точка.зрения☮стихи

Памяти отца Александра Меня Отче Александр, никто не знает здесь о том, что там. Вряд ли кто-то называет то, что сердце забывает, как назвать, каким словам сделаться без звука, без сказанья, как открытая рука... Вашей радости названье выглянет, как солнце в облака: это называется любовью, для которой нет чужих. Врач, стоящий в изголовье, пламя нежного здоровья он зажег уже в больных. Ливень не зальет, и ветер не задует, не затопчет человек. И не так он страшен, как малюют, этот мир и этот век. Ольга Седакова.

Чукоккала Голое тело, бесполое, полое, грязное В мусорный ящик не влезло — и брошено около. Это соседи, отъезд своей дочери празднуя, Выперли с площади куклу по кличке Чукоккала. Имя собачье её раздражало хозяина. Ладно бы Катенька, Машенька, Лизонька, Наденька... Нет ведь, Чукоккалой, словно какого татарина, Дочка звала её с самого детского садика. Выросла дочка. У мужа теперь в Лианозове. Взять позабыла подругу счастливого времени В дом, где супруг её прежде играл паровозами И представлялся вождём могиканского племени. Голая кукла Чукоккала мёрзнет на лестнице. Завтра исчезнет под влажной рукою уборщицы. Если старуха с шестого — так та перекрестится. А молодая с девятого — и не поморщится. Денис Новиков

Под хвостом у моста Всегда свисает звезда. Какая-нибудь звезда. Сегодня она из холста. А дня назад этак три Она была изнутри Из водки, из имбиря И из нашатыря. Приходит вечер, и вот Река в стеклянный живот Укладывает пластами Все звёзды под всеми мостами, Как будто она комод. А я стою над мостом В зелёном ветре густом Мне хочется спрятаться в воду И стать звездой под хвостом. Но мост поднимает хвост, Как будто павлин или клёст... А там! Достаточно звёзд. Там пре! достаточно звёзд. Куда же теперь мне деться? И вот я втыкаю под сердце Разноцветные карандаши. И тогда фонари превращаются в ландыши и мне говорят «дыши». И тогда фонари превращаются в живопись И тебе говорят: «торопись! прикоснись! приснись!» Спасибо! Спасибо вам, фонари. Вы видите, я становлюсь изнутри Из мёда, из имбиря Из снега, из янтаря И из нашатыря. Светлана Бень

Где я живу, индейская война когда-то бушевала. До хрена событий промелькнуло. Литл-Бигхорн случился даже, красным ручейком разметив карту летним вечерком. Всё это я исследовал по выхам, вскрывая неизвестные слои истории уральской беготни. Усердия и непомерной тяги скорее заглянуть за те холмы, - а там ещё холмы, их тьмы и тьмы, - хватало, чтобы выдать на бумаге далёкий неприкаянный расклад. Он в гроб ложился много лет подряд, - вернее, в стол, - на фоне инсталляций промышленных демидовских времён, конструктивизма, криминальных волн, победных фантастических реляций. Икеевского древнего стола пенал хранил течение тепла окрестностей степных Магнитогорска. Трава ковыль вдоль повести росла. Тянулась речь казахского посла. Над ней дышал горячий сгусток воска. Денис Колчин

позор он как вода холодная сначала но глубже заходя и глубже без перил и без ветрил уже вот видишь полегчало как я и говорил глоток еще глоток и ты уже не помнишь как без позора жил ты онемел оглох но вера есть еще что плыть недалеко лишь последний вздох еще последний вздох еще последний выдох притерпишься к всему и к рунам на машинах и к вою в облаках к тому что все надежды прахом к тому что каждый день беды и страхом пропах кто мой земляк теперь когда земля не почва а строчки на родном заборе ли в сети врастающие вглубь, пускающие почки спасавшие не могшие спасти спасающие все же Александр Правило.

