Владимир Любаров

Трамп празднует в деревне Перемилово День дурака Альтернативные ссылки на ролик МАХ | ВК

Трамп празднует в деревне Перемилово День дурака Альтернативные ссылки на ролик МАХ | ВК

Поздравляем с Днем уважения кошек! МАХ | ВК

В этом году День аккордеона, баяна и гармошки отмечается 21 марта. В истории этих инструментов тоже не обошлось без китайцев. Именно они три тысячелетия назад придумали прадедушку гармошки - инструмент шэн. Дедушку с бабушкой придумали чехи с немцами. А в 1830-м году, разобрав на части заморскую «штуковину», тульский мастер Сизов поколдовал - и изобрел русскую гармошку. И так пришлись ее звуки русскому человеку по душе, что до сих пор без нее не обходится ни одно деревенское застолье. И в деревне Перемилово тоже. Между прочим, даже у художника Любарова в мастерской имеется гармошка. - Как артефакт, поскольку играть на ней он не умеет. За него отдуваются его персонажи. МАХ | ВК

18 марта во многих странах отмечается День вещих снов. Люди верят, что именно 18 марта они могут встретиться во сне со своим будущим. Альтернативные ссылки на ролик МАХ ВК Pinterest

14 марта - День рождения бутерброда. Поздравляем! Альтернативные ссылки на ролик: Мах ВК Pinterest

Поздравляем с 8 Марта, дорогие женщины! Альтернативные ссылки на ролик Max ВК Pinterest

В. Любаров. Февраль

С Татьяниным днем, дорогие друзья!

– Уё! – сказал Миркин и сделался багровым как рубин в маминой брошке. Потом он произнес речь на идише. Выловив ухом слова «шлимазл», «цуцик» и «поц», я понял, что они предназначаются мне. С соседями Миркин обычно ругался по-русски, а тут – будто перегретое пиво из бутылки – из него безудержно полез родной язык. Видимо, я в буквальном смысле задел его за живое. Был выходной день, время обеда. Под шквалом Миркинского красноречия вся наша семья застыла как на фотографии. Только кузина Тамара хихикала – она, как водится, первой сообразила, в чем дело. Миркин поднял с пола брошку и ткнул в меня пальцем. – Етить твою налево! – на чистом русском завершил он. Я спрятался за маму. – Азохен вэй! – качая головой, сказала бабушка, водружая на стол кастрюлю. По всей комнате поплыл оглушительный запах борща. – Не зря говорил наш раввин: не надо гулять перед дамы без бруки. Миркин в гневе скрылся за занавесом. Отец непедагогично хрюкнул и сделал вид, что ищет что-то на полу. Мама отвернулась от меня, и у неё подозрительно затряслись плечи. Бабушка стала шумно сморкаться в платок. Тетя Вера пошла уговаривать Миркина выйти к обеду. Миркин некоторое время дулся, но позволил уговорить себя отведать тещиного борща, а потом еще жареную курочку. На его аппетите ранение не сказалось. Конечно же, в тот день я стоял в углу. Дольше обычного. Но курочку – лучшие кусочки – бабушка для меня все-таки припрятала. А на семейном совете было решено ввести мою стрелковую активность в берега. Отныне по выходным отец стал водить меня в Парк культуры – пострелять в тире…

