Записки сумасшедшего коллекционера

На прошлых выходных ездил в Петербург к младшему брату неофициального московского художника Э.С.Курочкина Леониду. Он мне рассказал некоторые подробности из детства старшего брата. Например, как его и других членов семьи, едва не расстреляли немцы, потому как он был сыном белорусского партизана. Про сумасшедшую, которая выхватила их младшую сестру из рук матери во время бомбежки и выбежала с ней из бомбоубежища. Всем остальным членам семьи ничего не оставалось, как побежать за ней вдогонку, после чего на укрытие свалилось столько бомб, что от него ничего не осталось. Спас такой странный случай. Или про то, как на родине Курочкина в Рогачеве была стопка его и Пятницкого графических работ, около, сотни и кому-то из родственников они надоели, и их решили сжечь. Это уже было недавно. Из этого я в очередной раз сделал вывод, что нельзя чтобы такого рода вещи находились у случайных людей. Все потеряется или погибнет. Ну а я же, после небольшого перерыва, приступаю к публикации здесь разных интересных материалов по теме андеграундного московского искусства 50-70-х.

Георгий Иванов Россия счастие. 1931 г. Россия счастие. Россия свет. А, может быть, России вовсе нет. И над Невой закат не догорал, И Пушкин на снегу не умирал, И нет ни Петербурга, ни Кремля — Одни снега, снега, поля, поля… Снега, снега, снега… А ночь долга, И не растают никогда снега. Снега, Снега, снега… А ночь темна, И никогда не кончится она. Россия тишина. Россия прах. А, может быть, Россия — только страх. Веревка, пуля, ледяная тьма И музыка, сводящая с ума. Веревка, пуля, каторжный рассвет Над тем, чему названья в мире нет.

В.П. Пятницкий - "Страна сна", 1969 г. Собрание Государственной Третьяковской галереи.

Фотографии с фестиваля издательства Individuum - "Хрусть доска", который проходил в Переделкине две недели назад. Там мы показали избранную графику и масло А.Г. Смирнова, а также обсудили его книгу - "Доска Дионисия" в компании Надежды Смирновой (главный хранитель наследия А.Г. Смирнова) , Дмитрия Доронина (антрополог, этнограф и поэт), Игоря Кириенкова ( филолог, критик и журналист) и наших респектабельных интеллектуалов гостей. Мы не первый раз уже собираемся в подобном формате и каждое наше обсуждение получалось по своему оригинальным. В этот раз на нашей встрече в качестве спикера присутствовал действующий участник экспедиций по поиску и изучению советских фолежных икон Дмитрий Доронин. Сравнивая организацию экспедиций по поиску икон в "Доске Дионисия", Дмитрий подтвердил нам, что это мало чем отличается по своей сути и атмосфере от настоящих этнографических экспедиций. За исключением научного характера последних. В книги же этим занимаются профессиональные похитители старинны икон, образы которых А.Г. Смирнов воссоздал опираясь на реальных воротил мира теневой торговли антиквариатом в Москве 60-х-70-х. Черно-белые фотографии сделаны @igorigorigor_sv, а цветные фотографом со стороны издательства @individuumbooks.

Продолжаем наше бесконечное путешествие по миру неофициальной советской поэзии, в котором мы для себя открываем не самых известных авторов. Часто их поэзия не уступает именитым представителям литературного андеграунда, а подчас выглядит свежее и интереснее. На этот раз у нас стихотворение поэта Аркадия Агапкина, 1974 г из его сборника "Серебряный ветер". Сборник был выпущен при содействии СМОГиста Владимира Алейникова в самом начале 90-х. А само стихотворение посвящено их близкому другу московскому неофициальному художнику и поэту Игорю Ворошилову, который был одним из участников Васильевского кружка. Мне вечер нашептал забытый час, Когда в разгар веселий и проказ Средь трав увидел я цветок печальны Горевший как потерянный алмаз. То было время смутного родства Души, весны, лесного волшебства. И за глухим оврагом в роще дальней Шумела неокрепшая листва. Теперь, на бездорожье долгих лет Стал крепче мрак и пристальней рассвет. Но помню я лишь тот цветок печальный, Других в помине не было и нет. И под заветный зов любви молчальной Спокойной грустью дышит мой сонет И.Ворошилову, 1974 г.