Анна-Исабель, пора просыпаться. Разожми свои пальцы. Пора забыть этот страх. Анна-Исабель, мы отправляемся дальше. В котле остатки каши. Вкус войны на губах. Посмотри, сколько мёртвых и раненых – сразу понятно, что наступил мир, Проповедуй о кротости между такими людьми, христианской любви, Что с того, что тебе восемнадцать, а мне без немногого семьдесят пять, Твой отец, он же младший мой сын был убит, потому что не смел убивать. Анна-Исабель, достань лучшее платье, Мы здесь родились некстати, но что поделать с судьбой. Анна-Исабель, последний переход пройден, кто остаётся на фронте, а мы вернулись домой. Эту музыку не победит ни король, ни патруль, ни свинцовая боль, Под обрывом равниною море, и семь островов и блаженный покой, Семь святых королей, семь источников веры на древних зелёных холмах, Если Небо за нас, что с того, что солдаты танцуют на наших костях. Анна-Исабель, пора просыпаться. Окоченевшие пальцы. В глазах пустота. Анна-Исабель, всё это больше не наше. Лети по небу дальше, лети к себе домой, Анна-Исабель, Анна-Исабель... Алексей Караковский. Слушать песню: https://music.yandex.ru/album/40734304

Гуляли, целовались, жили-были... А между тем, гнусавя и рыча, Шли в ночь закрытые автомобили И дворников будили по ночам. Давил на кнопку, не стесняясь, палец, И вдруг по нервам прыгала волна... Звонок урчал... И дети просыпались, И вскрикивали женщины со сна. А город спал. И наплевать влюбленным На яркий свет автомобильных фар, Пока цветут акации и клены, Роняя аромат на тротуар. Я о себе рассказывать не стану - У всех поэтов ведь судьба одна... Меня везде считали хулиганом, Хоть я за жизнь не выбил ни окна... А южный ветер навевает смелость. Я шел, бродил и не писал дневник, А в голове крутилось и вертелось От множества революционных книг. И я готов был встать за это грудью, И я поверить не умел никак, Когда насквозь неискренние люди Нам говорили речи о врагах... Романтика, растоптанная ими, Знамена запылённые - кругом... И я бродил в акациях, как в дыме. И мне тогда хотелось быть врагом. Наум Коржавин, 1944

Когда пройдёт холодная война, нам всем дадут другие имена, в сосуды разольют нас, точно вина, чтоб выдержать в порядке алфавитном. Нас заглушит весенняя трава, но станет ясно, что любовь права, любовь-разлука, а не озаренье, одну любовь не убивает время. Одну разлуку войны не берут, есть имена у пальцев и у рук, но нет имён у родинок на коже, и в этом наши души с ними схожи. А если так, давай не называть ни этот ров, ни этот перевал, ни веры исчезающие нити, давай любить, а после ненавидеть. Давай дышать кроваво и взахлёб, где неба нет, но есть его полёт, где войны есть, но нет отдельных судеб — одна на всех, и нас она рассудит. Ксения Август

В час вечерний, в час заката Каравеллою крылатой Проплывает Петроград... И горит на рдяном диске Ангел твой на обелиске, Словно солнца младший брат. Я не трушу, я спокоен, Я - поэт, моряк и воин, Не поддамся палачу. Пусть клеймит клеймом позорным - Знаю, сгустком крови черным За свободу я плачу. Но за стих и за отвагу, За сонеты и за шпагу - Знаю - город гордый мой В час вечерний, в час заката Каравеллою крылатой Отвезет меня домой. Автор неизвестен

Всем привет. Мы долго к этому шли, и вот - 9 августа в Подмосковье состоится главное событие нашего комьюнити - музыкальный фестиваль "ЛЕТО ЛЮБВИ". Мы избрали название "ЛЕТО ЛЮБВИ", чтобы подчеркнуть преемственность хипповским ценностям музыки, любви, свободы и ненасилия. Вторая особенность - мы поддерживаем молодых музыкантов, поскольку на их стороне талант, искренность, чувства. В-третьих, любим бродяг, добирающихся из других городов. Поэтому ждите особенной атмосферы! В музыкальной программе фестиваля выступят как известные андеграундные музыканты, так и не очень известные (заявки на участие принимаются в свободной форме по адресу shop.kandinsky@yandex.ru). Особую программу представит Алексей Патенков - поскольку у него день рождения. Организаторы события - "Подпольные квартирники У", "Происшествие-театр" и Фестиваль поэзии и акустического рока POACROCK. Вход на фестиваль бесплатный, но мы будем рады вашим донатам, без которых провести событие такого масштаба невозможно.

