chaotic neutral

В общем, мы сегодня попали на выставку африканского искусства. Что я поняла: что моё сердце глухо к африканскому искусству. Я его как-то совсем не чувствую, не понимаю пластики этих статуэток, не вижу в нём ничего, кроме «ооо, это африканское искусство». Тем не менее, Зиларт стоит посетить хотя бы ради исполинских обитых медью дверей; архитектуры, в которой лично я вижу неталантливо замаскированные следы советского модернизма и фудмолла поблизости, где тебе за шесть сотен навалят воттакенный таз фо бо. Там ещё идёт выставка «Русский музей», которую я очень надеюсь успеть посмотреть, а пока смотрите вот на африканских птичек и меня с Андрюхой.

Аут оф контекст: у меня в детстве было много красивых иллюстрированных энциклопедий, и одна из них была про шумеров. Там были типографские огрехи, а ещё такие слова: «те, кто мог себе это позволить, отправлял своих детей в школу». Я в детстве думала, что это про некое моральное соглашение: те, кто мог себя уговорить, что наказания плетьми за неуспеваемость не так страшны, так и быть, отправлял детей в школу.

Всё покрашено в розовый.

— От тебя пахнет вкусным дохлым дроздом. Я хочу дохлого дрозда, почему ты не принесла его? — Тесак отвали мне его тоже сожрать не дали.

Иногда полезно разрешить себе подход «чем хуже, тем лучше» и радостно творить фигню с помехами. Цифровая фотка из летнего Архыза + плёночные помехи из Хибин. Фотошоп, масло арахисовое на бутере.

Мне однажды балбесы из копирки у метро проявили позитивную плёнку по негативному процессу и примерно такой же эффект получился. Я тогда немного расстроилась, конечно, но всю башку сломала, как мне это в фотошопе повторить. Сейчас-то я знаю, как это в фотошопе повторить. Огней накинете — расскажу ну вдруг кому-то не хватает вырвиглазной обработки в стиле ранних десятых.

Моё молчание связано с некоторыми техническими трудностями, и рада бы я была сказать, что они закончились, но нет, к сожалению, пока нет. Это Андрюха с надеждой смотрит в пыльное окно (технические трудности не он мне есличо создал).

Словами не передать, какой жуткий, липкий и отвратительный кошмар мне снился. Я сидела в открытой машине, полулежала даже почему-то, и на меня со всех сторон ползли котята, вот только чем больше я пыталась к ним приглядываться, тем было понятнее, что это вовсе не котята, а какие-то уродцы, и внутри они полны червей. Проснувшись, я неоригинально подумала, что вот и с людьми иногда так же.

Так называемый завтрак.

Беременность пофотали с Олей и Димой.

«Сфотай меня как Уиллема Дефо» Да не вопрос.

В воскресенье мы побывали на фестивале сыра под Истрой. В целом время прошло неплохо: мы выпили не очень-то хорошей медовухи за безумные деньги, зато выиграли пачку сосисок и вдоволь пообщались с животными. Козы довольно симпатичные. Козлы не лишены харизмы — всё как у людей. Главной моей претензией ко всем окологастрономическим событиям Москвы и области остаётся дурная организация, в том числе транспортная, задранные цены и мнимое разнообразие. Давно не случалось попробовать чего-то такого прям вау, за чем хотелось бы вернуться. Долгие осенние вечера располагают фестивалить дома, этим и займёмся.

Лиминальные пространства и их обитатели.

Сняли нуарное кино. Модель Алёна. Волосы и макияж Светлана Гришанина.

Модель Алёна, гимнастка и фитнес-тренер. Волосы и макияж — Светлана Гришанина Фотограф я, пишите в личку, если тоже так хотите.

Иногда я думаю, что тот факт, что я считаю спекуляцию на определённых темах признаком глубокой умственной отсталости лично для себя неприемлемой, лишает мою аудиторию такого огромного пласта отборнейшего контента, что аж плакать хочется. Но потом я вспоминаю, что планирую дожить до старости и написать кринжовые мемуары, и жизнь налаживается. С другой стороны, некоторые события как будто бы за давностью лет уже достойны стать контентом. Надеюсь возможно, что и участники-то их уже мертвы, во всяком случае, про некоторых из них я это знаю наверняка. Короче, к чему это вступление. Позавчера, когда мы нашли птичку, Андрюха немедленно начал ворчать, что ща мы все умрём от орнитоза, сальмонеллеза, птичьей чумы и прочих яростных инфекций, и я просто замерла посреди тротуара с этой птицей в руке — Серёжа, залогинься! Серёжей звали моего первого мужа и ужас перед инфекциями у него был какой-то просто хрестоматийный. На это можно было бы закрыть глаза, будь он последователен в своих убеждениях, но последовательности не было: сегодня мы радостно кормили голубей на бульваре и фоткали меня в туче птиц, завтра я выслушивала, что обязательно умру от всех болезней, что они переносят; мы вместе выхаживали найденного на помойке птенца вороны, но взять газету у попутчика в метро каралось демодекозом, лихорадкой Эбола и бог знает чем ещё. И если всё это хоть как-то отдалённо и натягивалось на хоть какую-то, сова-на-глобус, логику, то вот как он решил, что болен малярией, для меня загадка до сих пор. Было лето 2010, и горели торфяники. Он весь день сидел в душной комнате, игнорировал мои предложения гидрироваться и к вечеру ожидаемо слёг с тепловым ударом. Водички выпей, предложила я. Нет, сказал он, скорую зови, у меня все симптомы малярии. И вот я стою, смотрю на него и думаю — мы-то, скорей всего, однажды разойдёмся, а мне в этом доме ещё жить. Я не хочу, чтоб у диспетчера скорой напротив моего номера телефона было написано — ЁБИКИ БОЛЕЮТ МАЛЯРИЕЙ В ПОДМОСКОВЬЕ. Какая к чёрту малярия, ты же на море был один раз в жизни, в том году в Крыму, и тоже, кстати, всю дорогу сидел в номере. Чем дело кончилось, не помню, но последующие годы убедили меня в том, что нет упоротее ипохондриков, чем молодые крепкие мужчины. И это не признак тонкой душевной организации, а здоровенный такой красный флаг. Хорошо, когда получается учиться хотя бы на своих ошибках. P.s. Птичка, к сожалению, погибла, хотя вполне бодро царапалась и предложенное ей яйцо склевала. Птицы-то редко бывают ипохондриками. P.p.s. Сегодня ипохондрик я, пришла расплата за ночные променады без шарфа, и я намерена жаловаться и ныть весь день.