"Дурдом" и другие работы Эдика Курочкина. Большая часть из них написана в самый рассвет неофициального искусства. До Бульдозерной выставки, 1974 г. На следующей неделе летим в Питер. Будем смотреть картинки Курочкина из семейного архива. Работы на фото происходят из собрания его друга поэта и участника Васильевского кружка - Аркадия Агапкина. Может случится так, что что-то из этого можно будет увидеть на одной крупной и определённо по своему замыслу очень важной выставке в ближайшие месяцы.

А.Г. Смирнов, абстрактная композиция из серии "магического символизма". 05.01.1968 г.

Уже завтра состоится книжный фестиваль издательства Индивидуум в Переделкине, где мы снова поговорим о "Доске Дионисия". К этому событию я нашел интересный фрагмент из неизданной целиком статьи А.Г. Смирнова, которая называется - "ДРЕВНЕРУССКАЯ ИКОНОПИСЬ И НОВОЕ МОСКОВСКОЕ ИСКУССТВО". В статье Смирнов рассуждает о развитии иконописного дела и существовавших мастерских. И влиянии иконописи на его творчество. В статье приведено много интересных подробностей о географических особенностях той или иной школы, распространению печатных литографических икон, которые составили конкуренцию традиционной иконе. Упоминается визит Анри Матисса в Москву в 1911 г. и его реакция на древнерусское искусство, совсем недавно расчищенное от многовековой копоти. И здесь ,конечно, встает вопрос, откуда Смирнов мог все это знать? Ответ я нашел в конце статьи. Она заканчивается словами : " В заключении этой небольшой статьи, мне хотелось бы выразить благодарность бывшему крупному иконописцу, а ныне советскому художнику члену-корреспонденту академии художеств СССР Ф.А. Модорову, познакомившему меня со многими фактами жизни иконописных мастерских.". О Модорове уже в других воспоминаниях он пишет следующее : "Киселев пригласил ректором в Суриковку Федора Модорова, в прошлом профессионального иконописца, но тоже окончившего Петербургскую академию художеств. Модоров, уроженец села Мстёра, гнезда иконописцев, до революции расписывал храмы, среди них — купол Софийского подворья напротив Кремля, делал копии с фресок Нередицы в Новгороде и мог сделать до большевиков карьеру церковного художника. И сам фрагмент статьи "ДРЕВНЕРУССКАЯ ИКОНОПИСЬ И НОВОЕ МОСКОВСКОЕ ИСКУССТВО" о Дионисии. "Нашим учителем стал художник 15 века Дионисий. У него мы учились постигать дух русской иконописи. То, что Дионисий, а не Рублев или Феофан Грек стал учителем советского авангардизма, закономерно. Рублев и Феофан Грек были неповторимыми мастерами, они дороги трепетом духа. Их пластика в духовной глубине, а Дионисий — это другая эпоха, его сила в показательной логике уже выработанных приемов. Росписи Дионисия в Ферапонтовом монастыре Вологодской области стали подлинной академией современного советского авангардизма. В 1958–1960 годах каждое лето, когда делались доступными грунтовые дороги, десятки молодых художников устремлялись в Ферапонтов монастырь. Их тяготение туда было похоже на весенний перелет птиц. Небольшое пространство древнего собора делалось похожим на мастерскую, все копировали фрески. Не- которые буквально, большинство интерпретировало. Богатство геометрических элементов, антилогичность пересечения овальных и горизонтальных композиций, ассонансные сочетания цветов ложились фундаментом будущей советской живописи на полотна современных учеников Дионисия. Внешнее стилизаторство было не страшно, слишком низко упала культура живописи и композиции. Бессмысленное повторение чужих слов может научить и глухонемого человеческой речи. Большинство молодых художников было именно в таком слепо-немо-глухорожденном положении."