По домам и храмам ходит хтонь, отделяя мёртвых от живых. Ты меня застывшего не тронь — я ещё не умер. Я притих. Небо вместо крыши. "Отче наш..." ни сказать, ни вспомнить. Треск и хруст. Твой огонь — не вечен. Ты предашь верных быстрой смерти. Я же — пуст. Не ищи меня повсюду, зло. Дом в дыму. У дыма стены лишь. Мне сегодня очень повезло: я в капкане — дышащая мышь. Инна Квасивка

Штаны надену новые, Носки надену белые - Мы дождались, мы выжили, Не здравые, но целые. Лежит тиран во гробике, Сатрапы плачут тщательно. Шампанского! Шампанского! И пончик обязательно! Обычный круглый питерский, Московский, круглый, жареный. Мы выжили, мы выжили! Мы вновь хороним барина. Увы, увы - не первого, Увы, не все мы выжили, Иных тут до полусмерти, Иных до смерти выжали. И ничего не кончилось, В каком-нибудь отечестве Опять растит тиранчика Шальное человечество. Потом берется за сердце, Потом по тюрьмам мается, Пока народоизбранный Тиран не поломается. Да, мы такие глупые, Да, мы такие странные, Мы не умеем загодя Давить ростки тиранные. И, может, не научимся, Интеллигенты с кончиком... Но этот сдох. Давайте же, Шампанского и пончиков! Марина Комаркевич

ВРУ КАЖДЫЙ ДЕНЬ Несколько лет назад я испытал прозрение души: в одночасье я понял, что объединяет людей на Земле, предотвращает межличностные конфликты, останавливает войны, скрепляет семейные отношения, устанавливает личные границы, помогает принять себя, раскрыть индивидуальность, настроиться на искрящуюся жизненную силу духовных практик - лишь оно одно, исцеляющее искусство лжи во благо - Путь Белой лжи! Это было непросто, но я начал путь самосознания. Я взял себе за правило не говорить правды после шести, раз в неделю отпрашиваться с работы по несуществующим причинам, раз в месяц звонить родственникам, жаловаться и просить денег, раз в год твердить всем, что мне всегда восемнадцать. Белая ложь помогла мне снять токсичные зажимы с тела, мешавшие развитию, обрести новое качество бытия в состоянии покоя, открыть абсолютное здоровье, истинную любовь, впустить в себя океан позитивно вибрирующей энергии, довериться вечному сиянию чистого лотоса, соединить духовную психологию с мощными и эффективными телесно-ориентированные НЛП-техниками - так понемногу, без чрезмерных энергозатрат я научился врать каждый день. Тогда я открыл смысл бытия своей супруге, то есть, я хотел сказать, бывшей супруге. Я уволился из охраны торгового центра, раз и навсегда отказавшись от рабского труда. Первым делом после своего каминг-аута я научился готовить ровно триста семьдесят восемь лучших блюд ведической кухни! Так я сумел перепрошить матрицу своей экосистемы, прокачать навыки саморазвития интерактивной трансформацией, грамотно провести дезинсекцию энергетического поля, правильно расставить маркеры экологичных коммуникаций - короче, я изо всех сил продолжал врать каждый день. Мир вокруг становился прекраснее и прекраснее. Я полюбил свою хрущовку в её простой естественности: из разбитого окна словно больше и не дуло, уборка раз в год отныне не требовалась, мне стало всё равно, что у меня течёт кран, когда я занимался водными практиками, а с тараканами было можно договориться. Теперь я известный секс-коуч, эксперт по вумбилдингу, осознанный тета-хиллер с реально работающей историей. Я помогаю иммерсивному возвращению к истокам, провожу VIP-обучение инструкторов, женские тренинги, мужские тренинги, системно-ориентированные семейные расстановки, предлагаю цигун для жизни, бизнеса и секса, живые ретриты с обучением техникам оргазма, учебно-тренировочные побеги из треугольника Карпмана - словом, я вру, профессионально вру каждый день! И всё бы ничего, но иногда мне снится засранное крыльцо моего подъезда, ко мне подходят сумрачные, бездуховные люди, и я падаю в сугроб под внимательными ударами ног. Белая ложь с моих раздавленных пальцев стекает в белый снег красным. Но это не собьёт меня с Пути! Не заставит меня отказаться от Учения! Это значит, теперь я буду врать ВСЕМИ ЦВЕТАМИ РАДУГИ! Алексей Караковский

