Записки сумасшедшего коллекционера

А музыка у Усова была такая.

💥 Новая выставка «Мир искусства Бориса Усова» в Центре Вознесенского 💥 С 5 сентября откроется проект, посвященный творчеству Бориса Усова — поэта, художника, лидера музыкальных групп «Соломенные Еноты», «Утро над Вавилоном», «Коты Созвонились» и «Зверье». Проклятый поэт, экстремал-эрудит, анахорет, проводивший дни, запершись в своей легендарной «квартире 104» в Конькове — фигура Бориса Усова давно стала легендой андеграунда. Выставка в Центре Вознесенского открывает его как художника. Экспозиция разделена на несколько залов, каждый из которых раскрывает разные аспекты его творчества: визуальное искусство Усова, психоделические графические работы и фантастические бестиарии, коллажные работы и самиздат, контркультурный феномен «Соломенных Енотов» и их роль в московском андеграунде. Выставка станет погружением в мир искусства Бориса Усова, существующий на пересечении мифов, легенд и реальности. Когда: 5 сентября, 13:00. Регистрация — по ссылке. 18+

В Центре Вознесенского открывается новая выставка, посвященная Борису Усову. Я мало слышал об этом поэте и музыканте, который еще и рисовал. Та отрывочная информация, которая у меня есть, была получена от художника и исследователя младшей ветви московского концептуализм Макара Ушакова. В данном проекте он выступает одним из кураторов. Обычно, я не берусь рекомендовать выставки неизвестных мне представителей той или иной сферы искусства и сам не очень охотно хожу на такие. Только твердо убедившись в высоком качестве выставочного материала. Но,конечно же, есть исключения из правил. В данном случае,исключение касается самого места. Это - Центр Вознесенского. По опыту прошлых выставок, я могу сказать точно, их проекты одни из самых оригинальных в Москве. Обусловлено это в первую очередь смелым подходом в выборе имен. Кураторы не боятся делать ставку на забытые и по разным причинам еще неизвестные широкой публике (а подчас даже профессионалам) имена очень талантливых художников и поэтов. Когда Третьяковка или другие топовые музеи показывают в сотый раз всем хорошо известный материал, в это время в Центре Вознесенского обязательно будет идти что-то очень андеграундное и талантливое в самом лучшем смысле этого слова.

А это фото А.П.Квятковского.

Сочлись воспоминаниями. В 9 примерно классе Кари писала стихи. Кто-то из одноклассников взял и послал ее стихи известному теоретику поэзии А.П. Квятковскому, в Москву. Не совсем обычная была школа и не совсем обычные у нее были одноклассники, но об этом в другой раз. Александр Павлович, изумительный человек, написал ей совершенно серьезное письмо, словно коллеге поэту, и разнес ее опыты вдребезги. Началась долгая переписка. Позже Кари приехала в Москву и посетила А.П. в его комнатке в Козицком. Много лет спустя она удивлялась тому равенству, доверию, уважению, которые сразу между ними образовались. А он был такой. Иначе как же разговаривать, и зачем? Легкий был человек. Она рассказывала ему как-то о своих питерских богемных друзьях-поэтах (Анри Волохонский, Хвост), то ли хиппи, то ли битниках, говорила с восторгом, как они живут, без дома, без денег, без того-этого... А.П. слушал заинтересованно, жадно, как слушал всегда. Потом задумался. И произнес удивленно: «Знаете, Кари, а ведь я всю жизнь так жил...» (Ну, положим, так, да не так. Не все по своей воле. Война, революция, другая война, семья, нищета, непризнание, отсидка при царе, отсидка при сов. власти). Кари все собиралась показать мне его письма, да не собралась, а после они пропали, как многое у нее пропало. 1) Кари Васильевна Унксова (она же Кари, 21 октября 1941, пригород Алма-Аты — 3 июня 1983, Ленинград) — русская поэтесса