🔥 Большой фестиваль Individuum в Переделкине🔥 28 сентября в пространстве Дома творчества Переделкино — восьмичасовой книжный фестиваль «Хрусть, доска». В программе — встречи с авторами Алексеем Конаковым, Морганом Мейсом, Оксаной Тимофеевой, выставка работ Смирнова фон Рауха, партия в блиц Конаков — Михайлов, Театр предмета Плутахина, большая книжная распродажа, мастер-классы, открытый шахматный турнир и показ спектакля «Мама, я в Москве» (театр «Практика»). Полная программа фестиваля: http://hrust.doska.individuum.tilda.ws/ Начало в 12:00, вход бесплатный по регистрации. Новый, большой и дикий фестиваль Individuum — без повода, но почему бы и нет? На этот раз в Переделкине: в месте, где десятилетиями рождаются новые книги, сам бог велел поговорить не только о нашем настоящем, но и грядущем. Будущие книги издательства как мини-марафон и спектакль, уже вышедшие — как теневой перформанс, шахматный турнир, бешеное рисование, апсайклинг, коллаж. Но, конечно, не только — протагонистами фестиваля, как и всегда, выступят наши авторы. Сквозь трещины в реальности из подзаголовка «Пьяного Силена» в программе можно разглядеть не только встречу с его автором Морганом Мейсом — но и первую презентацию «Мальчиков» Оксаны Тимофеевой, схватку за шахматной доской Алексея Конакова и Романа Михайлова, совершенно другие доски Алексея Смирнова фон Рауха на его персональной выставке, и лучше мы тут остановимся, потому что ну сколько можно. Что же до грусти-тоски, то возможно, мы ошибаемся, но кажется, это расхожее состояние читателя Individuum в 2024 году. Давайте же ненадолго выдохнем. 🖤

Издательство Individuum на своём фестивале 28 сентября покажет работы А.Г. Смирнова (фон Рауха) и проведёт литературную дискуссию вокруг фигуры самого автора и его романа "Доска Дионисия".

Лекция художника и исследователя Макара Ушакова об истории коллажа и тематический мастер-класс по его созданию. Все это в рамках выставки Бориса Усова в Центре Вознесенского.

"Кровоизлияние в МОСХ" Сегодня случайно узнал о существовании спектакля, который основан на событиях "разгрома в Манеже" Хрущевым. Та самая выставка, на которой кукурузный генсек упрекал художников в формализме, а некоторые его высказывания стали легендарными. "Вы что — мужики или педерасты проклятые, как вы можете так писать? Есть у вас совесть?", -недоумевал Никита Сергеевич. Послышавшаяся "Голая Валька?", которая на самом деле "Обнажённая" Фалька. Есть мнение, что именно работы Фалька привели в ярость Хрущева, а остальные попали уже под каток. И,конечно, диалог с Юло Соостером перед его картиной : — Это что? — Лунный пейзаж. — А ты что, был там, мудак? — Я так себе представляю. — Я тебя на Запад отправлю, формалист! Нет, я тебя вышлю. Нет, я тебя в лагерь отправлю! — Я там уже был. Лидия Соостер так описывала происходящее накануне выставки и ожидания Юло. "...всю ночь они развешивали свои картины. Говорили, что, может быть, утром пожалует сам Хрущев. … Юло вернулся домой ночью, он долго не мог успокоиться, все рассказывал, как сильные мира сего приценивались к стоимости картин, как договаривались о покупке после закрытия выставки. Наступило утро. Юло, в черном костюме из фрачного сукна и в белой рубашке с бабочкой, в приподнятом настроении вернулся в Манеж. Он верил, что «хозяин» страны признает их искусство. Хрущев был для Юло важной фигурой. Он развенчал Сталина, освободил арестованных, реабилитировал невиновных.". И был ещё эпизод с Неизвестным, который осмелился спорить с Хрущевым и тот, в общем то, отнёсся к нему благосклонно. В конце вердикт был следующим : " Всех членов партии — исключить из партии, — всех членов союза — из союза" Тогда художникам было страшно. Все думали о начале новых репрессий. Точно пострадал Соостер. Начались проблемы с работой. Об этом пишет его супруга. Да и остальным пришлось не легче. Но в итоге этот скандал сделал им имя. А вот что пишут в описании к самому спектаклю. "В новогоднем эфире идёт «Голубой огонёк», гости поют советские песни, вспоминают достижения года — успехи в сельском хозяйстве и на производстве, — разглядывают карикатуры и слушают фельетоны. А всего месяц назад, 1 декабря 1962 года, Никита Хрущёв посетил выставку «Новая реальность», посвященную 30-летию Московского союза художников. Этот визит стал одним из самых резонансных событий советской эпохи, привёл к разгрому художников-авангардистов и приблизил закат «Оттепели». Спектакль по пьесе Алексея Житковского основан на документальных источниках — вырезках из газеты «Правда» и журнала «Огонёк», стенограмме посещения Хрущёвым выставки в Манеже, воспоминаниях художников-авангардистов и фрагментах сценария «Голубого огонька»." Если кому то еще интересно, можно сходить вместе.

