Записки сумасшедшего коллекционера

Достал редкий каталог Пятницкого к его выставке в галерее Романов, которая была проведена в 2008 г. Хорошо сделанный, обстоятельный и увесистый. Большое количество иллюстраций и что еще более важно - текста с воспоминаниями о художнике.

А.Р. Брусиловский - макет к плакату конного спорта, 1980-е.

Елена Гуро - Кот Бот, 1913 г. Светлая душа кота светила в комнате. У него был белый, животненький животик. Душа была животненькая, маленькая, невинная, лукавая и со звериной мудростью. Потому лучистому старику захотелось научить говорить кота, или людей молчать и созерцать тайное... Было дождливо. Котик кутал мордочку лапками, кутал, кутал и превратился в Куточку. Проснулись дети, видят, на их кровати лежит Куточка,— глазок один не спит, хитрый, зеленый и тот в плюшевую щелку ушел, лапы бархатными, катышковыми стали лепешками. Елена Гуро - Слова любви и тепла, 1913 г. У кота от лени и тепла разошлись ушки. Разъехались бархатные ушки. А кот раски-ис... На болоте качались беловатики. Жил-был Ботик-животик: Воркотик Дуратик Котик-пушатик. Пушончик, Беловатик, Кошуратик — Потасик...

Илья Кабаков о типах художников, которые существовали в 60х-70х. Из книги "Записки о неофициальной жизни в Москве" Третий художественный тип 60-х годов в ״неофициальном“ искусстве имеет, как мне сейчас представляется, следующий важный признак. Если первый связан, укоренен и выражает жизнь и мирочувствие, сознание ״неофициального“ человека вообще, ״неофициальной жизни“, сам является и порождением и представителем ее, а второй тип - как бы воплощает ״сгустки укромности“, бегства, отчаянного одиночества, изоляции личного сознания даже внутри уже этой самой ״неофициальной“ среды, то третий тип сознания - это, как мне кажется, попытка, находясь в изоляции, в подполье, связаться в своем деле, в своем сознании с сильными, живыми и значительными уровнями и волнами, существующими за пределами того облегающего, давящего, безысходного мира, присутствие и дыхание котоporo ежеминутно чувствует каждый художник, живущий в подполье. Это попытка лежащих на дне высунуть трубку и вдохнуть свежего воздуха. Это надежда сидящих в глубокой яме, прыжком, хоть на долю секунды, подпрыгнуть и выглянуть за ее край. Это попытка живущих в глубоком котловане по случайным обрывкам бумаг или текстов, занесенных в него Бог знает как и когда, понять Историю и Бытие, существующие до, вокруг и за пределами котлована. Разумеется, о подключении себя к этой Истории, прежде всего к непрерывной, где-то там текущей ״истории искусства“ не могло быть и речи. Вся эта связь, эта ниточка осуществлялась лишь в воображении. Там, в этом воображении, в этих догадках, восстанавливались ״мосты“, наводились связи между одними идеями и другими, одного направления искусства с другим. Нечего и говорить, что с подлинной историей, с настоящими процессами эта вымышленная, вычисленная имела мало общего. Что за беда! Зато в своем воображении каждый художник мог выбрать любую произвольную связь, любой период, любой метод и так прилепиться к нему, что он становился для него рожденной внутри подлинной реальностью. Эта личная выношенность, рожденность ״ внутри“ себя этих связей и эволюций искусства, его смысла и назначения приводит к фанатичной абсолютизации его форм, мистике его происхождения, к выведению его "главных фундаментальных категорий". Искусство и занятие им становятся в полном смысле "метафизичными", наполненными могучими, вечными и абсолютными значениями и смыслами. По аналогии с философией можно сказать, что этот тип художников манипулирует художественными категориями или понятиями. В этой группе художников можно выделить как бы два типа, которые условно можно было бы назвать - один как манипулирующий "культурными" абстракциями и понятиями, другой - склоняющийся к оккультным, мистическим, "духовным" спекуляциям. К первой тенденции можно отнести художников: Соболева, Янкилевского, Неизвестного, Сидура, Соостера, Ламма; ко второй - Шварцмана, Штейнберга, Смирнова, Лиона.