«Город Щипок» – так будет называться книжка про мое детство, которую я начал собирать. Вот один рассказик из нее. Ворошиловский стрелок В детстве я очень любил стрелять. Сейчас мне это даже странно, но я был очень хулиганистым малым. Лет в пять-шесть обожал стрелять из рогатки, которую, как правило, мастерил сам. Находил раздвоенную веточку, кое-как подпиливал ее маминой пилочкой для ногтей – страшный, между прочим, криминал: мама очень дорожила своим трофейным маникюрным прибором. Натягивал на рога веточки резинку. Чаще всего тырил резинки с многочисленных отцовских аптечных пузырьков. Отец был без ума от зеленки, марганцовки, перекиси водорода, нашатыря, всевозможных присыпок, пилюлей и мазей. Не помню, чтобы он всем этим пользовался, но азартно скупал, а потом любовно перебирал в ящике тумбочки, как нумизмат редкие монеты… Обычно я стрелял во дворе. Но зимой стрелять из рогатки получалось плохо, и я устраивал стрельбу дома. Чаще всего расстреливал пальто на вешалке в коридоре и исподтишка охотился за соседским Вадиком, вялым и неразговорчивым малым. Вадик был старше, однако на него нападал я. Испытывал на Вадике новые виды вооружений. А Нина Гусарова, дочка других соседей – они у нас в коммуналке считались самыми зажиточными – сама то и дело норовила тюкнуть меня по голове. Поэтому я с ней предпочитал не связываться. Поначалу я стрелял из рогатки «мягкой пулей» – жеваным хлебным мякишем. Но всё это было не то, фигня, забава для девчонок. И я перешел на фасоль, белую и красную, она хранилась у бабушки в разных холщевых мешочках. Фасолью стрелялось лучше. Вадик от нее забегал по коридору как заяц, я на нем отрабатывал прицельность и дальность стрельбы. Потом за хищением фасоли меня застукала кузина Тамара. Она пообещала заложить меня бабушке, у которой все фасолины были наперечёт. И тогда я перешел на пуговицы. У мамы с бабушкой было несколько притягательных для меня коробочек. В первую складывали уродские бельевые пуговицы, срезанные со старых наволочек и пододеяльников. Во второй копилась всякая мелочь вроде разнопёрых пуговиц от мужских рубашек. А в третьей переливались и поблескивали бусины из рассыпавшихся бус и пуговицы от женских блузок и платьев. А еще там была сломанная мамина брошка – фальшивый рубин, обложенный фальшивыми изумрудиками. Изделия из третьей коробки интересовали меня больше всего. Но некоторое время я благоразумно постреливал уродинами из первой коробки. С тех пор, как я увлекся стрельбой, фарфоровые слоники с бабушкиного буфета, видевшие не одно поколение моих родных, приказали долго жить… То и дело семья Любаровых-Миркиных ползала по полу, собирая их осколки. Оплакав очередного слоника, меня выставляли в центр комнаты, и бабушка рассказывала старинную еврейскую притчу про плохого мальчика, который не слушал раввина и потому его поклевали вороны. После чего меня отправляли в угол. В углу я ковырял ногтем обои и не забывал тихонько ныть. У мамы с бабушкой быстро сдавали нервы и они звали меня к ужину, докладывая всем, что Вовичка «так больше делать не будет». Но Вовичка наглел, и бабушкины вороны кружили над плохим мальчиком всё чаще. А в один день – даже не знаю, что на меня нашло – я решительно открыл третью коробочку, взял оттуда мамину брошку и, особо не целясь, из новенькой рогатки запулил ею в штору, отделявшую нашу комнату от комнаты Миркиных. Разумеется, именно в этот миг штора раздвинулась и в дверном проеме возник Миркин – в семейных трусах и в носках с подтяжками: низенький, но очень мощный; лысый, но по всему телу покрытый густой растительностью. И, по своему обыкновению, страшно воинственный. Вероятно, он собирался дать очередной бой соседям: из коридора как раз доносился нарастающий гул коммунального скандала. И вот тут-то его и поразила моя «пуля». Миркин ойкнул и обеими руками схватился за трусы – в том самом месте, где у меня размещался «петушок» – так эту часть тела называла бабушка.

С Новым годом!

Провожаем Старый год!

Он рассказывал (а все делали вид, что верят), будто всё, нажитое им непосильным трудом, у него отобрали «таможенные матросы». Домой он привез только скрипучее кожаное пальто и две пары кальсон с печатью «Made in Detroit». Вот на эти-то кальсоны и объявили охоту ушлые люди. Кальсоны, и впрямь, выгодно отличались от тогдашних советских: пошитые из шелковистой ткани с теплым «начесом», они имели мягкую резинку на поясе и манжеты на щиколотках – вместо паскудных завязочек, постоянно вываливавшихся у наших мужчин из-под штанин. Чердак взломали – и одну пару кальсон таки сперли. Отец с Миркиным укрепили чердачную дверь еще двумя замками, но все равно бабушка с мамой, несмотря на брюзжание соседей, с тех пор сушили уцелевшие кальсоны на коммунальной кухне. После смерти дедушки его кальсоны еще лет десять носил мой отец. Закончили они свои дни половой тряпкой – уже на улице Расковой… А вот дедушкино кожаное пальто досталось мне. Я носил его, уже работая главным художником «Химии и Жизни», и был в нем настолько неотразим, что мне позавидовал сценарист Володарский: мы жили с ним тогда в одном доме. В итоге пальто он у меня выцыганил... Потом, мне кажется, я узнал дедушкино пальто на Высоцком в фильме «Место встречи изменить нельзя». Может, я и ошибаюсь. Но мне приятно так думать…