Но охотнее он слушал нашу болтовню о каких-то новых интересных поэтах, левых художниках, о дурацкой нашей фронде... самым серьезным образом воспринимал стихи Горбаневской и ее саму, принимал Губанова с Басиловой, какое-то их изобретение включил в Ритмологию. Вознесенский прямо зачастил к нему, очень много получил из Ритмологии, А.П. радовался, что дружит с таким молодым, талантливым и уже знаменитым поэтом. А Вознесенский получил от него коллекцию частушек (есть в Ритм.) и просто перестал к нему приходить. С ним не чувствовалось никакой дистанции, при всем уважении к его огромным знаниям, жизненному опыту, к рассказам о Беломорканале, тифозном бараке, о людоедстве на Украине. О «Зырянском Рерихе» Жакове, открывшем родство зырянского языка с японским. Книжки давал почитать о поэзии. Вспоминал, как они с бабушкой дружили в Петербурге. Однажды я ввалилась к А.П. прямо с ребенком, с Катькой (года два). У А.П. было настроение, он говорит: выпьем по рюмочке? Он любил иногда. Вытащил маленький круглый столик, что-то собрал — и мы сидим, разглагольствуем, а Катька у меня на коленях тычет пальчиком: пий, мама, пий... Обычно мы за этим столиком пили чай, один раз я на нем же выгладила А.П. рубашку. Он все переживал: довольно, довольно, только чуть-чуть спереди... Вообще, оказалось, к нему многие ходили, некоторые всерьез изучали его систему, говорили: я так слышу. Где-то залежалась тоненькая книжечка одного из таких учеников. Хорошо бы найти… А.П.Квятковский любил встречать гостей какой-нб литературной загадкой, вроде: Где это у Пушкина – «шел дождь, и перестал, и вновь пошел»? Я не угадала конечно. Как-то уж очень современно. Оказывается – «Скупой рыцарь». Про вдову, которая стояла на коленях, воя… Или еще. Держит в руке томик Пушкина. - Послушай, как это звучит: «кто к торгу страстному приступит?» Какой напор! – а это «Ночи Клеопатры»… Поэтический словарь издали, трудами и под редакцией Ирины Роднянской, и переиздали, и наконец «Ритмологию» - но до этого торжества он не дожил. А тогда, в первые дни, получив и раздаривая авторские (нам тоже), он, как говорила Ирина, ходил с расстегнутым портфелем, где лежал весь гонорар, и советовался с ней: кому еще дать? Все предыдущие годы А.П. жил практически без денег и без работы. Припомнили ему и Колчака (был принудительно мобилизован, бежал), и какие-то барнаульские газеты, и кружок конструктивистов. Арест в 33, ссылка в зону Беломорканала, про это мы не знали, но что не мог устроиться на работу и почти нигде не печатался, было видно. Войну пережидал в Москве. Старший его сын, Ярослав, говорил, что военный дневник отца совершенно не интересный: нет денег. Нет хлеба. Холодно. Володя болеет. Идеологически неблагонадежный, репрессированный, формалист. В порядке оттепели в 64 его приняли в Союз писателей, в 66 издали наконец «Словарь поэтических терминов», в 68 он умер. Издать «Ритмологию» просили Лихачев и Шкловский, но издали совсем недавно, в 2008 году какие-то безумцы в Петербурге. Она запоздала лет на 50 — что там, лет на 70. Какую она бы тогда вызвала дискуссию! Повод вспомнить *Кари. У нее был раздел в ранних стихах, назывался «Упражнения по словарю». Я спросила: «Словарь – это словарь Квятковского?» Кари: «Конечно, какой же еще!» Я (хвастаюсь): «У меня он – с авторской надписью». Кари: «У меня тоже...» (Когда же этот разговор был? Году в 75?

Текст воспоминаний муз Пятницкого о поэте А.П. Квятковском с которым был знаком А.Г. Смирнов и многие другие официальные и неофициальные поэты, на которых, он, по всей видимости, оказал влияние. Доброхотовы написали, что у Квятковского был сын, который входил в круг Мамлеева и дружил с Кирой Сапгир и вместе с поэтессой Басиловой они вскрывали сараи где то в Москве. Но это будет в следующем тексте. Александр Павлович Квятковский (1888—1968) — русский советский литературовед, теоретик стиха, поэт, участник движения конструктивистов. Автор справочника по теории поэзии - "Поэтический словарь А. П. Квятковского". Это все были старинные дружбы. Мамиными друзьями были друзья бабушки Валентины Витальевны: Александр Павлович Квятковский, Губеры, семья сестер Ивановых — и наши друзья становились ее друзьями. И почитателями. А мамины и бабушкины друзья - нашими. Как-то бабушка пришла и сказала: Я встретила Сашу Квятковского. Он завтра придет в гости. Назавтра я и ждала какого-то «Сашу»... Пришел стройный лысый старичок. Немножко посидел, немножко поговорил с мамой, познакомился с нами. И стал другом на всю жизнь. Его давно нет, а он все равно наш друг. Нет уже давно и сына его Володи, а старший сын, Ярослав, жив. Увы, нельзя сказать жив- здоров… Наша бабушка, Валентина Витальевна Попова, познакомилась в Петербурге с Александром Павловичем Квятковским, «Сашей Квятковским», впоследствии известным стиховедом, человеком необычайным. Дружба продолжалась всю жизнь и от бабушки досталась нам, а теперь мы дружим с его сыном Ярославом. Всё тут: и теософы, и зыряне, и институт, где сестра учится. Жаков, безумный Гара-морт (морт по зырянски «человек»), есть в Википедии, книга его «Сквозь строй жизни» издана в Сыктывкаре в 1996 Держала в руках и немного почитала, потом книга куда-то девалась, кто-нб и не вернул. Упоительно рассказывал А.П. в подробностях «как я ходил в Норвегию к Кнуту Гамсуну». Он пешком ходил. И очень хвалил царскую тюрьму в сравнений с советской. В.В. рассказывала, как в Новый год и она, и Квятковский оказались совершенно без денег – поповичи из очень бедных семей – не захотели с пустыми руками идти в семью богатого студента Родовского, и всю ночь бродили по пустому Петербургу. Падал снег, и А.П. прочёл наизусть всего Онегина… Какой же это год наступал? Неужели 14? Через полвека с лишним А.П. застенчиво признался как-то: знаешь, я был влюблён в твою бабушку, и мы даже целовались… Война подкралась незаметно... Это когда-то, а в жизни был вход со двора на узенькую лесенку, какой-то очень неудобный поворот к узкой двери, маленькая комната сплошь в книгах, с довоенными обоями в редких просветах, с маской Пушкина на стене. Хозяин встречает с радостью, он никогда не занят, хотя раскрытые книги и бумаги только что отложены. А.П. двигался легко, как юноша, и так же был сложен. (В юности занимался гимнастикой). Смотрел на жизнь взглядом любопытного ребенка. Мог рассказать множество интересных вещей о литературе, о своей жизни, и рассказывал... ну хотя бы про свой пеший поход из Петербурга в Норвегию, как он надеялся переночевать у Репина в Пенатах, но все уже наглухо закрыли на ночь. Он перебрался через забор и заснул в беседке. Утром его обнаружил сторож и выгнал. Ну и что? «Я тогда только прямо ходил, - рассказывал А.П. – забор, яма – мне все было ничто». У него был один рюкзак, то ли с сухарями, то ли с моченым горохом. Он пошел в гавань, но парохода в Норвегию не было, был в Америку, но дня через три. Решил пока заработать. Набрел на команду, занятую топографической съемкой. Нанялся, получил что-то рупь 20, вполне достаточно. Пошел опять в порт, не помню уже, почему не нанялся – решил, наверно, что далеко. Вернулся, его арестовали – съемка была конечно военная, сочли шпионом, а полковника сняли с должности.

