потерпевшему пенсионеру и предложил ему в счёт возмещения вреда на него поработать: помогать по дому, привозить продукты, ухаживать за газоном и т.д. Готов был помогать в течение 4 часов в день в рабочие дни на протяжении ближайшего года. Пенсионер, восхитившись осознанностью молодого парня, согласился: «Поработай год, и буду считать это удовлетворением по своему пятимиллионному требованию». Спрашивается, подчиняется ли такое соглашение нормам Трудового кодекса? Допустимо ли вообще предоставлять «зависимый труд» не в счёт встречной заработной платы, а по другому основанию: в качестве дара, в качестве вклада в общее дело, в качестве отступного?

Скоро…

Гражданскому праву известны самые разнообразные сделки. Сделки бывают в сфере вещного права, обязательственного, семейного, наследственного. Сделки бывают односторонними и многосторонними. Сделки бывают mortis causa и inter vivos. Сделки бывают распорядительными и обязывающими. Сделки бывают требующими и не требующими восприятия. Поразительно, какое разнообразие сделок известно гражданскому праву! Но какая сделка во всём этом многообразии самая стандартная, самая часто встречающаяся? Пожалуй, такая: двусторонняя сделка в сфере обязательственного права, inter vivos, обязывающая, требующая восприятия. Чаще всего сделка ещё предполагает возникновение синаллагматического отношения, и чаще всего одно из встречных предоставлений – это деньги. Но стоит только по такой наиболее стандартной сделке одной из сторон оказаться физическим лицом и обязаться к длящемуся предоставлению типа facere, определимому кредитором… такую сделку объявляют лежащей за пределами гражданского права и образующей самостоятельную отрасль.

Соглашения об ограничении ответственности и соглашения о содержании обязательства 1. Последнее время меня довольно сильно заинтересовала тема свободы сторон в отклонении от типичной правовой формы того хозяйственного отношения, которое они хотят оформить по сути. И так случилось, что я перечитывал прекрасную работу А.М. Ширвиндта (ВГП, 2013, № 3), в которой один из разобранных вопросов хорошо демонстрирует эту проблему. Есть два вида соглашений, который по своему экономическому смыслу очень похожи: это соглашение об ограничении или устранение ответственности и соглашение о содержании обязательства. Функциональна и то, и другое направлено на то, чтобы определённое поведение лица по отношению к его контрагенту не влекло для него негативных последствий. Однако по правовой сути они серьёзно различаютсяя: первое соглашение устанавливает, какие последствия будет иметь нарушение должника возложенного на него обязательства, а второе определяет, в какой части обязательство вообще не возложено на лицо, какое поведение в принципе не является задолженным. 2. Функциональное сходство обоих соглашений ставит вопрос: не должны ли правила, которые действуют для соглашений об ограничении или устранении ответственности применяться к правилам о содержании обязательства? Не будет ли соглашение о содержании обязательства обходом закона? Французские суды признали, что правила должны применяться общие: в случае умысла и «грубой вины» ссылка на такие соглашения не спасает, а должник обязан возмещать последующие убытки. Ключевых аргумента в пользу такого решения, как я понимаю, было два: во-первых, fraus omnia corrumpit, во-вторых, попытка модифицировать некоторые обязательства может противоречить существу договорного типа. 3. Первый аргумент никуда не годится. Если самого обязательства нет (а именно на это и направлено соглашение о содержании обязательства), ни умышленного, ни виновного, ни какого-либо другого нарушения обязательства быть не может. А раз нет нарушения, ни о каком умысле при нарушении говорить не приходится. Второй аргумент элегантнее, но он и он не может быть признан достаточным. Тезис выглядит так: в некоторых договорных типах определённое содержание обязательства является столь существенным, что сам договор не мыслим без обязательства такого содержания. Например, не может быть такого договора хранения, в котором хранитель бы не отвечал за то, что с вещью что-то произойдёт. Этот аргумент мог бы быть основательным, живи бы мы с закрытым перечнем договорных типов. В современном праве стороны вправе оформить хранение с экономической точки зрения различным образом. Они могут заключить договор хранения, договор аренды помещения, договор охранных услуг, а могут предусмотреть, что встречным предоставлением по договору со стороны «хранителя» будет согласие на то, что вещь находится в границах вещи «хранителя» (абз. 2 п. 3 ст. 1064 ГК РФ). Такое согласие будет исключать правонарушение со стороны «поклажедателя» и потенциальное возникновение деликтного, негаторного и кондикционного притязаний, однако никаких обязательств самого «хранителя» в такой ситуации не возникнет. Разумеется, выдача такого согласия может считаться самостоятельным предоставлением, за которое «хранитель» вправе взимать плату. Следовательно, если «договор хранения» предусматривает, что «хранитель» не обеспечивает сохранность поклажи, это следует рассматривать не как противоречие внутри совместной воли сторон, а как выбор альтернативной договорной конструкции, в которой стороны обмениваются предоставлениями, которые не характерны для хранения.