Дэвид Сильвестр : Вы часто цитируете слова Глостера : "Мы для богов - что для мальчишек мухи Нас мучить им забава". И не вспоминаете слова Эдгара : "Но боги справедливы - и пороки Нам служат и орудьем и наказанья" Насколько я понимаю, с вашим отношением к жизни совпадает первое высказывание. Фрэнсис Бэкон : Я считаю, что жизнь бессмысленна, но мы придаем ей смысл просто потому, что существуем и что-то делаем. Мы занимаем определенные позиции, которые придают жизни смысл, пока мы живем, хотя сами эти позиции тоже на самом деле бессмысленны. Дэвид Сильвестр : Что вы имеете в виду под смыслом? Фрэнсис Бэкон : Путь существования день за днем. Дэвид Сильвестр : Путь к чему-то? Фрэнсис Бэкон : К ничто Дэвид Сильвестр : То есть, понимая, что жизнь в конечном счете ни к чему не ведет, можно найти в себе силы сделать что-то, во что веришь? Фрэнсис Бэкон : Именно. Если веришь в ничто - все равно веришь. Я понимаю, что это противоречие, но это так. Мы родились, и мы умрем, но в промежутке мы придаем этому бесцельному существованию смысл тем, к чему стремимся. Дэвид Сильвестр : Я знаю,конечно, вашу открытую неприязнь ко всем формам религии - от того, что вы называете мистицизмом, до христианства, поэтому не уверен, согласитесь ли вы со мной, но, но-поему, тот поверхностный гедонизм, который, как кажется, исповедует большинство людей в наше время, - я имею в виду простое желание хорошо провести время, - превращает жизнь в сплошную скуку. Фрэнсис Бэкон : Полностью согласен.На мой взгляд, люди, имеющие религиозные убеждения, богобоязненные, в большинстве своем намного интереснее тех, кто просто живет гедонистической и беспечной жизнью. С другой стороны, восхищаясь верующими, я не могу отделаться и от презрения к ним : ведь они живут в тотальной лжи, какой мне кажутся их религиозные взгляды. Однако единственное, что делает человека интересным, это его преданность, и когда была сильная религия, люди могли быть преданными ей - это уже что-то. Поэтому если вы разыщете того, кто ни во что не верит, но полностью предан бессмысленности жизни, это будет в высшей степени интересная личность.

На русском языке вышла книга интервью с Фрэнсисом Бэконом - "Брутальность факта: интервью Дэвиду Сильвестру" от издательства Ad Mаrginem. Большой сборник интервью, которые брал Сильвестр в разное время у Бэкона. Книга удивляет и читается с большим интересом. Мне всегда было любопытно пробраться в мир тайн творчества того или иного художника. Особенно такой крупной фигуры, как Бэкон. В разговоре с Сильвестром он раскрывает многое. У Бэкона выстроено четкое понимание того, что он делает. Поражает степень отрефлексированности творческого и мыслительного процесса. Иллюстрации внутри книги демонстрируют эволюцию образов. Рождения основных мотивов его творчества, берущих начало от Пикассо. Очень наглядная цепочка развития. Помимо вышесказанного, думаю, книга может быть полезна тем, кто пытается общаться с художниками в подобном формате. Близкая к эталонному примеру подхода к организации интервью в плане структуры беседы, демонстрации глубокого понимания творчества художника. Как обычно, ниже я приведу один из интересных отрывков.

Повзнер Лев Александрович - "Дурдом", 2002 г.

Присмотрелся лучше к Повзнеру и понял, что он и сам испытал некоторое влияние Пятницкого. А конкретно на этой картине, он изображает Владимира Яковлева.