Лев Лосев о Довлатове Я видал: как шахтёр из забоя, выбирался С. Д. из запоя, выпив чёртову норму стаканов, как титан пятилетки Стаханов. Вся прожжённая адом рубаха, и лицо почернело от страха. Ну а трезвым, отмытым и чистым, был педантом он, аккуратистом, мыл горячей водой посуду, подбирал соринки повсюду. На столе идеальный порядок. Стиль опрятен. Синтаксис краток. Помню ровно-отчётливый бисер его мелко-придирчивых писем. Я обид не держал на зануду. Он ведь знал, что в любую минуту может вновь полететь, задыхаясь, в мерзкий мрак, в отвратительный хаос. Бедный Д.! Он хотел быть готовым, оттого и порядок, которым одержим был, имея в виду, что, возможно, другого раза нет, не вылезешь на свет из лаза, захлебнёшься кровью в аду.

I Лик России Неясен ее лик. Много шитых веками пелён легло на него Лик России скрыт по прежнему ото всех нас безжалостных и дерзких. Безжалостность наша в желании конкретного знания. Дерзость в срывании покрывала таинственности. Великие и малые чьи руки благоговели и глаза верили в него, приоткрывали покрывало и гудели, и грозен открывался им лик России. Дерзкие же и наглые от отсутствия веры сдергивали покрывало и не могли ничего увидеть, кроме бездонной черноты. Чернота бездонна и страшна оттого что через нее смотрит скрывающийся лик и смущенно и безмолвно галдя от страха прятались в пустоту знания осквернители и всезнайки, заглушая собственными выкриками великую молчаливую темноту. Величественно бесстрастная и жестока темнота для тех, кто не хочет видеть лика России, для тех, кто позволяет себе кривляться перед порталом темноты, думая что нет глаз и зрителей глядящих из векового мрака. Лик России все видит. Лик России все знает. Лик России повернут в мир и ведет его. Лик России скрывается в темноту ото всех, кто потерял веру в него. Лик России с нами, но не среди нас. Лик России всегда впереди нас. Чтобы постичь его, надо верить и вглядываться в темноту наших дней. Ибо только тогда дни наши сегодняшние, вчерашние и завтрашние, покажутся нам не случайной беготней муравьев, а длинными шествием праздника, хвалящего Лик России. II Луч постижения Века, века и века закрывают от нас первое явление этого лика. Их не так много, этих веков нашей русской цивилизации. Самой зыбкой, тонкой и противоречивой цивилизации Запада. Всего десять веков и каждый из них уже стал легендой. Десять веков страсти, бешенства и прозрения чего-то невиданного, властно-зовущего, неясного и четкого одновременно. Десять веков постижения подлинного лика России. Каждый век – новая морщина усталости на вечно молодом лице славянства. Каждый век новая волна духовного напряжения. Судорог веры в незыблемость навсегда избранной дороги. И всегда впереди лик России. Величественный, скорбный и радостный, жестокий и всепрощающий. Всегда впереди он. Меняются века, меняется жизнь, но он неизменен, как неизменна дорога славян и России. Дорога ведет от вечного лика в мир и вобрав его в себя, Россия вновь возвращается к своему зеркалу – Вечному лику России. Мы идем не торной прямой дорогой эволюции, гремящих кровью легионов