Неустойка за пределами ответственности? Неустойка традиционно понимается у нас как мера гражданско-правовой ответственности в том смысле, что это дополнительное негативное имущественное последствие, наступающее за нарушение, допущенное должником. Однако сегодня мне пришло в голову, что подобная квалификация вряд ли будет справедлива для всех случаях. Если определять неустойку точнее, она представляет из себя определение субъективной меры интереса. То есть по самому определению конструкция неустойки приложима к любой обязанности по возмещению интереса: не только к ситуации, когда сам должник обязан возместить интерес в связи со своим нарушением (по аналогии с мораторными убытками, убытками вместо предоставления), но и когда, например, третье лицо принимает на себя обязательство по возмещению интереса независимо от собственного нарушения, интереса в том, чтобы нарушение другого лица не состоялось (по аналогии с поручительством, гарантией, страхованием). Если с первой ситуацией, ответственностью, всё более-менее понятно, вторая ситуация требует пояснения. Возместить интерес по обязательству означает, что лицо делает предоставление, считающееся эквивалентом того, что причиталось кредитору. Такой эквивалент должен предоставить должник в случае нарушения. Но ничто не мешает кредитору и третьему лицу договориться, что этот эквивалент предоставит третье лицо. Собственно, именно на это и направлены конструкции поручительства и гарантии. А ещё соглашение с третьим лицом о возмещении интереса может иметь место после причинения вреда: например, отец обязуется перед потерпевшим предоставить ему эквивалент того блага, которое уничтожила его дочь, или, более простыми словами, возместить причинённые дочерью убытки. Но что, если пойти ещё дальше? Иногда интерес определить так сложно, а споры по нему могут порождать столько неопределённости, что стороны фиксируют его наперёд при помощи неустойки. Если кредитор может заранее установить субъективную меру интереса в договоре с должником, может ли он установить её в соглашении с третьим лицом? Кажется, ответ должен быть утвердительным. И здесь мы получаем конструкцию неустойки со стороны третьего лица. По сути, здесь также есть обязательство возместить интерес кредитора, как и при поручительстве или соглашении о возмещении убытков, однако этот интерес определён по субъективной мере. Такое обязательство не является ответственностью, но, несомненно, является неустойкой. Из того, что это неустойка, следует необходимость применения правил о том, как соотносится неустойка и убытки: кредитор не может получить их одновременно, притязания об убытках и о неустойке находятся в состоянии альтернативности. Тут, правда, встаёт сразу хороший вопрос, как предлагаемая неустойка со стороны третьего лица соотносится с поручительством и гарантием. Считаем ли мы, что необходимым элементом обоих обеспечительных конструкций является то, что кредитор должен получить именно объективную меру интереса, а не субъективную? То есть если кредитор претерпел убытки от неисполнения основного обязательства на 50, он больше 50 получить не может, пусть даже кредитор договорился с третьим лицом, что тот предоставит 100 в счёт интереса. Честно сказать, пока я ответа не знаю. В том, что неустойка со стороны третьего лица возможна, для меня не вызывает сомнений, но вот будет ли она располагаться в рамках конструкций поручительства или гарантии… Это вопрос открытый.

Запрет на жестокое обращение и «права» животных Сегодня мне прислали почитать одну заметку, посвящённую «правам» животных (вот здесь можно ознакомиться). Если вкратце формулировать тезисы автора, получается как-то так: необходимо признать за животными наравне с человеком Достоинство (с большой буквы!) и, по всей видимости, дать какие-то средства защиты «прав» животных, в т.ч. и против собственников. Я не очень понял, как автор себе это представляет, но, видимо, речь о том, чтобы организации по защите прав животных подавали иски против собственников для лечения животных, с которыми «не так» обращались. У меня подобные рассуждения вызвали две мысли. Первая мысль такая: слава Богу, что отечественная цивилистика старается держаться адекватного представления о субъективных правах (тут низкий поклон Сергею Васильевичу). То, что в публичном праве субъективными правами называют простые ограничения публичной власти и рефлексы публичного права («право» на благоприятную окружающую среду, «право» на участие в культурной жизни, «право» на образование и т.п.), довольно неприятно, но это на совести тех, кто этим занимается. Самое главное, чтобы в гражданском праве весь этот публично-правовой дискурс о «правах» человека не воспринимался буквально. Субъективное право – это исключительная сфера господства воли управомоченного лица. Если критерия исключительности нет, это не субъективное право («право» гулять по паркам – не право). Если господства воли нет, это не субъективное право (социальные «права», зависящие от финансовых возможностей государства – не права). Если, наконец, нет лица, это тоже не субъективное право («право» наций на самоопределение – это не право). Конечно, ни о каких правах животных не может быть и речи. Все эти «права» не проходят ни критерий исключительности, ни критерий господства воли, ни критерий лица. Честно говоря, сложно придумать такой феномен, который был бы дальше от понятия субъективных прав, чем «права» животных. Сами животные – это вещь. Все сентиментальности на этот счёт, даже вполне уместные (не думайте, что я не люблю котиков), ничего полезного юридическому дискурсу не дадут, а вот навредить вполне могут. Это, пожалуй, касается любых сентиментальностей, и остаётся только надеяться, что аргументов вида «нам очень жалко X, они бедные и несчастные, поэтому давайте дадим X особые права» у нас никогда не будет. Вторая мысль интереснее: а есть вообще в частном праве смысл от нормы «собственник не вправе мучить принадлежащих ему животных»? Нарушение такой нормы не может дать иск кому-либо, так как даже убийство собственного животного не причиняет другим лицам вред, т.е. не умаляет гарантированную им сферу; предложение давать иски организациям по защите животных – это доказательство полного непонимания того, как функционирует частное право. Эта норма также не может быть использована как основание для недействительности сделки, т.к. цель закона состоит не в аннулировании сделок, а в ограничении чисто фактического поведения. Единственный частно-правовой смысл такой нормы, как мне пока кажется, состоит в том, что поскольку такой вид пользования вещью, как замучить животное, не причитается собственнику, у него не будет кондикционного иска к тому, кто без его согласия сам будет пользоваться животным таким негуманным образом. В таком случае не будет выполняться критерий «за счёт», необходимый для того, чтобы имелось кондикционное притязание. Давайте закончим на хорошем. Конечно, публично-правовой запрет на мучение животных, подкреплённый уголовной санкцией, должен быть. Однако стоит понимать, что такой запрет защищает не само животное, а общественную нравственность, которая сильно бы пострадала, если бы акты беспричинной аргессии стали нормой. Тот, кто мучает животное бесцельно, исключительно на потеху собственной злой натуре, а не в производственных целях, заслуживает понести уголовное наказание. Другое дело, что к частному праву это отношения не имеет.