Воспоминания муз Пятницкого о поэте Квятковском с которым был знаком А.Г. Смирнов и многие другие официальные и неофициальные поэты, на которых, он, по всей видимости, оказал влияние. Александр Павлович Квятковский (1888—1968) — русский советский литературовед, теоретик стиха, поэт, участник движения конструктивистов. Автор справочника по теории поэзии - "Поэтический словарь А. П. Квятковского". Это все были старинные дружбы. Мамиными друзьями были друзья бабушки Валентины Витальевны: Александр Павлович Квятковский, Губеры, семья сестер Ивановых — и наши друзья становились ее друзьями. И почитателями. А мамины и бабушкины друзья - нашими. Как-то бабушка пришла и сказала: Я встретила Сашу Квятковского. Он завтра придет в гости. Назавтра я и ждала какого-то «Сашу»... Пришел стройный лысый старичок. Немножко посидел, немножко поговорил с мамой, познакомился с нами. И стал другом на всю жизнь. Его давно нет, а он все равно наш друг. Нет уже давно и сына его Володи, а старший сын, Ярослав, жив. Увы, нельзя сказать жив- здоров… Наша бабушка, Валентина Витальевна Попова, познакомилась в Петербурге с Александром Павловичем Квятковским, «Сашей Квятковским», впоследствии известным стиховедом, человеком необычайным. Дружба продолжалась всю жизнь и от бабушки досталась нам, а теперь мы дружим с его сыном Ярославом. Всё тут: и теософы, и зыряне, и институт, где сестра учится. Жаков, безумный Гара-морт (морт по зырянски «человек»), есть в Википедии, книга его «Сквозь строй жизни» издана в Сыктывкаре в 1996 Держала в руках и немного почитала, потом книга куда-то девалась, кто-нб и не вернул. Упоительно рассказывал А.П. в подробностях «как я ходил в Норвегию к Кнуту Гамсуну». Он пешком ходил. И очень хвалил царскую тюрьму в сравнений с советской. В.В. рассказывала, как в Новый год и она, и Квятковский оказались совершенно без денег – поповичи из очень бедных семей – не захотели с пустыми руками идти в семью богатого студента Родовского, и всю ночь бродили по пустому Петербургу. Падал снег, и А.П. прочёл наизусть всего Онегина… Какой же это год наступал? Неужели 14? Через полвека с лишним А.П. застенчиво признался как-то: знаешь, я был влюблён в твою бабушку, и мы даже целовались… Война подкралась незаметно... Это когда-то, а в жизни был вход со двора на узенькую лесенку, какой-то очень неудобный поворот к узкой двери, маленькая комната сплошь в книгах, с довоенными обоями в редких просветах, с маской Пушкина на стене. Хозяин встречает с радостью, он никогда не занят, хотя раскрытые книги и бумаги только что отложены. А.П. двигался легко, как юноша, и так же был сложен. (В юности занимался гимнастикой). Смотрел на жизнь взглядом любопытного ребенка. Мог рассказать множество интересных вещей о литературе, о своей жизни, и рассказывал... ну хотя бы про свой пеший поход из Петербурга в Норвегию, как он надеялся переночевать у Репина в Пенатах, но все уже наглухо закрыли на ночь. Он перебрался через забор и заснул в беседке. Утром его обнаружил сторож и выгнал. Ну и что? «Я тогда только прямо ходил, - рассказывал А.П. – забор, яма – мне все было ничто». У него был один рюкзак, то ли с сухарями, то ли с моченым горохом. Он пошел в гавань, но парохода в Норвегию не было, был в Америку, но дня через три. Решил пока заработать. Набрел на команду, занятую топографической съемкой. Нанялся, получил что-то рупь 20, вполне достаточно. Пошел опять в порт, не помню уже, почему не нанялся – решил, наверно, что далеко. Вернулся, его арестовали – съемка была конечно военная, сочли шпионом, а полковника сняли с должности. Но охотнее он слушал нашу болтовню о каких-то новых интересных поэтах, левых художниках, о дурацкой нашей фронде... самым серьезным образом воспринимал стихи Горбаневской и ее саму, принимал Губанова с Басиловой, какое-то их изобретение включил в Ритмологию. Вознесенский прямо зачастил к нему, очень много получил из Ритмологии, А.П. радовался, что дружит с таким молодым, талантливым и уже знаменитым поэтом. А Вознесенский получил от него коллекцию частушек (ес