История со счастливым концом (или, по крайней мере, счастливым промежуточным результатом). Поэт Андрей Мансветов пишет, что был ввведëн в кому, и вышел из неё накануне перед днём рождения, так что сегодня отмечает двойной праздник. Желаю здоровья хорошему талантливому мужику, с которым я знаком почти три десятилетия. когда до смерти два шага а делаешь один так можно целый век шагать до зимних до седин до предрассветных снегирей до яблонь во цвету а ты в землянке, чайник грей от жизни за версту сиди, правь бритву на ремне и в зеркале кривом смотри: там в самой глубине идет за молоком мимо кладбищенских крестов смешной подросток — я бери и умножай на сто неправду бытия смотри в кипение воды в холодный кипяток как дребезжит — тыдым-тыдым поезд «Владивосток- Москва», а дальше кто куда и суета сует несет по медным проводам и пере-вари-вает бездушно-белый судеб суп в единую судьбу я слишком мал и слишком глуп одной ногой в гробу другой встаю на самокат качусь куда хочу когда до смерти два глотка все можно по чуть-чуть Андрей Мансветов

Толстые мухи. Столовая. “Выдача блюд до шести”. Мелкое, желто-лиловое тщится на клумбе расти. Парализованный, в кителе, тычется в бок инвалид. “Вытери”? — Нет, вроде, “выдели”. “Выдели хлеба”, — велит. Хлеб отдаю, недоеденный, желтое пиво, азу. Смотрит он белой отметиной в левом незрячем глазу. Видимо, слабо кумекая, тянется вилкой к борщу. Вот уже чуть не полвека я все за собою тащу тусклую память, готовую мне подставлять без конца мертвую, желто-лиловую левую щеку лица. Лев Лосев, 1957

для чего надеваю очки: видеть клевер - свидетельство лета. в пыль автобусную одеты бело-розовые язычки. а в наушниках песни "кино", постепенно меняется время. жигули, лада гранта, рено, кто не смотрит в окно, тот не в теме. по дороге песок и бензин, разноцветные грязные пятна. туалеты вон там, магазин вот туда и направо, понятно? всё понятно ежу и ужу, мы на просеке встретимся скоро, про московскую жизнь расскажу, а потом поведем разговоры про душицу и про зверобой, про чернику на дальней поляне. а с ветвей засвистит Виктор Цой, на припеве вьюрок подтянет. Ксюша Правикова

На свете нет такого часа, Чтоб, не нарвавшись на туман, Могли мы в утро постучаться И не сойти тотчас с ума. И вся таинственность ночная, В какую днем не веришь ты, Ни в грош не ставит силу знанья, К нему не чувствуя вражды. Я ждал огня — зари иль спички, Чтоб сразу ярко осветить, Что в темноте живет привычкой И верой в мужество святых. Нас по ночам не беспокоят. Есть суд, замки и сторожа, Что держат жизнь в руках такою, Какой и следует держать. Но это ночью — за порогом, А дома мечется душа. Она родилась недотрогой, И только этим хороша. И темнолицые святые, Блеща с поверженных икон, Руками, плача, разводили И молча убирались вон. Варлам Шаламов, 1953