О воле на сделку и об экономической цели в сделке 1. Многочисленные дискуссии о природе неустойки, которые мне выдалось вести, нередко выходили на вопрос разграничения неустойки и смежных конструкций. Например, стороны могут предусмотреть автоматическое увеличение встречного предоставления на случай нарушения (увеличение процентов по кредиту), появление дополнительного предоставления, которое изначально не предполагалось при «нормальном ходе событий» (демередж), право на выкуп доли нарушителя по номинальной цене (штрафной опцион), скидку за не-нарушение и т.д. Все эти пограничные конструкции по их экономическому смыслу очень близки к неустойке: создаётся конкретный и ощутимый имущественный стимул для должника исполнить. Встаёт вопрос, не нужно ли за всеми этими конструкциями увидеть неустойку и de lege lata применить ст. 333 ГК? На мой взгляд, ответ должен быть отрицательным. И вот почему. 2. В сделочной воле принято выделять три элемента: воля на действие, воля на изъявление и воля на сделку. Если относительно первых двух элементов в целом существует консенсус, относительно последнего существуют разногласия. Согласно одной точке зрения, для того, чтобы имелась сделка, необходимо, чтобы стороны желали именно экономических последствий своих изъявлений (Grundfolgetheorie). Согласно другой точке зрения, в сделке воля должна быть прямо направлена на определённые правовые последствия (Rechtsfolgetheorie). Господствующей является вторая точка зрения, и к ней следует присоединиться. Этот спор, который кажется сугубо теоретическим, имеет приниципиальное значение в нашем вопросе. Дело в том, что один и тот же экономический результат может достигаться посредством различных правовых форм – и это главная причина, почему теория Grundfolgetheorie является ошибочной. В действительности, гражданскому праву известно много случаев, когда один и тот же экономический результат достигается различными правовыми конструкциями. Помимо неустойки и всех смежных с ней конструкций, это также залог и обеспечительная передача собственности, поручительство и гарантия, дарение и купля-продажа за символическую цену (привет Роману Сергеевичу!), купля-продажа и заём с отступным, трудовой договор и цепочка последовательных договоров подряда с самозанятым. Оценивая эти конкурирующие конструкции, некоторые авторы сразу готовы говорить о притворности сделок. Это ошибка. Ошибка потому, что идентичный экономический результат не означает, что он должен достигаться через одну форму, а не другую. Да, продажа за 1 рубль экономически идентична дарению, но дарение и продажа за рубль – это две различные правовые формы, и именно с правовыми формами имеет дело правопорядок, именно они «считываются» правопорядком в сделочной воле, а вовсе не экономический результат. 3. Доказательством того, что воля на определённую правовую форму имеет приоритет в российском праве, будет то, что мы чётко различаем симулятивные сделки и обход закона. Позволю себе процитировать Н.В. Тололаеву:

Если придерживаться волевой теории, то сделка в обход закона отличается от мнимой сделки тем, что правовые последствия первой желаемы сторонами. <…> Если же основываться на том, что правовые последствия сделки сообщает не только воля сторон, но в самой правовой системе принято, что за определенными формами социального взаимодействия следуют правовые последствия, мнимой сделкой будет признаваться та, форма которой не соответствует её реальному содержанию, и сферы действия мнимых сделок и сделок в обход закона совпадут.