Немного отвлечься от текстов и посмотреть на картинки. Дела за океаном. Нью-йоркские дельцы не стесняются продавать чудовищные фальшаки, которые они выдают за произведения русских художников. В основном, это русский авангард и представители неофициального искусства. Приятный старт со 150 $ и, якобы, окончательная ставка в 20 000 $. К маслу Целкова прилагаются старательно подделанные офорты))) SUNDAY ART AND ANTIQUE ESTATE AUCTION 174 Starts on August 18th, 2024 LOT 0098: ATTR TO OLEG TSELKOV RUSSIAN OIL PAINTING AND TWO ETCHINGS

А еще музы художника Владимира Пятницкого прислали мне свои воспоминания о поэте-конструктивисте Александре Квятковском и его сыне, который дружил с Мамлеевым. В ближайшее время я тоже добавлю этот текст.

Стихотворение Головина их журнала "Сфинксы" любезно прислано @wunderwoldemar Самиздатский литературный журнал "Сфинксы". Редактором был писатель Тарсис, всем остальным занимались члены группы СМОГ. Батшев, Губанов, Алейников. Как туда попали Южинские ? Батшев мне написал, что это произошло через Михаила Каплана : "Головина и Стефанова передал мне человек из окружения Мамлеева - поэт Михаил Каплан. Они публиковались в 1 выпуске СФИНКСОВ (всего вышло 4 выпуска)." И о Каплане и о журнале "Сфинксы" есть что написать здесь. Чтобы лучше понимать раннего Мамлеева, Южинский, атмосферу того времени и что более важно - взаимоотношения между неофициальными литературными группами. Мамлеев и СМОГисты были довольно близки.

Своего транспорта, конечно, не было, везли на перекладных, в общественном транспорте, на санях, запряженных лошадьми, лесовозах, грузовиках, отправляли почтой - крутились, как могли. С местными жителями договаривались по-разному, где-то встречали сочувствие и получали помощь бесплатно, где-то за водку. Из воспоминаний Г.В. Попова: «Здесь [в Лальске] встретилось несколько заброшенных деревянных церквей. Укрепляли и хранили иконы мы в помещении пожарной команды. И уже ночью возвращались в гостиницу, в свой двухместный номер с наледями на окнах. Наутро, правда, обнаруживали, что все профилактические наклейки [укрепление красочного слоя с помощью тонкой бумаги на клее из яичного желтка] оборвали крысы». В то время Лальск производил яркое впечатление своими грандиозными церковными сооружениями XVIII столетия, свидетельствовавшими о его былой славе и размахе торговли. Здания эти не были разрушены, но использовались для совсем иных целей, что соответствовало обычной для тех лет духовной разрухе. Так, в одной из церквей в алтаре на престоле размещался аппарат по разлитию лимонада и других аналогичных напитков. Здание не отапливалось, и разноцветные струи «ситро» радостно лились по престолу, застывая на морозе. Мороз действительно был серьезный, обжигающий, и Вадим Васильевич Кириченко, решив облегчить свои муки, отпустил бороду. Поскольку мы оба в этом крошечном городке оказались фигурами заметными, о нас и о нашей деятельности ходили разнообразные слухи, и менее всего они отражали реальное положение дел: представить, что некто собирает древности для московского музея, никто из жителей не мог. Спрашивали о церкви, о вере, о нашей национальности. Обсуждалась и борода Вадима. Последнее, что мы услышали перед отъездом на железнодорожную станцию в соседнюю Лузу, были слова: «Ну, мы же с тобой русские люди – сбрей бороду…» Многие из жителей Лальска прошли лагерные испытания, и почти все причисляли себя к «политическим». Но, кажется, это не было вполне правдой." Результатом экспедиции стала коллекция устюжской иконописи XVI–XVIII веков: более двадцати предметов, обнаруженных в храмах Лальска и его окрестностей, передал музейным сотрудникам представитель местной власти. Основные поступления были из кладбищенской Успенской церкви и из Покровской на реке Лузе близ Лальска, куда иконы могли попасть из других, уже закрытых к тому времени местных храмов. Одним из спасенных произведений является икона «Архангел Михаил, с деяниями» XVI века, раскрытая из-под записей в том же 1963 году в реставрационной мастерской музея В.О. Кириковым. Еще один памятник, происходящий из Лальска, - икона «Богоматерь Владимирская, с праздниками» второй половины XVIII века из Успенской церкви. Материал с официального сайта музея им. Андрея Рублева. 1)Вадим Васильевич Кириченко - историк-архивист, в 1960-1980 гг - главный хранитель Музея им. Андрея Рублева. 2) Геннадий Викторович Попов - доктор искусствоведения, профессор, в 1960-1966 гг - научный сотрудник, в 1994-2016 гг - директор музея им. Андрея Рублева. С 2016 года по наст. время - заместитель директора музея по научной работе