расцветает улица хиджабами, желтыми как лютики у "Спара". голуби шныряют между травами, их гоняет девочка Гульнара. птица пробегает заторможенно, от жары уже в глазах двоится. вот, сходи, купи им по мороженому. Гуля, Гуля,нет не трогай птицу. Гулина мечта - обнять голубку, и прижать её к груди как тайну. вырастет - поймет, что это глупо, негуманно и сентиментально. а сейчас она в руке зажала бесполезный глянцевитый лютик. да, она забудет, как бежала. ну и что, забудет и забудет. Ксюша Правикова

Третий день окучивают Пермь, падают взрывные железяки. Стикс теперь гудроновая тень, чёрный дуб над Камой. Для Итаки непривычно - третий день кладут! А для Трои - малая цитата. Троя - социальный институт, юго-запад, горькая расплата. Видео не только из Перми. Оренбург, Уфа, Стерлитамака пригороды. Хищные огни эры молотка и акинака, гибели дистанционной, что рыщет по долинам и пригоркам, формируя перманентный шторм, начиная штормиком-ребёнком. Видео нечёткое, дрожит. Я смотрю на Каменных палатках. Майский жаркий жир, - воздушный Крит! - стелется оранжевыми складками. Где-то подрастает чёрный мак, дроновая группа "Пилорама", по степи бегущий Телемак - эпизоды будущих романов. Денис Колчин

Случай на юге Его жгли последние слова старого цыгана, он не мог спокойно идти по улице, чертил зигзаги: то в тень, то из тени. Старик сказал: “Извинения приняты, но это тебе не поможет. Проклятие не отменить -- оно с тобой, пока смерть не разлучит вас. Разве что передашь его другому, но нужно успеть до заката: вымазать губы чужой чьей-то кровью и этими губами произнести заклинание. Проклятие перейдёт к тому человеку, ты будешь свободен”. Он по кругу твердил заклинание на незнакомом наречии. Боялся забыть. Шарил глазами, думал: “Просто догнать кого-то ударить повалить укусить или оцарапать вот ключ довольно острый хорошо бы попался некрупный скажем ребёнок идеально конечно старуха”. Улица была пуста. Как назло. Как в кино про вампиров. Только длинные тени ползли вдоль домов, извещая об уходе солнца. В общем, минут за пять до заката он вломился в общественный туалет. Стал вытряхивать на пол мусорные корзины: “Наверняка какая-то сука сегодня кровоточит, прости, сука, сегодня дважды не твой день”. Пусто, пусто, бумага, бумага, бумага. Но да, в итоге из пятой корзины выпал тампон, неестественно алый, еще не засохший. Он не успел даже испытать омерзение, просто сделал всё, как положено. И сразу почувствовал: сгинул страх, исчезли коготки, скребущие в горле, стихли ласточки в голове. Он вышел на пустую улицу с лёгким сердцем, как выходят из храма. И пошёл себе, ни секунды не думая о том, кого осалил. А это, кстати, был я. Это у меня теперь под сводом черепа орут его ласточки. Было так: Шёл к остановке с коллегой, Настей, и вдруг носом пошла кровь. “Ох, сейчас, сейчас” -- Настя порылась в сумке, платка не нашла, но нашла упаковку тампонов. Так и шел полдороги с заткнутым носом, ну и завернул в сортир -- всё выбросить и умыться. Дальше вы уже в курсе. Но вы-то конечно. А я-то откуда знаю? Мы же с ним разминулись тем жарким вечером. У любого проклятия есть вторичные выгоды, дети. Моя -- просто знать сюжет. Помнить, например, какая это сказка, когда поставил родным китайский месенджер: анонимность, обход блокировок, фото, видео, исчезающие сообщения. Дана Сидерос