культура-шмультура

Улетел из дома на следующий день после теракта. С тех пор вел исключительно кочевой образ жизни. В разных конфигурациях, статусах и компаниях, но в неизменном блаженстве, я бы даже сказал забытьи. Самый важный и яркий маршрут был проделан от Кыргзыстана до Узбекситана (с заездом в приграничный Казахстан, который выполнил роль Лас-Вегаса). Все это время я знакомился с людьми и культурами. Что-то слушал. Что-то вещал. Где-то молча смотрел на бескрайние горы и старался не ослепнуть. Я в каком-то смысле и правда ослеп. А еще оглох и вообще получил контузию. Вроде бы и сформулировал для себя, что это было, а вроде как даже не начал еще понимать. Я давно хотел сформулировать одну мысль, но как будто не понимал, кому это писать и зачем. Так что пишу сам себе. На память. Жизнь нам предлагает невероятное количество готовых сценариев. Жить так, как считает правильным тот или другой. Все эти сценарии скрываются за разными словами и предлагают разную мотивацию, а также разный предполагаемый итог предпринятых усилий. Хотя по сути это всегда один и тот же исход. Обстоятельства под видом советов, наветов, призывов, речей — со стадионов, из кабинета директора, с обломков размазанных в пыль городов, из бункера, с окошка телевизора или в ютубе — предлагают нам отдать собственную жизнь во имя — святых, лучезарных, прекрасных — идеалов. Родины там — или справедливости. Свободы — или суверенитета. Как с молочной кашей в детском саду, мы должны отдать себя по частям: ложечку за маму, ложечку за папу, ложечку за Россию. Но стоит выйти из этих навязанных: школой, отчим домом, телеграм-каналами, — сценариев, и прислушаться к себе, как те же самые события, слова и действия вокруг в одну секунду поделятся на важные и неважные. На то, что тебя касается и нет. Это не про эскапизм, теорию малых дел и возделывание сада, пока мир вокруг полыхает. Хотя в этом я не вижу ничего плохого. Как и в любой деятельности, которая позволяет унять невроз и сохранить ясность духа. Меня к подножию Пика Ленина на границе Кыгрызстана и Таджикистана тоже привела не столько жажда приключений, сколько тоска по Харькову — приехать туда, где жила моя семья шестьдесят лет назад именно потому, что нельзя оказаться рядом с ней сейчас. Да и эта тоска обнаружилась ровно в тот момент, когда возможность поехать в Харьков исчезла на неопределенный срок. Сколько происходит весь ужас вокруг, столько я изучаю и обретаю себя. И сколько длится этот ужас, столько я думаю, живу и пишу свою историю и историю своей семьи. Не потому, что меня не касаются и не трогают чужие судьбы. А потому что историю моей семьи некому написать, кроме меня. И когда я еду по горному серпантину. Или хожу по дворам Ташкента. Я не забываю о том, что где-то происходит прямо сейчас. И это не в силах заменить прогулки по Салтовке. Но это дает мне не не словах — а в физических ощущениях, в усталости ног, в загаре на лице — прикоснуться к себе, своему прошлому, к невероятно причудливому переплетению жизни. Все эти дни на маршруте я был героем своего собственного нарратива. Я не был ни туристом, ни коренным жителей, ни релокантом, которые тоже попадались в избытке и дополняли, выгибали своими энергетическими полями — мое. Я был совершенно отдельной самостоятельной частицей, но не свободным радикалом. Я тоже являлся частью вселенной. И это наполняло меня смыслом, любовью, благодарностью. За то, что у меня есть эти ноги и этот маршрут. Мои персональные духовные скрепы. Вывода не будет. Совета тоже. Я вообще не знаю, как остановить этот текст. В смысле — как перестать об этом писать, думать, анализировать. Так что заканчивать не буду. Будем считать, что это пауза, многоточие, дозаправка, привал. Есть же, должно быть в каком-то из языков это слово, которое обозначает одновременно невероятную тоску, досаду, горечь — и чувство бесконечной наполненности и счастья? Пожалуй, этим словом и закончу.

Это я жду новый фильм Барри Дженкинса про молодого Муфасу.

Казалось бы, что тут такого? Когда кто-то тонет, а другой бросает спасательный круг. Но, оказывается, все прошли мимо — и только один остановился. Тогда я и понял, что все — нам конец». Эклеры были малиновые, Данелия — живой, а я — очень счастливый.