Что касается обхода закона, для применения этой доктрины здесь также нет места. Запрет закона может относиться либо к конкретной правовой форме (например, запрет ограничения акцессорности поручительства), либо к экономическому результату (например, запрет иностранцам иметь права на приграничные участки). Только в последнем случае может идти речь о расширительном толковании нормы. Если норма относится к первому виду запрета, нельзя уничтожать сделки, которые обращаются к альтеративным правовым формам.

Две цитаты классиков о роли высшего суда к размышлению Г.Ф. Шершеневич, "Наука гражданского права в России", 1893. С. 235–236:

Судебная практика рабски ловит каждое замечание кассационного департамента, старается согласовать свою деятельность со взглядом Сената. Эта масса решений, нарастающая с каждым годом, все крепче и крепче опутывает наш суд, который, как лев, запутавшийся в сетях, бессильно подчиняется своей участи, отказывается от борьбы и живет разумом высшей судебной инстанции. В настоящее время вся задача практика заключается в том, чтобы подыскать кассационное решение на данный случай. Борьба перед судом ведется не силою логики, не знанием соотношения конструкции института и системы права, не искусством тонкого толкования законов, а ссылкою на кассационные решения. Печальную картину представляют теперь судебные заседания, где мы видим, как адвокаты поражают друг друга кассационными решениями, и где торжествует тот, кто нашел наиболее подходящее и притом позднейшее.

Ф. Штейн, Stein, "Zur Justizreform", 1907. С. 61-62:

Если бы мы когда-либо должны были устранить всю совокупность наших судей от научного и духовного участия в развитии и усовершенствовании нашего права, то это привело бы к застою, регрессу, невознаградимому уменьшению духовной производительности. И когда Адикес жалуется, что у нас низшие суды могут оспаривать решения Имперского суда, то я говорю: слава Богу, что наши суды настолько самостоятельны, что подчиняются решениям Имперского суда только тогда, когда его мотивы убедительны, и что они высказывают свои убеждения даже тогда, когда знают, что наивысший авторитет другого мнения. Противоречие остается не без влияния. Наш Имперский суд, к счастью, обладает мужеством через несколько лет заявлять, что он ошибся, и отказываться от прежнего решения. Он не связывает себя, как английские высшие суды, он идет вперед, и низшие суды помогают ему; происходит взаимное оплодотворение между высшей и низшей инстанциями, и было бы грубой ошибкой прекратить его.

Три тезиса о неустойке и её снижении Давно я не писал ничего о снижении неустойки. Мои мысли подробнее вы можете прочитать здесь и здесь. Но захотелось как-то систематизировать в виде трёх основных тезисов. 1. Снижение неустойки вступает в противоречие с её природой Неснижаемость неустойки вытекает из её сути. Неустойка – это субъективная оценка интереса кредитора. Мера интереса, т.е. того, насколько была умалена правовая сфера кредитора, насколько ему было важно, чтобы должник исполнил, может быть определена либо объективно (по правилам об убытках), либо субъективно (по правилам о неустойке). По сути, неустойка – это средство, при помощи которого институт возмещения интереса может ухватить то индивидуальное, которое по общему правилу не учитывается. Можно, конечно, считать, что возмещение интереса всегда должно строиться по субъективной мере: вот сколько конкретный кредитор во всей своей индивидуальности пострадал, столько и должен заплатить должник. Такое воззрение всё равно потребует каких-то ограничителей (предвидимости, например), которые исказят общую идею субъективного возмещения. В итоге мы получаем две развилки: либо проводим чёткую грань между объективной мерой интереса и субъективной и признаём, что их расхождение нормально (т.к. кредитор может сколь угодно высоко оценивать предоставления должника); либо мы смешиваем эти две меры и пытаемся придумать единый режим, который будет чем-то средним между субъективной и объективной мерой. Очевидно, что первый вариант лучше, он удобнее, практичнее и гибче. 2. Снижение неустойки нарушает принципы договорного права В действительности апелляция к общим принципам, которая обычно делается в защиту ст. 333 ГК, бьёт мимо цели. Если посмотреть на эти самые принципы, из них как раз, напротив, следует, что снижаться неустойка не должна. Во-первых, принцип автономии воли сразу создаёт сильную презумпцию того, что суд не должен никак модифицировать договорные права. Если я обещал заплатить 100, я должен заплатить 100. Мир не рухнет из-за того, что 100 переместятся из одной массы в другую, эти 100 я вообще мог подарить, значит уж тем более могу отдать в качестве неустойки. Во-вторых, принцип компенсации (когда мы находимся в субъективной мере интереса) требует, что весь интерес был выплачен, а весь интерес – это полная неустойка. Снижение неустойки – это просто недокомпенсация кредитора, лишение его имущества. В-третьих, принцип договорной эквивалентности (в широком смысле) требует, чтобы изначальное соотношение договорных прав и обязанностей было сохранено, т.к. именно на эти условия стороны и выразили волю при заключении договора. Нарушение этой договорной эквивалентности приводит к тому, что одна из сторон оказывается в отношении, которого она не хотела. 3. Снижение неустойки вредно по политико-правовым соображениям С политико-правовой точки зрения неустойка – это полезнейший инструмент, и её снижение подрывает все его полезные функции. Во-первых, неснижаемая неустойка – это разгрузка судов и ускорение процесса для сторон. Нет необходимости собирать и исследовать доказательства, тратить на это время и средства. Во-вторых, неснижаемая неустойка – это удобный инструмент для распределения рисков. Если я опасаюсь, что контрагент не сделает хорошо свою работу, я могу заложить этот риск либо в цене (дам выполнить работу, но только за 100), либо в неустойке (дам выполнить работу за 150, но так, чтобы если что, ты мне заплатил неустойку 100). Если неустойка снижается, она просто теряет значение как переменная и весь риск закладывается только в цене, из-за чего страдают новички на рынке и все те, кто не пользуется доверием, хотя могут объективно хорошо исполнить обязательство. В-третьих, неснижаемая неустойка позволяет обеспечить веру в то, что договор будет исполнен. Во многих случаях кредитору важно, чтобы должник точно исполнил. Само обязательство ему не даёт никаких реальных гарантий, а понуждение к исполнению в натуре может оказаться слишком медленным. И только неснижаемая неустойка может дать кредитору спокойствие, необходимое в такого рода отношениях.

