what else is there

Есть такие тексты-«затычки»: они сидят внутри и всё время требуют их написать, и в какой-то момент считают себя настолько важными, что буквально берут в заложники все остальные мысли, которые требуют выражения. Это такой текст: я ношу его в себе с февраля и теперь окончательно поняла, что если хочу вести этот канал, придётся сначала выложить его. В феврале в Москве несколько дней подряд стояли жуткие морозы. В один из вечеров я зашла в Караваевы на Маяковской перекусить, а в итоге застряла там на два часа, пытаясь отстоять бездомного перед сотрудниками и приехавшим в полной амуниции охранником. Я давно уже не пытаюсь полностью очистить мир от несправедливости и вообще к такому никогда не готовилась, но внезапно у меня получилось: Иван (так звали бездомного) смог дождаться скорой (больше за него тогда никто не взялся) в тепле. Я уехала за какой-то книжкой и потом домой. От стресса (конфронтация с небольшой разъярённой толпой при поддержке всего одного посетителя!) меня трясло до самой ночи и, чтобы как-то выпустить пар, я накатала про это пост в фейсбуке. Он был в первую очередь про то, какими удивительно хладнокровными и враждебными могут быть люди, когда уверены, что они никогда не окажутся на чьём-то месте. А ещё о том, как нам всем нужна «Ночлежка» — но написан был эмоционально и получил большой резонанс. На этот резонанс мне в сообщения пришёл мужчина, который руководит реабилитационным центром для бездомных. Он написал, что раз мне так жалко было этого Ивана, забрала бы я его лучше к себе домой. И что бомжи всегда останутся бомжами и что «Ночлежка» их только расхолаживает. Я его забанила, ничего не ответив: он явно говорил сам с собой. Но мне было странно нелогично от его сообщения. Почему-то не получалось ему поверить. Я не могла понять, как можно с таким презрением писать о тех, кому помогаешь. А потом я вспомнила, как охранник в Караваевых (в каске! Почему-то сильнее всего меня поразило, что он приехал в доспехах) спросил меня, мол, чего ты его защищаешь, он же просто алкаш. А я, собрав весь доступный моему голосу металл, ответила: «в первую очередь он человек». И вдруг лежащий на полу Иван очнулся от пьяного сна и закричал: «Я человек! Я человек!». И к охраннику тоже обратился: «Слышал? Я — человек». И внезапно звучал очень трезво. Как будто это было что-то важное и основополагающее — и теперь он об этом вспомнил. Эта история не о том, какая я молодец или как драматично я научилась ставить на место мудаков или какими неприятными бывают случайные мужики в интернете. Просто если бы мне нужно было написать сцену экзорцизма (или если бы ко мне вдруг за таким обратились), а героиня ещё даже не уверена, что она — настоящий сварщик, она бы действовала именно так: не пыталась забороть подселенца своими только что открытыми силами, а искала бы, что осталось в человеке от него самого. И напомнила бы, кто здесь хозяин, и что он сам может кого угодно выгнать из своего дома. Иногда человеческое такое крошечное и слабое, что его надо сначала долго выхаживать. Иногда — только разбудить. Иногда его уже не осталось. Но силу бы героиня давала именно ему, а не использовала бы сама — это как будто круче и эффективнее, чем когда делаешь всё за него. Я, конечно, не утверждаю, что Иван был одержимым или что все бездомные/зависимые/больные обязательно носят в себе подселенца. Я даже не думаю, что я его спасла. Просто сцена была очень красноречивая. И мне нравится эта метафора, она вдруг делает нас всех гораздо сильнее. А ещё мне кажется, что так же работает реабилитация: невозможно поставить человека на ноги (в любом смысле), если сначала не увидеть и ему самому не показать в нём человека. И в люди его без этого вернуть невозможно. Со мной наверняка не согласится куча народу, и кто-нибудь обязательно приведёт пример, когда человеческим можно пренебречь. Я не знаю. Я не могу говорить за всю Одессу, да и ни одно правило не работает на сто процентов. Но есть ощущение, что всегда, когда в людях не видят людей, что-то идёт не так. А ещё я верю, что это начинается со слов.