Пять лет без Георгия Данелия. «Я уже все написал в книжках. Возьмите оттуда любой фрагмент, подставьте свои вопросы, вот и получится у вас интервью». Первый раз мы разговаривали с Георгием Николаевичем по телефону накануне его 80-летия. Героически пережив мои тугие дежурные вопросы, Данелия сухо попрощался, но трубку положить судя по всему забыл. Так я невольно подслушал домашний разговор с женой: «Галя, а у нас еще осталось то абрикосовое варенье? А малиновое?» Таким же - малиново-абрикосовым голосом. Второй раз встретились два года спустя. Уже лично. Перед выходом в прокат мультфильма «Ку! Кин-дза-дза». Было это в начале апреля, чуть ли не в этот же самый день. Шесть лет назад. В дверях квартиры на Чистопрудном бульваре меня встретил сухой старик. Настолько тонкий, что почти слился со спинкой кресла в гостиной. К ноздре тянулась пластиковая трубка от кислородного баллона. Не классик советской комедии, а Гектор Саламанка из «Лучше звоните Солу». Только не злой, а очень уставший и немного капризный. «Я редко куда-то выхожу. Мои источники — либо те, с кем я работаю, это очень хорошие люди. Либо те, что мелькают по телевизору, — там сплошь какие-то отвратительные создания. Такого количества мерзавцев и сволочей, сколько я увидел за последние годы по телевизору, я и за 70 лет не встречал. Когда смотришь старую хронику, там идут люди. У них нормальное, спокойное выражение лица. Улыбаются, глаза веселые. А сейчас какие-то мрачные все в моем телевизоре. Может быть, телевизор неправильный. Может быть, его надо поменять». Терпеливо выслушав мою дежурную вступительную речь, коротко сказал: «Если бы вы все то же самое сами написали и не мучили меня своими вопросами, было бы совсем хорошо». Разговор шел трудно. Точнее стоял на месте. Окончательно утомившись от моих идиотских вопросов, Георгий Николаевич решил попробовать извлечь хоть какую-то пользу из нашей встречи и попросил помочь с электронной почтой. Я удалил мусорные системные файлы, убившие свободное место на винте, и разморозил почтовый клиент. На компьютер посыпались новые письма, что привело Данелию в чистый восторг. Из дряхлого старика он мгновенно превратился в озорного мальчугана. Вскочил с кресла. Откинул в сторону пластмассовую трубку. «Да вы просто волшебник, Никита! Пойдемте на кухню пить чай с эклерами. Теперь я отвечу на любые ваши вопросы». «Я очень следил за тем, чтобы мои книжки было интересно читать. Относился к ним как к фильмам. Я же сперва прочитал все эти мемуары. Часто их пишут по одному сценарию: «Учился я хорошо, но золотой медали мне не дали, потому что эта сволочь меня ненавидела. Потом я поступал в институт, но меня не приняли, потому что я не дал взятку этой суке. Но я все равно поступил, потому что моя работа была лучше всех, но, поскольку она была очень смелая, ей эти гады поставили тройку». И так всех костерить до самого конца. Я же себе поставил цель: ни одного человека не обругать. Про тех, кто мне очень неприятен, просто не пишу. Вспомню, обматерю про себя — и в запас». «Моя внучка Алена вместо «алло» говорит мне «ку». Или жена, когда уедет далеко, присылает сообщение: «Ку». Это значит: самолет сел, все в порядке. Когда она долго молчит, я пишу: «Ку?» Если ответит: «Ку!» — значит, все хорошо. А если «ку...», то не очень...» «Я что вам скажу: Советский Союз можно вспоминать как угодно, так или иначе его критиковать. Но никто не может возразить, что интеллигенция в СССР была потрясающая. Я имею в виду инженеров, которые работали по всей стране. Они были самыми начитанными в мире. Собирали книжки, знали поэзию лучше любого столичного жителя. И поэтому, когда появлялись хорошие картины, у них было много зрителей. Одну только «Кин-дза-дзу» посмотрели 16 миллионов! И потом вместе с Советским Союзом какая-то вера исчезла. Цель пути. Но это ладно. Это уже, как у всякого старика, у меня ностальгия. Но насчет интеллигенции — объективный факт». «Когда потонула «Булгария», показали капитана корабля, который не прошел мимо утопающих, а остановился и даже бросил спасательный круг. И вдруг его объявили героем.