Европы, мы двигаемся кольцами. Беспрерывно и неумолимо мы расширяем наши круги. Разбрасывая по пути семена наших заповедных лугов и вдыхая чужие нектары, мы засеваем чужие поля нашей верой и скорбью, поливая своей кровью и слезами просветления и радости, все новые и новые, доселе чуждые нам земли и общества. Последнее наше кольцо опояшет мир. Как скифская девушка опоясывала воина перед смертельным боем, так и мы опояшем мир кольцом нашей веры и вручив бесплотный меч будущего, поведем мир в сечу, где скрещение мечей выплавит не кровь, а золотой щит новой всемирной цивилизации. Путь этот труден, стихиен и неумолим. Кольца все расширяются. Расширяются и кольца зрачков вечного лика России, вглядывающегося в державную поступь своих посланцев. Как уловить этот лик? Как прикоснуться к нему? Очень темно, много копоти вечного огня и пожаров. Трудно разглядеть черты, они сдвинуты Азией и Западом, они скрылись за туманами, исходящих от людских скопищ, они покрылись инеем векового молчания, но они есть, они там за всем этим. Но вдруг что это? Тонкий луч высвечивает иронически и одновременно младенчески искривлённые губы и глаза полные нестерпимого сияния. Очень тонкий луч. Он исчезает, как только появляются тучи банальности и кудрявые облака всеядности. Удивительно тонки луч. Тонки сияющий луч русского искусства освещает вечный неизменчивый лик России. Каков он? Когда сияет он и когда исчезает? Это знает только видевший однажды Лик России и не могущий забыть его светозарного сверкания. Постигая тонкий луч русского искусства, теряющийся в солнце будущего, мы постигаем лик России. Луч русского искусства – это не отраженный падающий луч чужого солнца, а первый луч нового, только восходящего солнца. Нового преображенного Россией искусства.

После небольшой паузы вернемся к текстам. После небольшого раздумья, я решил, что на этот раз, это будут две главы из неизданного сборника статей А.Г. Смирнова за 1966 г. Рукописная тетрадь, озаглавленная как, - "Миражи одного лика. Сборник статей о России и русском искусстве.". Около 37 страниц. Не стану пересказывать здесь содержание. Ознакомиться с частью текста можно будет ниже. Сборник разделен на шесть глав, две из которых я добавлю сейчас. Третья глава в процессе разбора. Полное содержание выглядит так : I – Лик России II – Луч постижения III – Чудо великого ничего IV – Ослабевающие вскрики V – Пурпурные стяги отчаяния VI – Мы против всех Характерно, что есть у Смирнова одноимённая работа тушью того же года. Сейчас мне придется ее найти. Увидеть ее можно будет в сторис канала. Наряду с текстом, думаю, она своего рода графическое воплощение переживаний и мыслей автора того времени. Тут мне вспоминается один недавний мем, в котором людей спрашивают : "Сколько раз в неделю вы думаете о римской империи?". В семье Смирнова, мне говорили, что о России он думал больше всего. Да и о римской империи,видимо, тоже немало. О Восточной ее части. Она упоминается регулярно в других его работах. Например в стихотворении об Ольге и варяге, фрагмент которого я добавлял сюда, кажется, в июле.