Воспоминания Льва Повзнера о Владимире Пятницком. "Впервые Пятницкого я увидел в квартире у Сашки Васильева. Сам Васильевы, сын Жоржа Васильева, автора кинофильма о Чапаеве, жил в двух или трехэтажном утлом домишке и там была у них такая квартирка, все ободранное, старое. И это ведь была квартира вдовы самого Жоржа Васильева. Может быть потом она поменяла квартиру. Не знаю. И вся комната Сашки была увешана Володиными картинками. Там я впервые для себя открыл Пятницкого. И как я уже понимаю, в тот момент он делал свои лучшие работы. Думаю, ранние работы Пятницкого можно назвать самыми лучшими. Вряд ли можно сказать, что он развивался, как художник в дальнейшем. Вот уж действительно ранний гений, как и Яковлев со Зверевым .То есть художник сразу. В тот момент я этого осознать в полной мере не мог, хотя и ощущал себя художником. Вы ведь знаете, я начал рисовать с раннего действа. Уже в детском саду я резко отличался от своих сверстников. И все же я не понимал работ Пятницкого в тот момент. Всей его прелести. И не понимал работ Яковлева. Осознание пришло многим позже. Я рос хоть и в интеллигентной,но не самой культурной семье. Провинциалы, оказавшиеся в Москве в 30-х годах. Уже гораздо позже, я задал себе вопрос : что мне тогда нравилось в изобразительном искусстве? Во всем московском андеграунде, я выделяю трех гениев - Яковлев, Зверев и Пятницкий. Среди них Пятницкий мой любимый. Наиболее близкий художник по духу и содержанию.Сфера комического, эксцентрика, откровенное, его тяготение к низу социальному, не телесному, это меня совершенно поражало. Физиономии, ситуации которые он создавал в своем творчестве. Больше никто этого не делал. Что то роднило его картинки с литературой Мамлеева. Прямо параллельно друг другу шли. Хотя, я думаю, что он Мамлеева не читал тогда еще. Даже может быть не знал о его существовании. Я говорю о тех работах, которые он создавал в самом начале шестидесятых, или даже еще в конце пятидесятых. Пятницкий - это готовая иллюстрация к Мамлееву. Он создал мир, очень похожий на мир Мамлеева. У Пятницкого был свой архетип. Он создал свой архетип или даже пару архетимов. Маска. Что очень ценно . Это большая редкость для художника. Пятницкий еще при жизни стал легендарной фигурой с ореолом какой-то таинственности вокруг себя. Помню эпизод с ним . Это было тогда, когда уже образовалась Малая Грузинская, горком графиков. Прошел слушок, что должен Пятницкий появится. Что его тоже принимают. И действительно, вечером пришел Пятницкий с кем то. В этот вечер все были в сборе. Пришел Пятницкий в солдатской шинели и это было страшно оригинально. Жест, который производил впечатление. Пришел, ни на кого не смотрел, а на него только все смотрели. Он уже был совершенно легендарный такой человек. Из какой-то непонятной всем остальным жизни. Расписался в графе и исчез. Навсегда. Больше он никогда там не появился. Никакой роли Малая Грузинская для него не сыграла."