Наконец натолкнулся на видео, достойное масштаба личности ушедшего Василия Уткина, а также не столько напоминание о нашем недавнем славном прошлом — сколько завещание и ориентир будущим потомкам. Практически капсула времени. Клизма чистого, концентрированного счастья, добра и свободы.

Два года живу в смирении, почти в аскезе, то есть без голливудских блокбастеров в прокате. За это время природа вокруг так очистилась, что в душу мою, как в лагуну Венеции в ковид, заплыли дельфины. Устраиваю сам себе ретроспективы Барри Дженкинса, не вставая с кровати. Смотрю в повторном прокате «Пса-призрака». Покупаю трип-хоп на виниле. Но тут, воспользовавшись поездкой в славный город Ташкент, — центр эвакуации не только русской, но и мировой культуры в минуты роковые — ознакомился в свежеоткрытом торговом молле, где на каждом этаже — по запрещенной Бершке да по отмененному Мерседесу — с новой картиной про Кинг Конга и Годзиллу. Ну а потому что как пропустить это свидание с цивилизацией! Как устоять перед вкусом этой сладкой газировки с поп-корном! Планировалось отключение от тревожной реальности посредством розовых очков IMAX. Но в итоге все получилось как в бессмертном монологе Траволты в любимом фильме детства. Вот так рвешься из сил, из всех сухожилий, чтобы хотя бы чуть-чуть угнаться за актуальной повесткой. Держишь руку на пульсе, слушаешь всех этих рэперов, врубаешься в «Барби», ворчишь на Нолана, терпишь всех этих бедных-несчастных аутеров и их сложные выборы каждый день между синим и чёрным смокингом. А потом обнаруживаешь себя — без 60-ти минут 36-летним — таращищимся тупым взглядом на двухчасовое месиво из стерильного бреда, пресного ора, ровного крика, тихих воплей и бесцветной, без запаха, пластмассовой слизи — и уже даже не можешь вспомнить, как ты, черт побери, тут оказался. И где, в конце концов, моя персональная ядерная кнопка, чтобы стереть весь мир в порошок и вернуть наконец все, как было при динозаврах.

Хук приглашает всех на свой первый ивент! Зимой мы все смотрели «Слово пацана», обсуждая то сам сериал, то работу Крыжовникова. Вне зависимости от того, как распределились симпатии, нельзя отрицать, что тренд на «пацанов» плотно проник в нашу жизнь Вместе с Никитой Карцевым, главным редактором издания «Искусство Кино» мы поговорим о том, как "пацаны" появились в кинематографе, проникли в поп-культуру и что их ждёт дальше Когда: 30 марта Во сколько: 16:00 Где: винный бар Gia (ул. Султанали Машхади, 210) Стоимость: 170 000 сум. Слушателей ждёт welcome-drink Вход по предварительной записи. Для записи пишите @darinsolod

Пацаны и пацанки — все, что взял на улицах, принесу сюда. Место действия — Ташкент, 21 век. Остальные подробности в исходном посте.

Написал два разных поста. Тонких, полных парадокса и рефлексии. Оба тут же стер. Держу в курсе. Жду благодарность в лайках, репостах и переводах на карту по номеру телефона.

Алексей Герман в разговоре с Петром Вайлем о работе над «Трудно быть богом» (№8 журнала «Искусство кино» за 2000 год): «…я не очень рвусь брать знаменитых. Я сталкивался, например, с Ширвиндтом. Все знают, что он такой, с трубкой, а он — замечательный драматический артист. Я его позвал, пробовал на роль в «Хрусталеве», и он прекрасно попробовался. Но поскольку там существуют некоторые национальные натяжки, мы сделали из него генерал-майора Глонти — фамилию даже я хорошую придумал, такую немного грузинистую. Но вдруг — страшный удар грома в разорвавшихся облаках. Господь сказал мне: «Ну и мудак ты. Попробуй его на финал!» А в финале он бомж, и мы стали делать из Ширвиндта бомжа. Чем больше мы на него выливали всякой гадости и чем грязнее тряпье на него надевали, тем больше из этого вылезал английский принц и тем больше становилось понятно, что все в том бомжовом поезде только тем и заняты, что в заднем вагоне проводником зачем-то едет Ширвиндт, который сбежал от жены. Ничего не получалось. Он, что называется, опуститься до этого не смог».

