Дмитрий Артис (стихи)

Я бы так никогда не сказал: _стихи - это пот души_. Потому что стихи - это стихи. Не пот, не кровь, не сопли, не... не прочие выделения. Это стихи, и всё. И я бы никогда не сказал, что война - это акробатические упражнения для души. Звучит вульгарно (на грани безвкусицы) и первое и второе сравнение. Но согласен со всем, что написано Семёном, начиная со слов"...невозможно быть поэтом и не быть на войне..." Речь, безусловно, о тех как бы авторах, которые делают вид, что ничего не происходит. Представляю, сколько они тратят душевных сил, лишь бы только не участвовать в судьбе Отечества. Вот они потеют стихами, тошнят и сморкаются... https://t.me/pegpoetry/197

Захар Прилепин: 6 июня родилась прекрасная поэтесса Олеся Николаева. Еще той, 2014 года весной она написала стихи, которые вместили в себя все текущие и последовавшие события. Разговор не о том, что «может, и не надо больше стихов?» (поэзия – едва ли не единственное, позволяющее не только осмыслять на самой последней глубине, но и смиряться). Речь о том, как много может вместить русских стих. Как он объемен, как суд его громогласен. И как комично кривляется с тех пор вся эта рать Фейгиных, Лекмановых и Глуховских, пытаясь беззвучными ртами перекричать «Клеветникам России», «На независимость Украины», «Балладу о Сашке Билом». БАЛЛАДА О САШКЕ БИЛОМ Олеся НИКОЛАЕВА Это дух Сашка Билого – неутолённый, мятежный – бешеной слюной исходит, что шелудивый пёс: жуть, злость, жаждет отмщенья, крови, рыщет по Незалежной, вгрызается в плоть, рвёт тёплое мясо, ломает кость. Это никто как он – прелюбодейный – шало пахнущий палёною человечиной в Одессе вдыхает дым, роется в Мариуполе в трупах, но всё ему мало, мало, весь измазался кровью, а – всё незрим. «Мало ещё вы душ загубили кацапских», – за ушные мочки дёргает, подначивает, поддаёт пенделя, чтоб уж наверняка, долбит мозг Коломойского, печень клюёт, вырывает почки. «Это ты, Сашок?» – тот в ужасе спрашивает у невидимого Сашка. Так недолго с ума сойти, что со ступеньки… Лютый озноб: серое вещество скисает, как молоко. В ночи Коломойский спрашивает у шкафа: «Билый, чи там, чи тут ты?» Но до поры ухмыляется, отмалчивается Сашко. Ибо – наутро – знает: глянут все западенцы, все коломойцы глянут в зеркальную даль, и в крик: оттуда стервец Сашко кривляется, грызёт заусенцы, средний палец показывает, высовывает язык. Глянут наутро бандеровцы – родичи, единоверцы – на братков по сектору, и в каждом из них – мертвяк. Билый Сашко сидит, застреленный ночью в сердце и заселивший тела живые незнамо как. Глянет и Незалежная в воды и – отразится бритая голова с безобразным ртом, жёлтый желвак, бегающие жестокие глазки, жиденькие ресницы, вылитый Сашко Билый – убивец и вурдалак. Да это же бес в маскировке: плоть, синие жилы, всё как у всех: комар на лице простом… На цепь его посадить, под требник Петра Могилы склонить, с заклинательными молитвами и крестом!.. В берцах, в военном буро-зелёном прикиде, ишь, как всамделишний – щетинистая щека… Да покадит на него иерей, воскликнет Господь: «Изыди!», и с воем из Незалежной извергнется дух Сашка.

И напоминаю, дорогие, что 12-го июня в 15:00 вместе с Дмитрием Артисом, Марией Ватутиной, Игорем Карауловым и Инной Тепловой выступим на Театральной площади в Калуге! Потом еще будет Вика Цыганова. Жаль, не Мэйби Бэйби.

Завтра выходит свежий номер «Литературной газеты»!