Начали на просторах юридического Телеграмма обсуждать проект Минэка о том, чтобы закрепить в ст. 310 ГК такую фразу:

3. В случае, когда односторонний отказ от исполнения обязательства, связанного с осуществлением его сторонами предпринимательской деятельности, или одностороннее изменение условий такого обязательства не вызваны нарушением обязательства его сторонами, право одной из сторон обязательства на такой отказ или на такое изменение может быть обусловлено по соглашению сторон необходимостью выплаты другой стороне (другим сторонам) денежной суммы, размер которой или порядок определения размера которой устанавливаются соглашением сторон, в том числе вне зависимости от соразмерности этой денежной суммы и стоимости полученного или причитающегося исполнения по обязательству.

Безусловно, по смыслу эта фраза правильная. Договорная эквивалентность включает в себя не только основные предоставления, но вообще весь комплекс прав по договору. В договоре купли-продажи, например, не только право собственности обменивается на деньги (это эквивалентность в узком смысле, с которой работает синаллагма), но и все права покупателя обмениваются на все права продавца (это эквивалетность в широком смысле, в которую включаются секундарные права, неустойки и т.п.). Из такого понимания эквивалентности следует, что любое изменение договорных прав — что снижение платы за отказ, что снижение неустойки, что изменение по 451 — приводит к нарушению эквивалентности. Одна из сторон, помимо своей вины, оказывается лишённой тех прав, которые она «покупала», предоставляя контрагенту его договорные права. В итоге контрагент остаётся с неуменьшенными правами, а ни в чём не повинная сторона оказывается с наполовину урезанным предоставлением (будь то неустойка или плата за отказ). Изменённая договорная программа не имеет ничего общего с тем, чего изначально хотела сторона и на что она, если по-простому, подписывалась. Несмотря на всё сказанное мне не хотелось бы, чтобы закон в такой редакции принимали. Меня смущает, что отсутствие требования соразмерности по договорному обязательству преподносится как lex specialis. Будто бы, мол, посмотрите, в сюжете со ст. 310 ГК предоставления могут быть несоразмерны… Но постойте, они не только в ст. 310 ГК могут быть несоразмерны, они во всём гражданском праве могут быть несоразмерны. Специальным законом будет тот, который устанавливает требование соразмерности, а не тот, который от него освобождает. Иначе прямая дорогая в Средние Тёмные века и laesio enormis.