Я решил продолжать собирать интервью о забытых или не самых известных андеграундных художниках и по этому случаю попал сегодня к Льву Повзнеру. Чтобы поговорить о Владимире Пятницком. Повзнера мне давным-давно рекомендовали, как большого знатока андеграундных дел того времени и я решил уже не тянуть с беседой с ним. Раздобыв телефон, я изложил ему суть моей задумки и, как мне показалось идея ему понравилась. Мы попробовали согласовать время. Несколько раз он переносил встречу и в какой-то момент, когда это произошло в очередной раз, мне начало казаться, что на самом деле он сомневается или уже вовсе не намерен вести беседы на эту тему. Все дело в том, что Повзнер, несмотря на преклонный возраст, остается очень активным и трудолюбивым художником. Совсем недавно в метро, я видел рекламу его очередной выставки и в этом свете, было бы неудивительно, если бы он отказался от встречи в силу своей высокой занятости. Сославшись на какие-то важные дела, он пообещал позвонить сам, когда у него будет свободное время и назначить удобный день. Тут я уже был почти уверен, что это такая деликатная просьба не беспокоить. До этого он уточнял, на какой стадии находится моя работа и сколько материала было собрана в беседах с другими знавшими Пятницкого людьми. К счастью, у меня уже был кое-какой материал, поэтому я мог ему честно сказать о существовании большого интервью с Игорем Медником о Пятницком, воспоминаниях Александры Камышовой, Саши Курочкина и еще нескольких достаточно объемных и содержательных текстов. Сегодня беседа наконец-то прошла. Повзнер катком прошелся по многим художникам и я даже не знаю, можно ли публиковать все это целиком. Но о фрагмент о Пятницком я опубликую прямо сейчас. Этот небольшой текст я решил разобрать безотлагательно сегодня вечером.

В свет вышла биография скульптора и художника Эрнста Неизвестного - "Кентавр. Жизнь и творчество Эрнста Неизвестного" Небольшим тиражом, всего 600 экземпляров. Особенное издание во всех смыслах. Первый перевод полной биографии, да еще и к столетию одного из самых известных мастеров неофициального искусства. Совершенно точно, в силу всех этих обстоятельств, станет библиографической редкостью. Книга представляет из себя перевод англоязычного издания 2002 г за авторством американского слависта Альберта Леонга. Из описания к изданию. "Книга, впервые опубликованная в США в 2002 г., – самая полная биография скульптора Эрнста Неизвестного, вышедшая на английском языке. Ее автор, профессор славистики Орегонского университета Альберт Леонг, был непосредственным участником американского периода жизни художника, тесно общался с ним и его ближайшим окружением. Основной исследовательский фокус профессора Леонга направлен на осмысление роли Неизвестного «как художника, критика и мыслителя в традиции русской социальной и философской мысли» и на его становление как американского скульптора. Иллюстрированное издание, подготовленное фондом "Прометей" к 100-летию со дня рождения Э.И. Неизвестного, содержит фрагменты дневниковых записей и писем Мастера, выдержки из расшифровок его интервью. Это по-настоящему полная документальная версия жизни и творчества одного из главных российско-американских художников XX века."

Немного визуала. Абстракция под номером 38 - "Убили ласточку", 1967 г. Эта серия абстрактных рисунков А.Г. Смирнова, выполненных акварелью и тушью на формате листов размером 30x40. В этой серии Смирнов продолжает работу по поиску собственного самобытного абстрактного языка, избегая методы и приемы популярного в те годы в неофициальном искусстве ташизма и геометрической абстракции.

...Дальше началась война с переменным успехом. Мне пришлось сдать свое удостоверение члена отряда и значок с изображением Дзержинского (его можно было купить в любом киоске, но мы носили его с гордостью). Я всерьез не мог уразуметь, что я или мои новые друзья сделали плохого? Почему нельзя читать стихи на площади? Никакого антисоветского содержания я в них не видел. Кто сказал, что «Человеческий манифест» про социализм, а не про капитализм? ...Я ушел из отряда, но остался со всеми в хороших отношениях. Человек уходит потому, что у него есть своя точка зрения, — к такому поступку отнеслись с уважением. Володин и сам не очень понимал, почему нельзя читать стихи, — просто поступило такое указание. 1 - Площадь Маяковского с момента своего открытия 29 июля 1958 г стала культовым поэтическим местом, где проходили читки неофициальных поэтов. Как явление, оказалось значительную роль на формирование диссидентов и неофициальных поэтов и писателей.

