𝓟7

я тянусь к тебе как к пророчеству, как к волшебству, только толку тут, если твоих ресниц не касаются пальцы моих очерствелых рук?

не всё случается, как хотелось, желалось, виделось в голове. рубашка кажется ближе к телу, когда катаешься по земле. кричат "не сахарный - не растаешь", "в стакане буря", "справляйся сам". скажи мне, друг мой, да что ты знаешь про этот самый чужой стакан?

На эти контрасты🥹🥰

😂😂😂😂😂😂

👀💅

Он долгих двадцать восемь лет И двадцать восемь зим, к тому ж, Хранил в себе один секрет И был в семье примерный муж. Всё было, вроде, как всегда: Жена готовила обед... Но приключилась вдруг беда: Он взял и вспомнил про секрет. Под шум и кислый запах щей, Ворчанье Суженой с утра, Он вспомнил всё до мелочей, Как будто было то вчера.              Она сидела у окна, И мягкий чудный лунный свет Окрасил в бледные тона Её прекрасный силуэт. Струились пряди по плечам, Скользили змейками на грудь, И он подумал сгоряча: Женюсь на ней когда-нибудь! Он вспомнил всё до мелочей: Изгибы линий, мягкость губ И жар её простых речей, И за окном огромный дуб. Сплетенье рук, слиянье тел, Каскад каштановых волос И то, как он её хотел - До исступления, до слёз. Признаний трепетных поток, (Как он на ушко их шептал!) Смешной над ухом завиток, Что от дыханья трепетал.   Она смотрела на него Глазами влажными, как ночь. Слова пьянили, как вино: -Люблю тебя. Роди мне дочь.        С утра он потерял покой: То суетился, то скучал. Потом, закрыв лицо рукой, Сидел на стуле и молчал. Жена ворчала, как всегда, Ругала убежавший суп. И он отметил, что года Ей, постаревшей, не к лицу. Как не идёт ей белый цвет И пряди крашеных волос… И целых двадцать восемь лет Всё как-то было не всерьёз.        Вдруг он вскочил, схватил пальто, Забыл про шапку и носки. Все двадцать восемь лет – не то. Все двадцать восемь зим – тоски. Нашёл тот дом. У дома – дуб. Взбежал по лестнице стрелой. Унять бы дрожь с холодных губ И трусость гадкую – долой! Наверное она сейчас Пьет чай и кутается в шаль, И из её прекрасных глаз Струится тихая печаль. А, может, принялась вязать? А, может, кружево плести? Так много надо ей сказать, А, главное, сказать "прости".       Открыла дверь. В глазах – вопрос. Ей было снова двадцать лет. Каскад каштановых волос, Знакомый сердцу силуэт. Над ухом лёгкий завиток, Как много лет назад, точь в точь... - Вы не ошиблись? - Нет, не мог. Вы Аня? - Вера. Её дочь. - А Аня? - Мамы больше нет. Кто Вы? Он повернулся вспять: - Я шёл к ней двадцать восемь лет. - Она ждала Вас… двадцать пять. Как закружилась голова! Как сердце ухнуло в груди! И вспомнил он её слова С мольбою: «Ты не уходи!» Он сгорбился. Поплёлся прочь. Сплетенье рук... Слиянье тел... Люблю тебя... Роди мне дочь... А он ведь, вправду, дочь хотел! Как странно: Ани больше нет. Заплакал. Бросил в тишину: - Я буду много-много лет Любить тебя. Тебя одну.

"Мы вырывали Ваших детей из лапы террористов, а они через окна карабкались обратно в школу, чтобы спасти своих сестер, братьев, друзей. Ни один ребёнок за три дня не попросил из рук террористов воду, не было слышно детских жалоб на голод и нужду, эти глаза были наполнены отчаянием, но не позволили себе плакать. Тогда я понял, что существует такое понятие "осетинский героизм", его я не спутаю не с чем другим, осетином надо родиться, стать им невозможно, я был потрясен ужасом происходящего и отвагой этих детей одновременно". Из воспоминаний военного журналиста

Извини, если вдруг разбудил. Я хотел лишь сказать, что после тебя никого так и не полюбил