Тг-канал Светы Литвак https://t.me/+qGf9PI1843NiZjQy

Осталось пятнадцать экземпляров (1+1). В среду планирую очередную отправку. Всегда можно успеть. С одной стороны радостно, что тираж в полторы тысячи экземпляров разошёлся за месяц, а с другой - печально. Печально, потому-что печально. Будто нет никакого подтверждения тому, что ты автор, причём не плохой. :) https://t.me/dm_artis/1657

*** Однажды мы случайно где-нибудь в конце вселенной встретимся и снова соединимся в целое одно, единое, прозрачное, большое. Когда-нибудь окажемся вдвоём на высоте последнего пространства и никого не будет, ничего не будет между призрачными нами. Должно быть, через пару сотен лет или, того страшнее, много позже сойдёмся без особенных причин, как будто никогда не расходились. Два совершенно разных существа, далёкие, полярные друг другу, мы станем завершением небес, невидимой, но ощутимой точкой.

*** В каждом облаке, знавшее горе, отражается Чёрное море, даже в самой застенчивой туче отражаются горные кручи. Величаво и не обозримо это небо горящего Крыма, но к нему не дотянется жало мирового пожара. Каменистых тропинок изгибы, на которых встречаться могли бы, оставляем иным на потребу, потому что мы преданы небу. Кто-то тихую ненависть копит, кто-то плачет у сломанных копий, только мы собираемся в стайки, сиротливые чайки. Никому, никому, никому не достанется небо в Крыму, только мне и тебе — пополам, трам-пам-пам, трам-пам-пам, трам-пам-пам.

*** Говорят, войны не будет, но когда-нибудь потом, а сейчас — чужие люди с автоматами кругом — называются врагом. Наступили, обступили, взяли штурмом, отошли... Мало чести, много пыли, стойкий запах анаши плюс отсутствие души. Занавешиваю окна, выключаю белый свет, в мою комнату волокна не затащат интернет. Нет меня, повсюду нет. Нет меня и всё в порядке: песни, пляски, летний зной. Я теперь играю в прятки с этой (как её?) войной не играющей со мной.

Тогда в 1991 году работал диджеем в "Метелице" на Калининском. Брат за пол года до этого влез в разборки и уехал с переломом основания черепа, глухим на одно ухо. Я не хотел так заканчивать свою молодость. Пошёл в военкомат и попросился в армию. Помню, на меня, как на идиота, смотрели. Все бегают от армии, а этот сам пришёл. Да, я сам пришёл. Попал в ЖД войска. Нас отобрали десятерых славян и привезли в Черняховск. В чёрный батальон. Чёрным его называли потому что там служили наши меньшие братья по разуму. Братья тут же кинулись нас чмырить. Четверо из десяти свалило из армии: два украинца и два белоруса. Нас осталось шестеро. Представьте себе утро, туалет на природе, и пока один справляет нужду, пятеро других, окружив его, стоят на стрёме. И так по очереди. Вы понимаете, мы даже сходить в туалет без друг друга не могли. Потому что одного поймают и всё, засунут в то же очко, в которое он испражняется. Я спал с отвёрткой в руках. Чтобы ночью отмахнуться. Могли наскочить и начать бить толпой. В карты нас – молодых – проигрывали или ещё что. Меня боялись. Я слыл отморозком. Через полгода прошло расформирование БАМа и к нам в батальон прислали ещё тридцать человек славян. Нас уже было не шестеро. Нас стало много. Тогда уже мы начали отлавливать всю эту черноту, совать их башкой в очко и бить. Через полгода весь чернозём сбежал к себе на родину. А мы - первые шестеро - получили сопли на погоны, должности и звания. Где-то с конца 92-го к нам в роту попадали исключительно славяне. Тогда в 1991 году работал диджеем в "Метелице" на Калининском. Брат за пол года до этого влез в разборки и уехал с переломом основания черепа, глухим на одно ухо. Я не хотел так заканчивать свою молодость. Пошёл в военкомат и попросился в армию. Помню, на меня, как на идиота, смотрели. Все бегают от армии, а этот сам пришёл. Да, я сам пришёл. Попал в ЖД войска. Нас отобрали десятерых славян и привезли в Черняховск. В чёрный батальон. Чёрным его называли потому что там служили наши меньшие братья по разуму. Братья тут же кинулись нас чмырить. Четверо из десяти свалило из армии: два украинца и два белоруса. Нас осталось шестеро. Представьте себе утро, туалет на природе, и пока один справляет нужду, пятеро других, окружив его, стоят на стрёме. И так по очереди. Вы понимаете, мы даже сходить в туалет без друг друга не могли. Потому что одного поймают и всё, засунут в то же очко, в которое он испражняется. Я спал с отвёрткой в руках. Чтобы ночью отмахнуться. Могли наскочить и начать бить толпой. В карты нас – молодых – проигрывали или ещё что. Меня боялись. Я слыл отморозком. Через полгода прошло расформирование БАМа и к нам в батальон прислали ещё тридцать человек славян. Нас уже было не шестеро. Нас стало много. Тогда уже мы начали отлавливать всю эту черноту, совать их башкой в очко и бить. Через полгода весь чернозём сбежал к себе на родину. А мы - первые шестеро - получили сопли на погоны, должности и звания. Где-то с конца 92-го к нам в роту попадали исключительно славяне. https://youtu.be/5DCgo_DT48w