Продолжая о субъективном частном праве. Часть 2. О деликтном праве Вторая сфера, для которой учение о субъективном частном праве может быть познавательно – это сфера деликтного права. 1. Из учения о субъективном праве мы знаем, что вся правовая реальность разделена на множество исключительных сфер господства. В рамках этих сфер, субъективных прав, управомоченное лицо выступает легальным монополистом и может единолично определять судьбу всего, что в этой сфере происходит. Лица, против которых действует субъективное право, связаны волей господствующего лица и обязаны ей подчиняться. Когда правопорядок наделяет лицо субъективным правом, он гарантирует ему соответствующую сферу господства либо против всех третьих лиц (абсолютные права) либо против конкретного лица (относительные права). Суть этой гарантии заключается в том, что если принадлежащая лицу сфера господства будет умалена тем, от чьих действий сфера господства гарантирована, правопорядок даст лицу взамен этого умаления требование о возмещения интереса. 2. Из сказанного мы можем перейти к деликтному праву. Субъективные права очерчивают сферу того, что лицу гарантировано правопорядком. Сама эта гарантия связана не с одним только фактическим интересом, а именно с формальным наличием права. Рассмотрим такой пример. В парке, находящемся рядом с моим домом, в укромном месте стоит красивая лавочка, с которой у меня связан ряд дорогих воспоминаний и которая объективно очень комфортная. В один день напившиеся хулиганы ломают эту лавочку. Спрашивается, есть ли у меня иск к этим хулиганам? Ответ довольно простой: иска нет. Но почему иска нет? Потому, что эта лавочка, стоящая в парке, не входит в гарантированную мне правовую сферу, не входит в сферу Моего. Я могу сколь угодно сильно любить эту лавочку, быть заинтересован в ней, но если этот интерес мой не оформлен в виде субъективного права (например, права собственности), он остаётся юридически иррелевантным. Другой пример. В качестве перевозчика я везу груз к определённому сроку по публичной дороге. Передо мной пьяный водитель устраивает ДТП, в результате чего вся дорога оказывается перекрыта, а я не успеваю доставить груз вовремя и уплачиваю за это неустойку. Спрашивается, совершил ли этот пьяный водитель деликт против меня? По уже озвученной логике – нет. Правопорядок не гарантирует мне публичную дорогу, которая не была перекрыта из-за ДТП. Моя имущественная сфера никак не была умалена нарушением пьяного водителя, т.к. в эту сферу свободная дорога никогда не входила. 3. При этом правопорядок может расширять гарантированную сферу лица дополнительно к имеющимся у него субъективным правам. Правопорядок может выдавать либо гарантию против всех путём предоставления абсолютного блага (жизнь, здоровье, честь, свобода, деловая репутация и т.п.), либо гарантию против конкретных лиц путём установления специальных законов с защитным эффектом. Например, если жена имеет право на получение содержания от своего мужа и последнего убивают, жена может требовать возмещения содержания уже от убийцы. Строго говоря, право содержания – личное, только в отношении мужа у жены есть право на содержание; однако по ряду причин правопорядок расширяет правовую сферу жены и распространяет гарантию не только на обязанного перед ней мужа (так что тот отвечает, если не доставляет содержание), но и на того, кто её мужа убъёт. Понятно, что без специального указания закона такое дополнительное расширение гарантии было бы невозможно. Аналогичным образом правопорядок расширяет гарантированную сферу лица, устанавливая запрет на совершении злоумышленных действий. Строго говоря, «право» на незлоумышление в отношении себя следует отнести списку абсолютных благ, о котором говорилось выше. Правопорядок не гарантирует мне, что любой участник оборота будет ко мне благосклонен, но он гарантирует, что мне хотя бы не будут причинены потери по злому умыслу.

Продолжая о субъективном частном праве (часть 1) Как одна из главных абстракций цивилистики, понятие субъективного частного права играет ключевую роль для понимания всей системы гражданского права. Речь в том числе о тех сферах, которые, казалось бы, напрямую с понятием субъективного частного права не связаны. Первая такая сфера – это учение о лицах. Общее учение о субъекте права, к сожалению, у нас не получило должного развития. И это при том, что субъект права, лицо – это одна из тех общих абстракций, которая присутствует во всех областях гражданского права. При помощи учения о субъективном частном праве я предлагаю рассмотреть два момента в рамках учения о субъекте, которые меня с некоторых пор беспокоят. 1. В рамках учения о субъекте права существует точка зрения, что лицо представляет из себя лишь имущественную массу и весь смысл его существования сводится к тому, чтобы быть органом этой массы. Со смертью человека, по такому воззрению, сам субъект, просто лишившись своего (волеизъявляющего?) органа, продолжает жить, т.к. имущественная масса остаётся, а масса – это главное, что есть в понятии лица. Даже закрывая глаза на то, что теория, объявляющая человека органом принадлежащей ему табуретки, уже одним этим предположением заслуживает быть отвергнутой, стоит отметить, что учение о субъективном частном праве показывает несостоятельность такого взгляда. Субъективные права, из которых состоит имущественная масса, суть исключительные сферы господства воли управомоченного. Их бессубъектность, их служебное положение по отношению к действительному субъекту, следуют из самого определения. Тут, конечно, вспомнят юридические лица. Дескать, юридическое лицо есть такое же «олицетворённое» имущество. Однако юридическое лицо, во-первых, является лицом искусственным, которое создано по подобию физического лица (отсюда numerus clausus и требование регистрации), а во-вторых, имущество юридического лица, как и имущество физического лица, бессубъектно, и строгая дихотомия субъекта и объекта продолжает выдерживаться. Никто не говорит, что заключая договор с юридическим лицом, лицо вступает в отношения с его имуществом. 2. По этой же причине следует скептически отнестись к любому выделению различных имущественных масс, имеющих самостоятельную судьбу «внутри» лица. Субъективные права других лиц могут распространяться либо на само лицо (главным образом, обязательство), либо на конкретные объекты (ограниченные вещные права, например, залог). Для последнего вида прав действует принцип специалитета: право существует не вообще на какую-то имущественную массу, а на конкретные объекты: вещи, исключительные права и т.п. Напротив, права первого вида «охватывают» только лицо, но не «охватывают» имущество лица. Если происходит нарушение такого права, в рамках стадии ответственности управомоченный может добиться удовлетворения из наличного имущества нарушителя. Ключевое здесь – «наличного имущества». Само личное право не даёт никакой гарантии относительно имущества обязанного, никакой выделенной и обеспеченной для управомоченного массы. Из сказанного выше вытекает, что все лица, перед которыми другое лицо оказалось обязанным (по модели личного права), находятся в равном, вернее даже равноудалённом положении от всего имущества обязанного лица. Никто не может претендовать на большую часть, чем другой, и никто не может требовать выделения себе особой имущественной массы, из которой он мог бы преимущественно удовлетвориться. Кто-то может сказать, что такое строгое проведение принципа равенства управомоченных по личным правам лиц будет несправедливым, ведь кто-то из них мог рассчитывать на определённую имущественную массу контрагента. Ничего несправедливого в этом на самом деле нет. Личное право не предполагает никакой гарантии в виде имущественной массы. Никакой надежды на ту или иную массу в силу одного личного права сложиться не может. Если лицо хочет выговорить себе какой-то объект, из которого оно могло бы преимущественно удовлетвориться, оно должно выговаривать себе залог, а не ограничиваться одним только личным правом.