... Думаю, что у большинства никаких сверхценных идей не было. Просто на площади было интересно: нет казенщины, занудства, формальностей — это само по себе уже привлекало. Лично мне просто нравились люди, с которыми я там познакомился: Володя Буковский — очень добрый, чистый и обаятельный человек, бунтарь, но без всякого тщеславия: он всегда предпочитал оставаться в тени, даже в тех компаниях, где его любили и ценили (когда несколько лет назад он в какой-то телепередаче учил, как спасти Россию, — я его с трудом узнал); Боря Авксентьев, Володя Могилевский — мой будущий соавтор, Аполлон Шухт — чистую рубашку на нем я впервые увидел несколько лет спустя, после того, как он женился на моей соседке Наташке Смирновой; Алина Турич, царство ей небесное, святой была человек; Дима Гладилин — друг и «начальник охраны» Буковского. (Какая охрана? Зачем? Я слышал, что за Володей идет какая-то слежка, какие-то «хвосты», но все было ужасно секретно, и подробностей этой конспиративной схемы я не знал — я ведь с самого начала честно предупредил, что работаю в оперативном комсомольском отряде.) Ничего предосудительного мы не делали. Никаких злодейских планов у нас не было. Даже по меркам тех времен. Какие-то мальчишеские игры — другое дело. Володя, например, любил хлопушки делать. Смешает белый фосфор с красным, и получается взрывчатое вещество. Однажды, когда он на лестнице в своем подъезде готовил эту смесь, фосфор тряханул — и пришлось мне везти его в глазную больницу. Слава Богу, обошлось... Тем не менее КГБ его пасло. Однажды ночью мы с ним сидели на Суворовском бульваре, разговаривали. «Вот ты, Володя, все время говоришь, что нужно сменить власть. Ну, допустим, станешь ты главой правительства — и что?» — «Избави Бог, кровищи-то прольется...» Все это, конечно, просто треп был. Но, когда его вызвали на допрос, ему слово в слово пересказали этот разговор. А мы ведь были вдвоем, и вокруг нас — никого. Значит, как-то дистанционно прослушивали. Володя объяснил мне, что технически это возможно. ...Когда я прочитал его книгу «И возвращается ветер...», то с удивлением узнал, что, оказывается, еще в детстве он состоял в какой-то тайной организации... 4 Мы несколько лет были близкими друзьями, чуть ли не каждый день встречались... Но, может быть, он мне не обо всем говорил. ...Как-то раз, еще в самом начале нашего знакомства, пришел ко мне Володя и сказал, что над «Маяком» сгущаются тучи и надо спасать наш Гайд-парк. (У него были какие-то связи, и он раньше меня узнал об опасности.) А через неделю-две вызвал меня Виктор Васильевич — «На "Маяке" больше не появляйся». В отряде была железная дисциплина, но на сферу личных отношений она не распространялась, и я ответил: «Это мое личное дело». — «Нарвешься на неприятности». Но я был упрямый юноша и, конечно, не прислушался к этому совету. (Если это был совет.) При следующей встрече с Володей я сказал ему: «Что-то действительно затевается». Мы — Буковский, я, Боря Авксентьев, Володя Могилевский, Дима Гладилин — собрались у меня дома и стали держать совет. Решили 14 апреля, в день смерти Маяковского, организовать (именно организовать, раньше все происходило стихийно) чтения на площади. Мы знали, что имеется указание не допустить «сборища». Все подходы к площади перекроют, для чего будет задействован и мой отряд, и дружинники, может быть, и милиция, может быть, и Комитет, — и мы разработали контрплан, который и был блистательно исполнен. Все было расписано по минутам. Без пяти семь на площади не было ни одного человека. Ровно в семь подъехало такси, из которого вышли двое и поставили к памятнику корзину цветов — по этому сигналу с Брестской улицы, из сада «Аквариум», из всех подворотен хлынули толпы, которые смяли дружинников. Всех, кто должен был читать, взяли в кольцо, с наружной стороны которого встали ребята из спортклуба МГУ (их заранее пригласил не то Буковский, не то Авксентьев). Что было делать дружинникам? Устроить драку? Иностранцев много. Неприлично, некрасиво. (Тогда еще они все-таки стеснялись.) Вечер прошел по полной программе .