Из двора нашего дома на Щипке регулярно крали белье, сушившееся там на специально для этого натянутых веревках. Днем белье стерегла горластая тетя Лена. Она же и гоняла нас, мальчишек, игравших меж простыней в казаков-разбойников и пачкавших белье своими саблями-палками. А вот ночью надзор поручался дворнику Хабибулину, который, судя по всему, распрекрасным образом дрых в своей сторожке. Во всяком случае на вопль тети Лены, которая утром в очередной раз обнаруживала покражу, он появлялся заспанным и, цокая языком, сокрушенно каялся: – Ой, не молодес Муса, щай пил, газет щитал, башка упал, дрых-задрых, вор не поймал… При Хабибулинском попустительстве из нашего двора то и дело исчезали влажные простыни, наволочки, пододеяльники… И даже застиранные женские голубые и розовые штанцы, которые мама называла «панталонами», а бабушка именовала «трыко». В те времена белье тогда у всех было абсолютно одинаковым – будто топором скроенное, без изысков, никаких тебе рюшечек. Даже то, что женщины носили под платьем, было лишено малейшего намека на сексуальность. Где-то я прочел, что советская легкая (легонькая!) промышленность в борьбе с буржуазными предрассудками опиралась на 12 сексуальных заповедей строителя коммунизма, разработанных в 1924 году Аароном Залкиндом – педагогом, психологом и сексологом. В одной из этих заповедей тов. Залкинд приравнивал красивое женское белье к половым извращениям. Вот оно как! Публичного просушивания исподнего женщины не стеснялись. Линялые мужские семейные трусы и бязевые кальсоны никого не смущали. Их вид не ранил ничьего взгляда, поскольку все ходили в одинаковой штамповке и иного не предполагали. Наша коммуналка от кражи белья до поры до времени не страдала. В двухэтажном доме на Щипке мы жили на втором этаже, а потому могли сушить белье на чердаке. Ключ от него висел при входе, в нашей квартире, на большом гвозде, криво вбитом в стену моим отцом. Жильцы первого этажа из-за этого чердака нам люто завидовали. И нередко, особенно после очередной кражи, начинали канючить, выпрашивая ключ. Но чердака нам самим едва хватало. Каждая из трех семей нашей коммуналки, считавшейся малонаселенной, имела там по веревке, натянутой от входа до круглого чердачного окошка. Веревки были одинаковой длины. Но дело в том, что семья Гусаровых состояла из трех человек, татарская семья – из мамы и млявого мальчика Вадика, нас же было восемь. Мои родители, бабушка с дедушкой и я ютились в одной (смежной) комнате, а бабушкина дочь тетя Вера, ее муж дядя Миша Миркин и моя кузина Тамара ходили через нас в свою (дальнюю) комнату. Белья стирали прорву. И на чердаке один только Миркин, с его габаритами, занимал своим исподним полверевки. Но на бабушкины призывы к справедливости соседи коммуналки отвечали угрюмым молчанием. Меня – при всей моей шустрости – на чердак пускали. Поскольку чердачное окошко никогда не закрывалось, на чердак залетали голуби – и мне доверяли охранять от них чистое белье. Я подкармливал голубей хлебными крошками и с интересом наблюдал, как они, воркуя, кружат в своих брачных танцах. Мне нравился чердак – он был вторым, после туалета, местом, где в нашей коммуналке можно было уединиться. Спрятавшись за простынями и пододеяльниками, я мечтал не помню о чем, а может, там, на чердаке… и придумались сюжеты моих будущих картинок… …Но однажды прокатился слушок, что на нашем чердаке вместе с бельем сушится нечто ценное. Не исключено, что слушок пустила мстительная тетя Лена, так и не добившаяся доступа на чердак. Этим ценным были чудо-кальсоны, которые дедушка когда-то привез из Америки. Туда его – красавца, бретера и картежника – в 1922 году спровадила бабушка. Вероятно, это был жест отчаяния: вместо того чтобы кормить семью с четырьмя детьми, дедушка регулярно проигрывал в карты все семейное имущество. Удивительно, но спустя 12 лет он из Америки вернулся – и при этом как-то умудрился найти бабушку с детьми в Москве, куда они перебрались из Харькова неведомыми мне путями. Никакого богатства дедушка, разумеется, не нажил.

Картинки из календаря-2026. Бельё

Тренируемся к Новому году!

Но Катя меня утешила. «Что ты дурью маешься? – спросила она. – Ты же и так целыми днями развиваешь мелкую моторику! Рисование – это куда круче немецкого языка. И круче вязания. Ты вон какие крошечные детальки выписываешь!» Я, конечно, понимаю: она всё это сказала, чтобы я не приставал к ней с новыми идеями. Но почему-то успокоился… Тем более что Катя в виде бонуса научила меня распускать уже связанное. Вот это у меня здорово получается. И еще лучше получается держать на вытянутых руках пряжу, которую жена сматывает в клубок. Могу даже поделиться этим навыком с теми, кому грозит потеря памяти…