«Но правда в том, что люди от рождения и до смерти ничего не знают. Не знают, что делать. И хорошо, что старшие малолеткам не сообщают об этом. Малолетки могут утешаться их опытностью».

Поговорили с Любой как два растерянных человека.

«Если Бил-стрит могла бы заговорить» (2021) В альтернативной версии вселенной я родился с черной кожей в гетто в ванной в подвале дома из коробок, чудом выжил, чуть подрос, пришел в кинотеатр и увидел себя на экране в абсолютно любом герое абсолютно любого фильма Барри Дженкинса. Впрочем, в той реальности, в которой я живу, последнее утверждение тоже верно.

Мой краткий анализ итогов премии «Оскар»: последний раз она не то чтобы сообщила мне что-то важное, но хотя бы дала понять, что я существую, когда победил «Лунный свет» в 2017. То же самое было с победой «Жизни Адель» в Каннах в 2013 (ок, «Титан» три года назад тоже считается). Или там победой «Шультеса» на «Кинотавре» в 2008. Все остальное время с тех пор мировой и тем более местный кинопроцесс с его премиями, фестивалями и лидерами мнений живет какой-то параллельной, не ведомой мне жизнью, почти полностью не беря меня в расчет. P.S. Хоть за Билли Айлиш сердце порадовалось.

Вторая «Дюна» не такая сдержанная и эстетская, как первая. Но, во-первых, перед нами симфония, и это — ее развитие. А во-вторых, на первый план вылезло мировоззрение автора, согласно которому любая жертва — ну не то чтобы обесценивается, потому что в культуре нам нужны только жертвы, и ничего, кроме жертв — но чуть-чуть выворачивается наизнанку. Дается оценка любому насилию и его культу. В мелких деталях воспроизводится механизм слома психики и воли. Да-да, мы в курсе про фашистов с белой кожей и черными мундирами. Но и те, что в сером или песочном — те же фанатики. Главная удача (драматургическая и т.д.) — героиня Зендеи. Ей же судя по всему уготована ключевая роль в заключительной части. Главное художественное средство по-прежнему: цвет и звук (звук — в большей степени). Но при этом при всей современности и мастерстве, «Дюна» наследует (переосмысляет, разговаривает) двадцатому веку с его конфликтами, вызовами и (массовой и элитарной) культурой. Сейчас перед нами уже почти шесть часов экранного времени, 99% из которых занимают размышления о справедливости, чести, совести и долге. А гигантский путь от первой встречи до признания в любви герои проходят за три сцены. В прекрасном светлом будущем все будет ровно наоборот.

🙌🫶💐

Самые любимые фильмы: «Присцилла» «Американское чтиво» «Барби» «Опавшие листья» Холодное уважение: «Убийцы Цветочной Луны» «Оппенгеймер» «Железная хватка» Самые переоцененные фильмы: «Бедные-несчастные» «Зона интересов» Самый недооцененный фильм: «Убийца» Остальное не видел (номинаций, впрочем, тоже не читал).

American fiction. Прекрасное, прекрасное кино. Лечит меня и плачет.

Балабанову — 65. Со спокойствием самурая наблюдаю, как окружающая жизнь за какие-то девять дней переместилась из цинкового холода «Груз 200», минуя «Морфий», прямиком в печку к «Кочегару». С одной стороны, дальше — «Я тоже хочу» и отвечающая на последние вопросы колокольня Счастья посреди радиоактивной зоны. С другой, если все здесь движется по кругу, то вот-вот, уже совсем скоро наступят наконец и наши «Счастливые дни».

А вот и новые инструкции: дождитесь в повторном прокате фильм «Пес призрак: путь самурая» и немедленно на него сходите. Потом приведите на него своих родственников. Друзей. Случайных знакомых. Не вздумайте спать с теми, кто не разделит ваш восторг от фильма. Делайте так каждый день, пока древние времена не отпустят. Ждите дальнейших указаний.

Что надо сделать: найти, по возможности в легальных стримингах, альбом группы «АукцЫон» «Как я стал предателем». Начать его слушать на повторе. Ждать дальнейших указаний.