Леонид Прихожан о Маяковских чтениях*, проходивших в 50-60-е годы Леонид Прихожан появился на площади по заданию командира оперативного комсомольского отряда... И предпочел площадь и новых товарищей комсомольским рейдам по борьбе с проституцией и «фарцой». Подружившись с Буковским, он участвовал во многих его начинаниях. В том числе и в попытке организовать в стенах райкома комсомола свободный молодежный клуб. ...Однажды меня вызвал командир нашего городского оперативного отряда при МК комсомола — Виктор Васильевич Володин и сказал: «На площади Маяковского постоянно собираются какие-то ребята и читают стихи. Там бывают и иностранцы. Сходи, посмотри, что это такое». Я пошел, мне очень понравилось. И я доложил: «Замечательные ребята читают замечательные стихи. С удовольствием буду туда ходить». — «Вот и ходи». Мне стало ясно, что «наверху» (в горкоме партии) интересуются «Маяком». Я стал регулярно бывать на площади. Было особенно интересно, когда читали стихи ранее запрещенных поэтов. Именно там я впервые узнал о существовании целого пласта русской поэзии: Гиппиус, Мережковский, Волошин... Часто читали Мандельштама, Пастернака. Кто-то рассказал о том, что такие-то поэты расстреляны большевиками... Володя Могилевский, например, любил читать стихотворение «Памяти Гумилева». Эта ночь раскидала огни, Неожиданная, как беда. Так ли падает птица вниз, Крылья острые раскидав... Володя скромно выдавал его за свое, и только позже выяснилось, что автор — Павел Коган. Цветаеву я научился понимать после того, как услышал ее в исполнении Севы Абдулова. Он прекрасный чтец, умеющий «донести» самого сложного поэта... Другие ребята читали Слуцкого, Антокольского... Выступали, конечно, и со своими стихами. Далеко не всегда хорошими. Я уже тогда любил и неплохо знал поэзию, и потому тот же «Человеческий манифест» Галанскова, мягко говоря, не приводил меня в восхищение. Уже первые строчки: «Все чаще и чаще в ночной тиши я начинаю рыдать...» как-то сразу отталкивали. «Рыдали» в XIX веке. В XX нужны какие-то иные глаголы. И поэт должен это понимать... Наверное, он был прекрасный человек (я знал его довольно шапочно). ...На «Маяке» была масса народу. Когда человек приходил туда, он сразу находил «своих», потому что разных групп (разумеется, неформальных, без списков членов) было очень много. Одни кучковались вокруг Галанскова, другие вокруг Щукина — поклонники его таланта; вокруг Ковшина, по-моему, тоже постоянно кто-то был. И каждый приходил на площадь с какой-то своей целью: кто-то просто ради общения, кто-то послушать или почитать стихи (я своих стихов почти никогда не читал — знал им цену), поспорить. Кто-то ради самиздата — там постоянно передавались из рук в руки какие-то перепечатки. Кто-то кадрил девочек, кто-то организовывал какие-то литературные сообщества, кто-то собирал единомышленников для свержения советской власти, кто-то искал авторов для журналов — там много журналов «издавалось»: «Феникс», «Альянс», «Коктейль». Был там очень смешной рассказ Скуратовского о том, как человек, несший крышку гроба, ненароком пристроился не к той процессии и что из этого вышло...

Еще одно погружение в поэтических андеграунд СССР 50-60-х годов. Для лучшего понимания исторического контекста и атмосферы того времени. На этот раз воспоминания Леонид Прихожана о Маяковских чтениях. Имя Прихожана частенько всплывает в дневнике А.Г. Смирнова. Я не думал, что он играл какую значительную роль в литературном андеграунде того времени, так как почти не встречал упоминаний о нем. А сейчас нашел довольно таки интересных материал с его воспоминаниями о Площади Маяковского. Есть еще у Смирнова живописная работа, посвященная Прихожану, на обороте которой дарственная надпись и авторское стихотворение.

