Вестник Внутримкадья

Иллюминация главного фасада московского Электрозавода в 1930 году.

Иллюминация главного фасада московского Электрозавода в 1930 году.

Серпуховскому кремлю откровенно не повезло: некогда статный треугольный красавец с длиной стен почти 950 метров был разобран в 1930-е годы. Камень предназначался для строительства метро, но из-за древности и хрупкости не подошёл. Сейчас от некогда мощной твердыни остались два небольших участка. Рядом пасутся лошади. Почти Рим.

Серпуховский дом с часами. В 1930-е годы на башню здания водрузили часовой механизм из соседнего Высоцкого монастыря.

Вид со Швивой горки на Кремль, 1910-е годы. Потом этот панорамный вид будет перекрыт высоткой на Котельнической.

Историко-художественный музей в Серпухове прекрасен, здание приведено в порядок, есть и западноевропейские мастера, и «Витязь на распутье»... Но взрослый билет туда стоит 700 рублей. А потом мы восклицаем, что народ в музеи не ходит и от культуры отвыкает.

Архитектор Дмитрий Овчаров построил для себя новую подмосковную дачу, но при этом облицевал фасад и крышу старой древесиной из заброшенных деревень Костромской области. Получилось фактурно.

Ещё один район Москвы, который скоро может пострадать от наступающей новой эпохи. Улица Водников, зажатая между каналом имени Москвы и шлюзом, Рижской железкой и Волоколамским шоссе. Трудно поверить, что это Москва: трех- и пятиэтажки, старые деревья, под которыми сушат белье, гул поездов, крошки-детские площадки и много-много кошек.

Весна в Курьяново. Дремлет последняя оригинальная фонарная опора 1950-х годов, спят домики, только мужики в ДК гоняют шары.

«Мы отпустим мать на грядку и пойдем на детплощадку». Детский сад хозяйства «Огородный гигант» в Коломенском, 1927 г.

Рок на канале!

Сознайтесь, кто ставит второй поцелуй. Первый ставит моя жена.

Совершенно забытая вещь — применение пальм при озеленении Москвы в 1920-1930-е годы. Они стояли везде — у Большого театра, фонтанов, ВСХВ, даже в метро (снимок сделан на «Кропоткинской»). Вероятно, их выносили только на лето, а зимой отправляли в тёплые оранжереи. Но в тридцатые Москва активно и в архитектуре, и в оформлении использовала мотивы «тропического» города-сада.

Еще при прогулке по парку стоит добраться до мозаики на бывшей Станции юных пожарных. Вечное пионерское лето, семидесятые, стабильность, все дела.

В Измайловском парке по-прежнему можно увидеть руины советского кафе «Лето». Эта архитектура по стилю родственна ВДНХ, и так бы, наверное, выглядела вся Выставка, если бы ей своевременно не занялись.

Выложил 26-минутный фильм про Егорьевск, один из любимых и сильно недооценённых подмосковных городов. https://www.youtube.com/watch?v=LKWCX6Orarc&t=621s

Настоящая географическая даль — село Спас-Угол. Это еще Московская область, но слева — Кимры, а справа — Переславль-Залесский. Село известно как родина Салтыкова-Щерина, раньше здесь находился стык трех губерний — Тверской, Московской и Ярославской. Не знаю, могу ли рекомендовать это местно к посещению: вместо размеренной сельской тишины, которая чувствуется в Лопасне или Шахматове, тут разгул неуместной урбанятины, «модный» скверик и музей, похожий на сарай (оригинальная усадьба сгорела в 1919 году). Видно, что нужно что-то сказать о Щедрине, потому что статус классика обязывает, но либо боятся, либо не любят (а за что любить? слова его хлёсткие и в самое сердце), либо не могут подступиться. Музей очень сухой и казенный. Поэтому лучший музей — некрополь родственников с расшифровкой надписей 18 века (эпитафия «сорви былиночку и вспомни о судьбе», я растаял!) и сельские домики.

Талдом, город башмачников. До революции был селом и производил 350 тысяч пар обуви в год! Если переводить на население тех лет, то это обувка для каждого жителя Одессы. На 1200 жителей тут приходилось 180 обувных мастерских! Как и соседние Кимры, Талдом успел реорганизовать обувные капиталы в архитектуру и красоту. Но если на обуви кимряков построен деревянный модерн, то на башмаках Талдома — приличные кирпичные особняки. Край болотистый, глухой, журавлиный. Возможность спрятаться и раствориться — в музеях, озерах, куполах. Пирожки тут очень вкусные.

Иностранцы в 19 веке считали Москву одним из лучших городов мира. Из воспоминаний американского поэта Бейарда Тейлора, 1850-е годы: «Она столь велика, что вполне может соперничать с Римом, — из всех современ­ных столиц Москва уступает разве только Лондону. Хотя азиатский характер и правда ощущается здесь не менее сильно, чем в Константи­нополе, однако ж Москва вовсе не татарский город. Космополитизм Москвы поистине уника­лен — тут она не имеет себе равных в мире. Позолоченные купола Лакхнау, китайские пагоды, византийские церкви, греческие храмы, дворцы в стиле Версаля, тяжелые невыразительные немецкие здания, деревянные избы, сияющие американские вывески, сады, тихие переулки, шумные улицы, рынки, турецкие базары, французские café, немецкие пивные и китайские чайные — все можно здесь найти, но не собранное в отдельных кантонах, а перемешанное и соединенное воедино так, что Европа и Азия, Прошлое и Настоящее, Старый Мир и Новый переплетены и перепутаны и уже невозможно сказать, что здесь преобладает».

Под Талдомом находится очень милый, бедненький, но искренний музей крестьянского поэта Сергея Клычкова. Трёхэтажный особняк, принадлежавший отцу-старообрядцу. Скрипучая лестница в мансарду — там находилась домашняя моленная. Клычков известен своей дружбой с Есениным (это ему посвящены «Не жалею, не зову, не плачу...») и романсами («Живет моя отрада в высоком терему»). Судьба трагичная — расстреляли в 1937 году.