Экспедиции за иконами сотрудников музея им. Андрея Рублева. Материал о том, как формировалась коллекция музея. Москва. Март 1963 года. Двое худых скромно одетых молодых людей, чуть за 20, уезжали ночным поездом из Москвы на север. Их никто не провожал, хотя благословений и наставлений они получили достаточно. Закинув под сиденье брезентовые рюкзаки, они смотрели в окно. Ехали молча. Стук колес и тепло натопленного вагона умиротворяли и немного убаюкивали. Волнения и суета последних дней наконец-то отступали. Душно. Румяная проводница, стараясь никого не задеть, обходит вагон и предлагает всем чай. *Вадим и *Геннадий, как их звали, отказались. Денег было немного, нужно было экономить. Ехали в Лальск, небольшой, а когда-то славный, город в Кировской области, где, по словам людей знающих, могло быть нечто ценное. Об этом нельзя было говорить вслух, открыто, соседи в купе уже интересовались, куда и зачем они едут. Отделались общими фразами, мол, да, к родственникам, давно не виделись и так далее. Это была не просто поездка, это была научная экспедиция, третья по счету для Геннадия Попова, искусствоведа и научного сотрудника Музея имени Андрея Рублева. Прошло всего 3 года с момента, как музей открыли. Была торжественная обстановка, с речами и овациями, а коллектив по-прежнему оставался небольшим и скромным кругом единомышленников, сплотившихся ради чего-то, что было больше, чем наука, и больше, чем даже художественное наследие прошлого. Это жило и теплилось изнутри, как сокровенная тайна, о чем нельзя говорить, а можно только смотреть в глаза и переживать в тишине. О Боге и вере многие узнавали в личных разговорах. Старшее поколение научных сотрудников не афишировало, но старалось всегда донести до людей самые важные смыслы. Ведь экспонаты, а они стали потихоньку накапливаться не только в виде ч/б фотографий, но и живьем, обязывали изучать не только линии, цвет и композицию, но и значение того, “что хотел сказать автор”. За эти годы в музее прибавилось молодежи. Они понимали, куда шли, что здесь не будет высоких должностей, выгодных знакомств и уж, тем более, большой зарплаты. Молодые, активные, увлеченные, с горящими глазами, юноши и девушки шли сюда за идеей, за желанием узнать неизведанное, открыть и подарить миру едва не утраченное сокровище. Однако, приходилось не только заниматься "высоким" - так, Г.В. Попов вспоминает, что старейший музейный сотрудник, знаток творчества Андрея Рублева, Н.А. Дёмина, поручила ему колоть дрова. Время работало против энтузиастов музейного дела. Закрытые и разграбленные после революции храмы разрушались, но это была ерунда по сравнению с тем, как использовали эти здания. Из них сделали склады, сараи и зернохранилища. Часть превратили в хлева. В хрущевские времена сельское хозяйство активно внедряло химические удобрения, которые также хранили в церквях. Это было настоящей катастрофой. Соли разъедали стены и росписи, превращали иконы в труху. По воспоминаниям Г.В.Попова, “бывало, возьмешь в руки такую икону, а от нее одна паволока осталась”. Иконами топили печи, забивали пол, рубили на доски, делали из них лестницы. Кресты, подсвечники и прочую утварь почти полностью растащили еще в 1920-30-е годы. Обугленное заброшенное богатство намеренно и последовательно уничтожалось по приказу властей. Иногда сотрудники приезжали к пепелищу, оставшемуся от произведений искусства. Музей взял на себя миссию найти и спасти все памятники старины, которые только будет возможно. Опираясь на предположения коллег, рассказы местных жителей и иногда документы, полученные в министерстве культуры, объезжали самые глухие места, ставили на учет все культурные ценности. Историю северных экспедиций открывает поездка В.В. Кириченко и Г.В. Попова в поселок Лальск Лузского района Кировской области, расположенный в 80 километрах от Великого Устюга.