О монографии С.В. Третьякова Монография Сергея Васильевича – это, наверное, одна из важнейших работ в современном российском праве, которая ещё многие десятилетия будет обязательна к прочтению для любого юриста, который хочет посвятить себя теоретическому изучению права. Здесь сказывается и содержание монографии, и личность автора: Сергей Васильевич пишет об очень сложных вещай максимально понятным языком, не пряча мысль за метафорами и тяжеловесными конструкциями. В самой работе я отметил для себя три момента: 1. Исторический обзор. Монография во многом посвящена эволюции мысли о субъективном частном праве. Сергей Васильевич подробно описывает развитие учения о субъективном частном праве, затрагивая не только XIX век, который в какой-то степени известен современному читателю, но также более ранние и более поздние концепции. Повествование Сергей Васильевич всегда сопровождает комментариями относительно связи учения того или иного автора с другими учениями эпохи, указывая при этом теоретические преимущества и недостатки тех или иных моделей. 2. Критика юриспруденции интересов. В монографии Сергей Васильевич представляет читателю лучшую версию критики юриспруденции интересов, которая мне встречалась. Это направление науки мне никогда не было близко, но отторжение у меня было скорее на интуитивном уровне. Сергей Васильевич показывает, что дело тут не в интуитивных представлениях и не в субъективном ценностном выборе, а в том, что построение теории вокруг интересов имеет ряд фундаментальных недостатков. Главных недостатка у юриспруденции интересов два. Первый состоит в том, что юриспруденция интересов имеет в качестве базовой предпосылки публично-правовой уклон. Если классическая теория рассматривает субъективное право как своеобразную монополию управомоченного, как неприкосновенную сферу Своего, которая служит только частному лицу, для теории интересов никакого особого Своего нет, есть лишь результат взвешивания интересов, который легко может сложиться и не в пользу управомоченного. В такой переоценке нет не только чего-либо плохого, но даже чего-либо подозрительного и вызывающего. По сути, если стоять на теории интереса, субъективное частное право не будет выступать какой-либо особой ценностью, нарушение которой будет сразу вызывать протест. Хорошо это видно на примере Иеринга, который полагал, что экспроприировать имущество частных лиц можно при наличии любого публичного интереса, а не только чрезвычайного. Второй недостаток юриспруденции интересов состоит в том, что методология работы с интересами ничего не объясняет. Сама категория интереса чрезмерно расплывчатая, а в большинстве случаев оба конфликтующих интереса будут в той или иной мере легитимными и заслуживающими уважения, ср. конфликт собственника и добросовестного приобретателя. Кроме того, если классическая юриспруденция понятий без категории интереса легко справляется, социологизированная юриспруденция интересов может быть лишь дополнением к классической юриспруденции и в принципе не способна предложить полностью самостоятельную и свободную от догматики систему. 3. Догма учения о субъективном частном праве. В заключительной части монографии Сергей Васильевич развивает собственное понимание субъективного частного права, модифицируя классическую волевую теорию. Субъективное право – это исключительная сфера господства воли; но в чём состоит это господство воли, нуждается в дополнительном объяснении. И вот в этот вопрос Сергей Васильевич углубляется, выделяя права на собственное фактическое поведение (дозволение), права на чужое поведение (притязание) и распорядительные возможности (распорядительную власть) и анализируя различные концептуальные сложности, связанные с этими категориями. Резюмирая, работа Сергея Васильевича – эта работа, после которой начинаешь больше верить в частное право, в то, что у него есть собственная логика, которую не обмануть и не перехитрить. Логика, которая противится социологизации или подчинению публичным интересам. Логика, на поиск и развитие которой, в конце концов, и направлена наука гражданского права.