В пять утра 31 декабря запипикал месенджер. Я непроизвольно нажал на телефон и прочитал: «Дима, бери пять звёздочек и к 12.00 приходи». «О боже, вот же люди, - подумал я, переворачиваясь на другой бок, - умеют планировать свою жизнь». Встал около семи. Выкурил пару сигарет с чашечкой кофе. Убрался в квартире. Зазвонил телефон. Высветился Хабаров. Сдвинул трубку. - Алло, Дима, ты где? Возьми три звезды и приезжай ко мне. - Да, сейчас, давай вечером… Коньячные звёзды дали слабину. Если дотянуть до вечера, то можно будет ограничиться бутылкой водки. Я не то, чтобы жадный. Просто ограничен в средствах. Так и случилось. Нарядил ёлку, сходил в магазин. Покурил, подумал о том, насколько я одинок. Следующий звонок от Хабарова был в районе шести вечера. Запрашивалась водка. -Да, еду! – сказал я и впрямь начал одеваться. Первый этаж двухэтажного барака. - Это строили пленные австрийцы! – сказал мне Хабаров, чтобы придать статус своему дому. Он встретил меня у подъезда. По нему было видно, что с пяти утра, ато и раньше, уже косячит, а я такой трезвый приехал, в белой рубашке. В чужой дом позвали, как-никак. Не поедешь ведь в образе животного. А хозяин дома уже давно весь на рогах и плевать он хотел на твою белую рубашку. - Домашние дома? – спросил. - Да… - Ругаться не будут? Ты пьян, а я бутылку привёз. - Всё отлично! Мы зашли. Расположились на кухне. Жена Александра поставила нам тарелки, подала салат и ушла. Рядом бегал трёхлетний ребёнок – внучка Хабарова. Пару раз проходила мимо худощавая женщина – что-то между стилем эмо и моделью. - Дочь, - сказал Хабаров. Выпили по рюмке. - Дядя Ваня, - неожиданно начал Хабаров, - меня в октябрята принимал. На грудь мне звёздочку вешал. Ну, ты знаешь его… - он произнёс фамилию с таким видом, что я, конечно же, кивнул, дескать, да, знаю. Потом Хабаров взял паузу. Потянулся к водке. Я успел перехватить и сам разлил, понемногу. Он выпил не чокаясь. Лицо озарилось, глаза забегали: - Представляешь, через двадцать лет мы с Дядей Ваней выпивали. - Да, представляю, - кивнул понимающе. - Дядя Ваня говорит: Саша, пойдём звёздочку пропьём! Я подумал, - рассказывает Хабаров, - что это он решил мою звёздочку октябрёнка пропить. Сделал вид, что засмеялся шутке. Хотя, какая тут шутка? Хабаров продолжил: - Дядя Ваня достал свою звезду Героя Советского Союза и сообщил о том, что за неё в одном известном музее сто рублей дают. А в обмен, можно взять такую же, только ненастоящую. Ну, чтобы на майские праздники было, что на китель прицепить. Пошли мы с дядей Ваней в музей, - рассказывает Хабаров, - показываем звезду, а нас ругают. Оказалось, что его жена – жена дяди Вани – уже давно звезду героя продала и поменяла на побрякушку. Директор музея смилостивился и дал нам тридцатку, которую мы тут же пропили. Ещё рюмку выпил с Хабаровым. Эта история переполнила меня, поэтому сидеть и выпивать в австрийском бараке уже не мог. Сославшись на то, что к двенадцати ночи надо быть дома, ушёл, извинившись перед его женой и дочерью. Почему-то несколько раз сказал, будто сделал акцент: - Я тут рядом живу, я тут рядом живу. До дома довёз меня знакомый таксист. Приехал, встретил новый год и записал всё. За окном салют. Звёздочки, звёздочки в небе. Их много.