Обещал и Мамлеев, но так ничего и не дал, Я просил рассказ, прочитанный накануне, но он пояснил, что рассказ недавно написан, еще не перепечатан, но он подумает... К вечеру гости уехали в Москву, а я остался печатать на машинке первый номер смогистского журнала "Сфинксы". * Михаил Михайлович Каплан (1943-1998) - поэт. В начале 1960-х входил в поэтическую группу «Маяковка», члены которой выступали в 1960-е на площади Маяковского в Москве со стихами. *Владимир Константинович Буковский — советский, британский и российский правозащитник, писатель, публицист и общественный деятель. Один из основателей и активный участник диссидентского движения в СССР. Получил известность на Западе тем, что предал гласности практику карательной психиатрии в СССР.

Сюжет его сейчас не помню, но суть в том, что герой женится на одной девушке - она умирает, потом на другой - она тоже умирает, потом на третьей - тоже умирает. Все три девушки - сестры. Алогичность ситуации захватывала. Запоминались строки: "Он поимел ее на чердаке, где была так пыльно, что он долго не мог отряхнуть от пыли свой член". (Лимонову такое не снилось - тогда вообще Лимонова не существовало в природе). Затем Каплан пересказал рассказ Мамлеева о женщине, которая жила с золотыми рыбками, а под голову клала том Видекинда. Видекинда я не читал, и спросил - кто это. Мамлеев охотно объяснил (со своим ласковым - "мася" - вот от кого Каплан взял словцо!), что Видекинд - немецкий экспрессионист начала века. Потом Буковский подсел ко мне и стал выспрашивать все про СМОГ. Я обратил внимание, что он расспрашивает и про то, что всем известно, про то, что я уже рассказывал на кладбище и в трамвае, он словно сверял мои рассказы со слышанным ранее от других. Он разговорил меня. Почему-то я рассказал ему то, что сохранял в тайне - сколько у нас человек, в каких городах филиалы, на каких пишущих машинках печатается наш журнал - так хитро он меня выспрашивал, что я выложил ему всю подноготную нашего литературного общества. И планы издания ежемесячных "Сфинксов" и непериодических альманахов - "Чу", "Авангард" и "Рикошет". И о том, что как только кончатся выпускные экзамены в школах и вступительные в институты, мы начнем агитацию в учебных заведениях, И что некоторым нашим ребятам (Саше Соколову, в частности) грозит армия, и как хорошо бы ее избежать. И вообще, что делать? как жить? кто виноват? - вечные вопросы, которые мучили меня не меньше, чем других. И на все свои вопросы я получил ответы. Буковский говорил со мной несколько часов, толкал меня в бок, чтобы я не дремал, а слушал, заставлял подкладывать дрова (дача несколько лет стояла заколоченной, ее не топили, стены плохо прогревались), ставить чайник... Так началось мое политическое самообразование. И не только само, но и просто образование. Буковский - прирожденный вождь и агитатор, просто и доходчиво, на понятном и доступном мне уровне, за несколько часов, приводя примеры из собственного опыта, из своей жизни, показал мне гнилость и продажность системы, он ввел в четкое и правильное русло все мои разрозненные крупицы о психбольницах, о всесилии КГБ, об эмиграции, о восстании в Новочеркасске, о ЦОПЭ, о генерале Власове, о генерале Григоренко, с которым вместе сидел в Ленинградской спецпсихушке, об НТС, о площади Маяковского, о том, как жить и что делать. На СМОГ он смотрел серьезно. Он поддержал идею не замыкаться в рамках Москвы, а расширить деятельность на другие города (используя смогистов-студентов и их поездки в родные места на каникулы), похвалил создание ленинградского филиала (хотя он пока состоял из двух человек - Эрля и Миронова), посоветовал через несколько месяцев провести "чистку" общества, чтобы освободиться от людей случайных, которые, в лучшем случае, могли скомпрометировать СМОГ, а в худшем - спровоцировать на незаконные акции, которые власти могут использовать для репрессий против общества. Уже тогда он думал о легализации СМОГ - предлагал принять Устав и Программу, чтобы общество существовало де-юре, а не только де-факто. Моему рассказу о Тарсисе он не то, чтобы не поверил, но отнес его к разряду фантазий - у него не укладывалось в голове, как можно в центре Москвы вести антисоветскую агитацию и оставаться на свободе. - Но ты меня с ним познакомь, - попросил он. С Буковским мы подружились. Наутро пошли купаться, потом завтракали, и я показывал гостям стихи и прозу, подготовленную для первого номера нашего журнала "Сфинкса". Они смотрели, вчитывались - ревниво? с тоской? понимающе? - критиковали строчки, ругали стихи. Мамлееву понравилась небольшая подборка прозы - Урусова, Панова и Янкелевича. Щукин и Ковшин обещали дать свои стихи (Каплан дал свои давно, но почему-то в первый номер они не попали, как и стихи Щукина - не помню, почему вышли во втором), Буковский обещал поискать в загашниках рассказы.