Татьяна Борисовна (напомню — его первая жена) мне пару раз мельком сказала, что полное отрицание Жегиным теорий и практик русского и европейского авангарда как раз в годы его мирового признания исходило из убеждения, что живопись служит для «создания образа», а не только живописной формы. При всей своей тихости Жегин воспитал целую группу первоклассных художников («Путь живописи»), а дружная с Татлиным, одна из зачинателей русского авангарда Вера Ефремовна Пестель под влиянием Жегина не только на рубеже 10-20-х годов отказалась от всех своих кубистических и супрематических (у меня была очень красивая ее беспредметная игральная карта — кажется, валет) работ, но стала выставлять в «Маковце» и «Пути живописи» вполне фигуративные, хотя не меньшей красоты, работы. И это были и у Чекрыгина, и у Жегина не просто досужие философские экзерсисы интересных художников — именно в эти годы сперва в России, потом в Италии разрушение искусства («Мой квадрат это последняя точка в искусстве» – говорил Малевич) очень быстро перешло в тотальное разрушение человеческой жизни и человеческого общества.

ближе мне был Лев Федорович Жегин, который уже в 30-м году не просто понял, что настоящей живописи, подлинному одухотворенному творчеству больше нет места в Советской России, и не предложил ни разу ни одной своей картины ни на одну советскую выставку, хотя его натюрморты были, возможно, «проходимы» – не беспредметные, даже не сезанистские. Их можно было бы предлагать на выставки, ничего не объясняя различным ничего не понимающим Кацманам и Александрам Герасимовым. Но с ними надо было хотя бы говорить, а «непроходимым» в советском мире был сам Лев Федорович с его тихой, но абсолютной и непоколебимой неуступчивостью этому бездуховному, лживому и кровавому миру. Трагедия Николая Ивановича была в том, что он желал признания в советском мире, даже вполне заслуживал его, но получил, ограбленный, использовавший десятую, если не сотую, часть своих возможностей, знаний и дарований, лишь после смерти. А великий художник Лев Жегин в отличие от него способен был заранее, как святой, тихо отказаться от прижизненного признания, двадцать лет работать над книгой о структуре и духовном смысле русской иконы, лишь перед смертью опять попытавшись вернуться к живописи. "Опыт, вынесенный им (Жегиным) , вероятно, из русской революции об отвратительности любых футуристически-авангардистских идей разрушения, убежденность в том, что задача художника «создание формы», а не самодовольное, как у Малевича, упоение гибелью мира и искусства, заставило Жегина изменить характер не только живописи, но и рисунка. И ошеломляющие, виртуозные результаты (наряду с великим талантом) тут же подтвердили его правоту. Рисунки Жегина этого времени по своей блистательности стоят рядом с рисунками Федора Толстого, Александра Иванова, Матисса, а по своей выстраданной в ужасе революции глубине и полноте, может быть, не имеют себе равных. В 1930 году, как я уже писал, Жегин отказался от живописи, двадцать лет работал над книгой о структуре и живописном смысле русской иконы (Повелихина потом мне рассказывала, что Стерлигов заставлял своих учеников выучивать наизусть эту книгу. А мне не пришло в голову ему сказать, что я хорошо знаком с Жегиным. Они, я думаю, не были знакомы. Один — ученик Малевича, другой — друг Ларионова. Разные круги, разные поколения). На первый взгляд казалось, что Жегин и Харджиев потерпели сходное поражение в жизни, похоже были раздавлены беспощадной русской историей. Жегин написал, нарисовал в своей жизни гораздо меньше, чем, конечно, внутренне хотел, чем остро было необходимо русской и мировой культуре, нам всем, не стал прославленным и признанным во всем мире живописцем, к чему, собственно, некогда не стремился, но был бесспорно этого достоин. Впрочем, книга его была готова и уже была в печати, да и я успел при его жизни устроить последнюю достойную выставку, но Лев Федорович был уже так болен, что не смог на нее приехать. Казалось бы, и Харджиеву что-то сравнительно немногое удалось сделать, все его основные замыслы и возможности остались не реализованы. Но в этих двух катастрофах было важное различие: Жегин умел понимать их причины, не суетился и достойно прожил всю свою жизнь, а Харджиеву все казалось несправедливым, не этого он ждал в том числе от тех, к кому был близок, чье искусство готов был воспеть. И эта ошибка всей его жизни, конечно, очень его тревожила.