За годы одиночества, за боль, которую не в силах превозмочь, за каждую счастливейшую ночь когда-то проведённую с тобой. За нищету и бедствия, опять за нищету, осознанность потерь, за то, что жить не хочется теперь и, кажется, нет смысла умирать. За мелкую расчётливость стыда, за холод, отступающий к утру, за то, что я вовеки не умру, но жить уже не буду никогда.

*** Синий-синий дым над лесом, у реки всплакнули вербы: будь ты плотник или слесарь, без работы не сидел бы. Облаков цыганский табор голосит: червона рута, будь ты каменщик, тогда бы не остался без приюта. Всюду слышен птичий говор, дуб качнулся величаво: будь ты хоть какой-то повар, в животе бы не урчало, будь ты пахарь настоящий, рыл бы землю то и дело. Скоро-скоро сложат в ящик бестолковейшее тело, и потом, как только полночь озарится тихим светом, ветер молвит: вот же сволочь, умер истинным поэтом.

*** Люди, которые дружат против меня, по ночам превращаются в бабочек и летают. Если нарвать полевых цветов и поставить в хрустальную вазу перед открытым окном, то можно услышать за полночь как шелестят тревожные крылья лимонниц и шоколадниц.

ХУДОЖНИК Ветер исходит свистом, собаки не вяжут лыка – пьёшь, а пацан расхристанный в кабак забегает с криком. Спущено всё до цента, смотришь на мир иначе… – Дядя художник, в церкви ваша икона плачет!

*** Боже, сколько сил в тебе, сколько сил, скольких женщин ты на руках носил, а к этой боишься приблизиться, будто птаха, боже, сколько сил в тебе, сколько страха. Яблоко, тыблоко, облако – лишь перезвон. Маятник сердца качается и горизонт. Где бы ты ни был, куда бы ни шёл и покуда небо горит, моется где-то посуда. Но, боже, сколько сил в тебе, сколько сил, по каким приютам ветер тебя носил, а в собственном доме кресло – почти что плаха, боже, сколько сил в тебе, сколько страха. Всё равно ведь спину держишь дугой, дугой, а представь, если одну любишь, а спишь с другой. Ведь бывало раньше: раскладывая пасьянсы, не обращал внимания на этакие нюансы. А теперь, как мальчик из сказочного ларца, кого чувствуешь, с той и получается. Много о любви знает волшебный ларец: только сыграешь свадьбу, а сказке уже конец.

*** Слегка умереть для того, чтобы завтра чуть солнце воскреснуть и двинуться в лес, прокрасться по рыхлой тропе динозавра с огромной рогатиной наперевес. Пусть где-то ревёт, как чумной, мегаполис, дома прирастают - этаж к этажу. Топорик расчётливо суну за пояс и за воротник три по сто заложу. Я буду опасен, как только замечу чешуйчатый блеск и зелёную слизь. Так детские страхи становятся мельче и вдруг начинается взрослая жизнь. В привычку войдёт этот славный обычай… С таким не сравнятся любые дары: вернувшись домой, ухмыляясь, добычу к ногам твоим брошу и сделаю: «Рррры!»

*** Слова, бегущие в закат, сорвутся с языка быстрее света во сто крат, белее молока: легко, спокойно, хорошо, прилив душевных сил, всё потому что день прошёл и вечер наступил, всё потому что в животе пластинка пастилы, а мысли, как бы ни вертел, со всех сторон милы, всё потому что ночь близка, и жить на кураже никто не требует пока, точней сказать, уже.

*** Вот она в образе женщины с автоматом едет в автобусе по равнинам покатым. Спутались волосы лапками шоколадниц, только воли, что вольности кладенец или кладезь. Вот она лёгкая в платьице деревенском, кажутся локоны несуразным довеском, так ведь и платьице лишнее, даже слишком, голова моя катится к оголенным лодыжкам. Точки на гландышах, будто след от удавки. Вот она рядышком развернулась на лавке, вот она голая, как последняя близость, в поседевшую голову острым колышком вбилась.

 *** Если вечером выйдешь на запад, то под утро придешь на восток.  Будто юбка у барышни, задран этой пестрой землицы кусок.  Кто ходил, тот уже не расскажет.  Только ветер до нас донесёт вместе с запахом крови и сажи аромат азиатских широт.