Трамвай остановился и нас всех расцеловал - меня тоже - плотный, скорее даже толстый человек с добрым лицом и близорукими глазами, с внешностью типичного учителя школы. В руках у Мамлеева - он держал его подмышкой, а потом обеими руками, осторожно обнимал - искрился на солнце дерматином портфель. - Пойдем, пойдем, мася, на могилки, - говорил он нам, и мы пошли на кладбище. На нем уже тогда не хоронили. Как и Преображенское, оно обнесено от взора людей глухим забором, но, в отличие от Преображенского, забор здесь серый и деревянный. Мы нашли тихое место - могилку Червяковой Леночки, 5лет от роду, где-то в глубине кладбища - здесь стоял столик, скамеечка и даже стакан висел на дереве. Но у Мамлеева в пузатом портфеле, кроме выпивки оказалась и закуска, и бумажные стаканчики. Выпили по первой. По второй. По третьей. Откубрили вторую белоголовую. Под солнцем на свежем воздухе прекрасно пьется - аксиома, известная всем выпивающим. А в компании, да за задушевным разговором - можно уговорить столько, сколько попросит душа. И еще маленькую - вдогонку. Мы говорили обо всем - о литературе антисоветской и подцензурной, о Пастернаке и Тарсисе, о демонстрации 14 апреля и о площади Маяковского, о Хрущеве и Брежневе, о тюрьмах и сумасшедших домах, читали стихи, рассказывали анекдоты, пели песни, бегали за добавкой, блевали, спали, спорили, ели невкусную жареную кильку, говорили, уговаривали, переговаривали. Буковский отвел меня в сторону и заговорщически посоветовал произносить меньше фамилий в разговорах. - Здесь все свои, но болтать надо меньше, понял? - строго сказал он мне. Я не понял, почему среди своих надо молчать, но согласно кивнул, - Буковский производил впечатление серьезного и сильного человека - в отличие от других - человека слова и дела, даже не столько слова, сколько - стиха, стихии, чувства. Потом мы с Валерой Голосовым легли на траву отдохнуть, а когда я открыл глаза, то солнце уже садилось, и до вечера оставалось несколько часов. - Поехали в Икшу! - предложил я. - В детскую колонию? - пошутил Максюков. - Нет, мы там дачу сняли - полдома... За тридцать рублей - весь СМОГ скинулся: кто рупь, кто двадцать копеек, и сняли на два месяца. Поехали, ребята! А? Большой дом, три комнаты. Канал - можно купаться... Неожиданно все согласились. Кладбищенская программа исчерпала себя, хотелось нового. Дача - вот чего не хватало. Пока мы ехали на трамвае, на метро, на автобусе и на электричке, я думал - есть ли кто на даче? Неудобно, если Губанов или Алейников приехали туда с девчонками (на даче славно отдохнуть в выходные, да и не только в выходные...), не уместимся все в доме, девицам интим подавай, а какой тут интим - здоровая мужицкая капелла катит... На станции сели на паром, чтобы перебраться на другую сторону канала. Буковский и Голосов отказались от парома - они разделись, отдали нам одежду и прыгнули в воду. Мамлеев смеялся над ними, строил им рожи, и уронил в воду батон хлеба. Хлеб выловили, но тут в воду свалился сам Мамлеев. Но вытащили и его, хотя алкоголь давал себя знать. Буковский и Голосов переплыли канал, отряхнулись на берегу, перекрестились на закат и встретили нас веселой песней. На даче никого не было. Повезло. Разожгли печь, приготовили нехитрый ужин - разогрели консервы, вскипятили чай, сварили большую кастрюлю супа. Допили последнюю бутылку, Максюков и Ковшин уснули, Каплан и Щукин о чем-то спорили, я сидел у печи, подкладывал полешки, наколотые заранее. Мамлеев подсел ко мне и оказал: - Я тебе, мася, рассказик прочитаю... Я никогда не слышал его рассказов, только про эти рассказы, потому обрадовался. Рассказ производил оглушающее впечатление. Он ни на что не походил.