Сделка – центральная категория частного права. В университетах теория сделок проходится мельком, без погружения в доктрину и практику. Мы проводим углубленный онлайн-интенсив «Теория сделок: догматика и практика» – два дня занятий с практикующими цивилистами. 18–19 апреля. 15 часов лекций. 5 спикеров. 📌 Что разберём: — Понятие сделки (воля и волеизъявление в фактическом составе сделки, место категории сделки в континентальной частноправовой традиции) — Форма сделки (политико-правовые основания формы сделки, значение молчания, эволюция требований к форме в цифровой среде) — Недействительность (недействительность и несуществование сделки, понятие и система пороков сделки, конвалидация и конверсия) — Доктрина ошибки (реквзиты заблуждения и типология ошибок, соотношение защиты воли с защитой доверия) — Симулятивные сделки (абсолютная и относительная симуляция, эффект симулятивной сделки) — Понятие безвозмездности (безвозмездность и ответственность, типология безвозмездных сделок) — Условные сделки (отлагательные и отменительные условия, право ожидания и потестативные условия) 👨‍🏫 Спикеры — Ростислав Бевзенко, Александр Гуна, Александр Горобец, Радислав Репин, Илья Петрановский. Участие от 4 999 ₽. Тарифы Гримм, Флюме, Таламанка. Принять участие в интенсиве👇🏻 🔗 axiaeducation.ru

По приглашению коллег прочитаю вводные лекции по понятию сделки. Обсудим фактический состав сделки, место сделки в пандектной системе, распорядительные сделки, принципы каузальности и абстрактности, а также исполнение с точки зрения учения о сделке.

Могут ли притязания и возражения осуществляться вне процесса? 1. Читаю сейчас монографию Сергея Васильевича Третьякова, о которой обязательно напишу свои впечатления в другой раз, и внезапно понимаю, почему мне так близка идея, что притязания и возражения – это права, которые осуществляются только в процессе. Согласно господствующей где-то с 1920-ых годов точке зрения, и притязания, и эксцепции могут осуществляться вне процесса. Значит эта теория то, что когда кредитор пишет должнику «Исполни!», а должник отвечает «Не буду, т.к. истёк срок исковой давности», оба сообщения должны иметь не только информационный, но и юридический эффект. Наверное, как может ответ должника иметь юридическое значение, можно понять. В целом мыслимо, что своим «Не буду» должник осуществляет секундарное право и уничтожает притязание кредитора. Но для того, чтобы прийти к такой модели действия возражения, мы должны доказать, что и заявление кредитора имеет значение, ведь эффективность защиты, так скажем, требует изначальной эффективности нападения. 2. Вот тут и возникают сложности. На мой взгляд, претензия кредитора, его требование исполнить не имеет никакого юридического значения с точки зрения обязательственного права. Это чисто информационное сообщение, а не юридически значимое. Должник как был должен исполнить, так и остаётся, ничего в его положении не меняется. В целом, такое информационное сообщение может направить любое лицо в правопорядке. На это возражение Сергей Васильевич замечает, что в обязательствах со сроком исполнения до востребования ситуация обратная: требование кредитора именно что имеет юридическое значение (в отличие от требования любого третьего лица). Я бы сказал, что здесь происходит некоторое смешение. Когда кредитор «требует» в обязательствах до востребования, он осуществляет не своё притязание (его вообще ещё нет до нарушения, на мой взгляд), а преобразовательное правомочие по определению срока исполнения. Собственно, кредитор односторонне определяет срок исполнения, с должником этот юридический эффект никак не связан, это не требование к нему. На стороне должника в результате этого акта появляется не обязанность, а связанность. Иными словами, в обязательстве до востребования следует отделять определение срока исполнения, которое до должника только доводится по правилам о сделках, требующих восприятия, и собственно претензию вида «Должник, исполни мне!». Второе заявление не имеет юридической силы и носит такой же информационный характер, как и в аналогичных сообщениях при известном сроке исполнения. Ещё одно возражение состоит в том, что заявление претензии приостанавливает течение срока исковой давности. Это действительно так, однако данное последствие не связано с волей кредитора, оно происходит в силу закона. Не может же кредитор подать претензию так, чтобы течение срока исковой давности не приостанавливалось. Поэтому считать, что в этом аспекте проявляется автономия кредитора при заявлении претензии, на мой взгляд, неверно. Получается, что в определении срока исполнения нет осуществления притязания, а заявление претензии об исполнении вообще не имеет значения в рамках обязательственного права. Но раз мы приходим к тому, что такая претензия не порождает для должника последствий по воле кредитора, то и защищаться против такой претензии невозможно, она никак не изменяет его правовое положение. 3. Напротив, именно в процессе мы видим неоспоримое юридическое действие и притязания, и эксцепции. В обоих случаях эти права производят эффект неоспоримо по воле управомоченного: кредитор пытается добиться присуждения, а должник – уничтожения притязания кредитора. Вот здесь и сосредоточен центральный момент, вершина автономии управомоченных по притязанию и по возражению лиц. Резюмируя, неблизко мне представление, будто внепроцессуальная претензия кредитора как-то изменяет положение должника. А раз эта претензия ничего не изменяет, не должен ничего изменять и ответ должника. Только когда «Исполни!» и «Истёк срок исковой давности!» прозвучат в процессе, эти сообщения будут иметь силу.