Любопытство заводило меня в места, куда я не пошла бы и с ружьём.

В Амстердам мы полетели по причине «у нас есть немного евро и шенген, а подружаня развелась и её надо подбодрить» Я немножко завидую себе из прошлого, из той экономической реальности, когда слетать неделю потусить в Европу было как сходить в ашан. Сейчас я и в ашан-то не хожу, мне некогда — когда я не занята работой, учёбой, качалкой или домом, я предпочту полежать с книжкой, а продукты пусть везёт доставка. Но тогда мы летели в Амстердам, у нас была литруха черносмородиновой водки Danzka, и мы сетовали, что мы бедны, и поселиться нам пришлось не в центре, а «за МКАДом Амстердама». Евро тогда подскочил, и нам срочно пришлось менять гостиницу. Мы нашли что-то бюджетное, решили, что питаться будем бутербродами и алкоголем, и отправились в путь. Первое, что меня впечатлило в Амстердаме — это пограничник, который посмотрел в мой паспорт и спросил: — Estonian shengen... why Amsterdam? Данзки во мне было уже нормально, поэтому я начала ему на хорошем английском бодро шпарить, что я всегда мечтала посмотреть полотна Рембрандта и Вермеера, а также уникальную канальную архитектуру. Пограничник терпеливо меня слушал, а затем сказал: — Ah, tourism, — и поставил штамп. Вторым впечатлением был аэропорт Схипхол, в котором прям внизу находится железнодорожная станция, а третьим — крепкий, плотный запах дудки, которым нас окутало, как только мы вышли из электрички. Мы добрались до того места, где, судя по карте, был отель; увидели шикарное, этажей в двадцать, здание с мраморным лобби, и туда недоумевающе вошли. Нам объяснили — никакой ошибки нет, мы прям по адресу, но есть нюанс: у нас забронен номер в другом корпусе, он вон там рядом, но адрес тот же. Другой корпус оказался приземистым, длинным бараком, обитым горбылём. Двери в нём были из материала вроде оргалита, я видела такие только в старых коммуналках, потолочные светильники мерцали и подрагивали, как в фильмах ужасов, а номер был такой компактный, что мы с подругой, обе худые-молодые в тот момент, едва ли могли разминуться в коридоре. Отдельного описания заслуживала и обстановка номера: обставлен он был так, будто сюда свезли всё барахло с какой-то дачи. У нас была конторка для письма — она стояла в самом тёмном закутке, где невозможно было ничего писать, торшер (на нём мы сушили трусы после стирки), кресло и журнальный стол, две койки. Ванная комната была метр на метр и обита оргалитом; в полу был трап, в потолке — лейка душа; ещё был унитаз и крошечная раковина (в которой мы стирали трусики). Короче, было весело. Питались мы бесплатными образцами сыра, ветчиной из супермаркета и водкой, а ещё духовной пищей. Погранцу я не солгала: мы каждый день брали экскурсии, ходили по музеям и нахаживали километры, любуясь узкими фасадами притёртых друг к дружке домов. Нам повезло застать выставку Брейгелей в музее в Роттердаме и выставку Мунка в музее Ван Гога: меня поразила «Мадонна», но по-настоящему я зависла перед картиной «Больная девочка». В музее было запрещено фотографировать; мы вышли на свет Божий, я увидела, как редкие жёлтые листья трепещут на ветру, отражаясь в солнечной ряби канала, и подумала — так вот как они всё это писали, вот почему они так видели, ведь здесь всё так и есть. Четыре года спустя я лайкнула на тиндере парнишку, у которого заглавной фоткой было селфи из музея Ван Гога — где строго-настрого следят за тем, чтоб ты не сделал там ни одного снимка. За фотку лайкнула, за то, что он сумел это проделать. Сегодня у нас годовщина свадьбы.

Ещё мы вчера сломали бар заглянули в таверну дяди Геральта и я там поснимала парней на баре — на этот раз на камеру. Свет, как в таких заведениях обычно и бывает, шакалий, но пусть будет.

Мы вчера гуляли по изнанке реальности; она сделана из снов и компьютерных игр.