Несколько новых графических работ А.Г. Смирнова, датируемых концом 50-х и первой и второй половиной 60-х. Портрет Насти (1964), абстракция Распад № 18 (1967), Портрет вдовы кентавра (1964) и абстракция без названия (конец 50-х)

Зинаида Гиппиус. Цветы ночи, 1894 О, ночному часу не верьте! Он исполнен злой красоты. В этот час люди близки к смерти, Только странно живы цветы. Темны, теплы тихие стены, И давно камин без огня… И я жду от цветов измены, – Ненавидят цветы меня. Среди них мне жарко, тревожно, Аромат их душен и смел, – Но уйти от них невозможно, Но нельзя избежать их стрел. Свет вечерний лучи бросает Сквозь кровавый шелк на листы… Тело нежное оживает, Пробудились злые цветы. С ядовитого арума мерно Капли падают на ковер… Всё таинственно, всё неверно… И мне тихий чудится спор. Шелестят, шевелятся, дышат, Как враги, за мною следят. Всё, что думаю, – знают, слышат И меня отравить хотят. О, часу ночному не верьте! Берегитесь злой красоты. В этот час мы всех ближе к смерти, Только живы одни цветы.

И.Б - Правильно. Он ведь жил в коммунальной квартире, и соседи были не самые лучшие люди, но они просто не знали таких слов, как "кадеты", "совдепия", "Государственная Дума", не догадывались, что стоит за фамилиями Милюков, Родзянко, князь Мещерский, Розанов, советский, обыватель ведь не зпал, с чем это едят. Мне рассказывали такой случай. Сидит как-то Мамлеев в ресторанчике, рядом какая-то скотская морда кагэбэшного вида. "Ну что ты на меня смотришь? — говорит Юрий Витальевич — Давай лучше выпьем за русскую народную героиню Фанни Каплан". И тот не мог ассоциировать эту "русскую народную героиню" с той Каплан, которая стреляла в Ленина (если даже он и знал об этом факте). Л.П - Но когда Мамлеев читал свои рассказы, собиралось довольно много народа. И.Б - Как — много? В его каморке много и не могло поместиться. Много народа собиралось у Фриде*. В свое время у нее в Борисоглебском переулке был шестиэтажный дом, ей оставили в нем комнату — двадцать шесть метров. Вот там, действительно, собиралось до сорока человек. Каждую субботу. Это был настоящий салон! И в каком районе! Он сводил меня с ума своими старинными зданиями, купеческими особняками, домиками, оставшимися чуть ли не с григорьевской Москвы. И.Б - Юрий Витальевич не оставил камня на камне от моей советскости, но его влияние было скорее все-таки литературным. Он писатель, экзистенциалист... Очень крупная фигура. Он влиял самой своей личностью... Конечно, он был монархист. Но я пришел к монархизму независимо от него. Это было естественно... 1 - Илья Вениаминович Бокштейн (11 марта 1937, Москва, СССР — 18 октября 1999, Яффа, Израиль) — израильский поэт, художник, эссеист, переводчик, диссидент. В 1961 году был осужден по обвинению в антисоветской пропаганде в связи с поэтическими чтениями на площади Маяковского к пяти годам лишения свободы. 2 - Людмила Владимировна Поликовская (1940-2017) — российская писательница и журналист, автор биографических монографий и мемуаров. 3 - Игорь Леонидович Модель (Гарик) (р.1938) — один из "Замоскворецких Сократов", мистик; сын профессора-фтизиатра Л.М.Моделя,. В конце 1950-х отчислен из МГУ за религиозные настроения. 4 - Имеется в виду Салон мадам Фриде. Екатерина Сергеевна Фриде ("мадам Фриде" -1900-1970-е) — хозяйка одного из самых известных московских салонов 1950-1960-х.