10 ИЮНЯ 1965. БОГОРОДСКОЕ КЛАДБИЩЕ - ДАЧА В ИКШЕ. Точно ли в этот день, спрашивала неоднократно Галя и неоднократно получала ответ - именно! день знаменательный! десятого июня тысяча девятьсот шестьдесят пятого года! В тот день меня познакомили с людьми, которые оставили свои имена на страницах истории. И не только истории литературы. Почти каждый день мы созванивались с *Капланом, Потом обычно встречались (так продолжалось долго, а после моего возвращения, когда наступила эпоха всеобщего пьянства, еженедельно), куда-то шли, вели литературные разговоры. Он меня просвещал по истории, как сегодня сказали бы, "литературного андеграунда", читал стихи, а знал их множество, поэтов площади Маяковского. Мне, конечно, хотелось познакомиться с выдающимися людьми – послушать их произведения, почитать свое, услышать мнение, самоутвердиться. Но пока Каплан познакомил меня лишь с Щукиным, а Губанов - с Галансковым (с которым его познакомил тоже Каплан). Утром я позвонил Каплану. Он веселился: - Вот что, мася (через несколько часов я понял, от кого он перенял подобное обращение), хотят тебя посмотреть некие люди. Приезжай... - Куда? - На Преображенку. Я приехал. Меня встретила группа молодых симпатичных людей. Каплан познакомил с *Буковским, Ковшиным, Максюковым, Голосовым, присутствовал и знакомый мне Щукин. Ждали еще кого-то, но его не было. Каплан пошел звонить, а когда вернулся, то сообщил, что таинственный он нас ждет на кладбище. Слово "кладбище" ни на кого из присутствующих не произвело впечатления, как я не старался прочесть реакцию на лицах - видно, привыкли. Сели в трамвай № 11 - знакомый маршрут, в противоположную сторону он мог довести меня до дома, поехали. Оказалось, что приехали к другому кладбищу - мы сошли у Немецкого, а надо ехать в другую сторону. Поехали в противоположную. О чем-то говорили, - А я тебя помню, - говорил Щукин, - видел тебя в метро… В прошлый раз, когда вы с Мишкой заходили - не мог вспомнить, а теперь - вспомнил, - и пояснил прислушивающемуся Буковскому. - Еду я в метро и вижу: сидит напротив парень и с вожделением свой собственный паспорт рассматривает! Ну, думаю - видно пятнадцать суток отбывал... Я же сам за площадь Маяковского вместе с Осиповым четыре года назад сутки отбывал - помню. А приехал домой, Каплан пришел, рассказывает про демонстрацию смогистов... А, думаю, так вот кто мне в метро встретился – Батшев. Трамвай остановился у Преображенского кладбища. Сегодня на нем не хоронят. Оно спряталось за длинным глухим забором, возле одноименного рынка. Пошли искать того, кто нас ждал. Не нашли. Да что за напасти! - Как называется кладбище? - в очередной раз спросил Щукин у Каплана. - Он объяснил: кладбище у трамвая, от метро надо ехать три остановки... Щукин почесал в затылке и пошел спрашивать у прохожих - нет ли здесь еще кого-нибудь кладбища. Надежда слабая, а все же... Точно! Есть кладбище - еще надо проехать три остановки - называется Богородское. - А кто нас ждет! - робко поинтересовался я у Щукина. Он засмеялся. - Не знаешь? Знаменитый человек нас ждет! – потом пояснил - Юра. Юрий Витальевич Мамлеев. Знаешь, его? Нет? Но хотя бы слышал? Мишка рассказывал? Слышал ли я про Мамлеева! Конечно, слышал. Легендарная комната, точнее две комнаты в Южинском переулке недалеко от Пушкинской площади, в длинной кишке коммунальной квартиры (позднее я побывал в ней), где Мамлеев читал свои мистическо-сексуальные произведения, где посреди комнаты стоял черный гроб с пустыми бутылками, где в углу благоухало мочой знаменитое черное кресло с высокой кожаной спинкой, где верхняя крышка шкафа была продавлена под тяжестью спавшего на шкафу хозяина, где соседом жил милиционер, который регулярно бил посетителей в ухо, за то, что они мочились и блевали у его дверей - все это называлось просто - "Лига сексуальных мистиков" или короче - "Южинский". - Вон он, - одновременно сказали Голосов и Каплан, показывая в окно.

Сейчас будет обещанный текст о Мамлееве из воспоминаний СМОГиста Владимира Батшева. У Смирнова в одном из неопубликованных эссе, я прочел, что Мамлеев любил бывать на Богородском кладбище. Они там часто гуляли и выпивали с ним, а после шли в гости к Смирнову, где веселье, видимо, продолжалось. Иногда до такого состояния, что соседи Смирнова путали Мамлеева с бездомным пьяницей, делая характерные очень сочувствующие замечания в их адрес. В духе : "Опять к Лешке какой-то бич прицепился". Решив поискать дополнительную информацию об этом, я нашел подобное упоминание у Батшева о их первом знакомстве в июне 1965 г. Оно состоялось именно на любимом кладбище Мамлеева. Не был в этом месте, но теперь любопытно побывать.

Будет там еще фрагмент о Мамлееве. Я его чуть позже добавлю. Он вам точно понравится.