Уже сегодня в 19 00 в галерее "Открытый клуб" открывается выставка художника и теоретика искусств Льва Федоровича Жегина (Шехтеля) 1892-1969. Все представленные работы будут из нескольких частных собраний. Насколько я понял, в основном, это графика. Наиболее серьезные работы находились в коллекции Григорьянца и что-то раннее было у Дудакова и в других менее известных собраниях. Три или четыре картины маслом раньше можно было увидеть в постоянной экспозиции в Новой Третьякове в зале искусства 30-х годов, в Екатеринбургском музее изобразительного искусства, в Новом Иерусалиме и далеком от нас Нукусе. Жегин очень самобытный и редкий художник, чьи выставки проходят в лучшем случае раз в десятилетие. Такой возможности лучше не упускать. Выставку курирует Вера Калмыкова. Она же написала несколько лет назад о нем книгу, которая сейчас уже стала библиографической редкостью. Тогда во время работы над этой книгой, мне удалось вместе с Верой попасть к Григорьянцу и воочию увидеть масштаб его собрания, включая самые лучшие работы Льва Федоровича. Галерея "Открытый клуб" находится по адресу ул. Спиридоновка д. 9/2 (вход со двора). Лев Федорович Жегин - сын знаменитого архитектора Ф.О.Фехтеля. Близкий друг Маяковского, Ларионова, Чекрыгина, Пестель, Флоренского. В 20-е годы стоял у истоков создания таких художественных объединений, как "Маковец" и возникшего позже объединения молодых художников "Путь живописи". Автор теоретической работы о русской иконе "Язык живописного произведения". Жегин в каком то смысле был прото-нонконформистом и человеком внутренней эмиграции. Его убежденная антисоветская позиция стала примером для многих шестидесятников. Выражалась она в сокращении до полного минимума любых взаимодействий с советской властью. Жегина с восторгом вспоминает А.Г. Смирнов, М.Я. Гробман и особенно коллекционер и диссидент С.И. Григорьянц Из воспоминаний А.Г. Смирнова : "Кроме Андреева, я знал еще одного чистого человека, выпавшего из системы, — это был Лев Федорович Жегин-Шехтель. Тот законспирировался в начале двадцатых годов и фактически игнорировал все ужасы советского режима". И дневниковая запись более личного характера : "Большой день! Был в гостях Лев Федорович Жегин, друг Ларионова, Чекрыгина, Хлебникова, Маяковского и др. Хвалил мои работы, говорил что у меня есть свой мир. Ему я единственному поверил. У него есть настоящий неподдельный вкус. Жегину понравились мои иконы, он второй после Велички мой знакомый, не потерявший за годы сталинизма личности, вкуса, не затравленный, не озлобленный.Человек. Как мало людей." Еще более подробном о нем пишет Сергей Иванович Григорьянц. "У меня перед глазами стоит доброжелательная улыбка друга Ларионова и Чекрыгина Льва Федоровича Жегина (Шехтеля) — великого и полузабытого русского художника (когда-то о нем хотел написать Дмитрий Сарабьянов, но не смог по цензурным соображениям, недавно мы сошлись во мнениях с Еленой Борисовной Муриной, что он тоньше, изысканнее, в конечном итоге — крупнее художник, чем Василий Чекрыгин, о котором она написала монографию)". И длинный фрагмент, где Григорьянц сравнивает судьбы Жегина и исследователя Харджиева