Воспоминания Ильи Бокштейна* о знакомстве с Ю.В.Мамлеевым в разговоре с Людмилой Поликовской* И.Б - 22 апреля, в день рождения Ленина, у нас в школе был вечер встречи. Там ко мне подошел очень красивый молодой человек с лицом средневекового священника-инквизитора, как будто сошедший с полотен Веронезе и Тинторетто, — классическая фигура, не характерная для нашего времени. «Помните меня, Илья Вениаминович?» — «Нет, не помню». — «А я вас хорошо помню». Гарик* Модель кончил нашу школу на год позже меня и к тому времени уже принял католичество. Гарик привел меня к Юрию Витальевичу Мамлееву. (Теперь он известный писатель, а тогда, конечно, не было напечатано ни строчки...) Коммунальная квартира, на двери шкура, то ли медвежья, то ли собачья. Холодная, неотапливаемая комната. Какой-то колченогий стол. Шпротики. Огрызки огурчиков. Больше ничего — даже хлеба. (Писатель пил зверски.) Посреди комнаты стоит сам хозяин. Глаза — Блока. Он меня о чем-то, видимо, спросил, я ему начал говорить какие-то свои глупости, уж не помню, какие. На что Юрий Витальевич сказал: «Все это несущественно, молодой человек. Существенно умереть и хотя бы один раз в вечности воскреснуть». Я уже читал какие-то книги, Гарик Модель уже что-то рассказывал мне про католицизм, но что-то во мне еще не поворачивалось, а тут — все закрутилось в мозгу. День знакомства с Мамлеевым я считаю днем моего рождения как homo sapiens’a. Моя духовная биография началась с этого дня. Сразу стали понятны искусство, литература — все. У Мамлеева собиралось много всякого народу, но «постояльцами» были только Сократы. Остальные приходили-уходили, как-то исчезали, приходили другие. Молодые, непризнанные поэты приносили Юрию Витальевичу свои стихи — его одобрение было высшей похвалой. Вообще «замоскворцы» были мэтрами нового искусства, нового русского Ренессанса, третьего авангарда — называйте его бронзовым, как угодно. (Тогда, конечно, никому и в голову не приходило, что кто-то из Сократов прорвется, станет печататься и даже пожинать лавры.) Те, кто собирались у Мамлеева, не хотели уподобляться диссидентам, у которых многое было рассчитано на внешность, на мишуру. Сократы занимались вопросами экзистенциальными, непреходящими проблемами русской культуры, которые не связаны, как я говорю, с проблемами Северной Кореи. Когда меня здесь спрашивают о моей биографии, я всегда отвечаю, что биографии у меня нет, я не жил в советской России, проблемы Северной Кореи меня не волновали. Я преклоняюсь перед диссидентами как перед людьми, которые сокрушили эту махину, но меня лично эти проблемы не занимали. Если я потом во что-то и ввязался... Л.П - я в свое время, хоть и шапочно, но тоже знала Юрия Витальевича — и не могу сказать, что он был уж вовсе индифферентен к тому, что тогда творилось в России, большевиков он ненавидел люто. И.Б - Конечно. Как-то в минуту откровения он сказал мне: «Сорок лет страной правит скотская банда. Перебила всех, кого только могла перебить. Бог сошел с ума». Он цитировал мне Андрея Белого "Мать-Россия, о родина злая, Кто же так подшутил над тобой?" Л.П - Если он нечасто говорил на общественно-политические темы, то, может быть, просто потому, что боялся стукачей? И.Б - Стукачи к нему, по-моему, не попадали. Был у него некий тест: придет новый молодой человек, начнет исповедоваться, ругать советскую власть, а Юрий Витальевич говорит: "Вопрос не в этом. Вопрос в том, за что убили царевича Алексея". В зависимости от ответа и решалось, станет этот человек постоянным посетителем или нет. Сам Мамлеев был оригинал, и та публика, которая к нему приходила, тоже была очень нестандартна. Он умел отличить нестандартность. Л.П - Помню, он говорил, что лучший способ застраховаться от стукачей — это разговаривать на том языке, которого они не понимают.