Yet Another Insecure Writer

Анталия, 1 января 2023 На пятничном рынке рядом с домом есть рыбный ряд, зрелищный, как вообще все рынки здесь. Не сразу понимаешь, насколько они зрелищные, но рано или поздно привыкаешь к тусклой экзотике первого ряда и начинаешь видеть вещи. Рыбный ряд расположен в дальнем углу, если идти от дома, рядом с постом zabita — муниципальной полиции. Там постоянно мокро, течёт вода с разделочных столов и тает лёд, там постоянно пахнет, как пахло, наверное, всегда, в любое время, в каждом веке, там вскрывается вневременная природа турецкого рынка, тесного и шумного корабля или табора, кочующего всю неделю из района в район, из одного махаллеси в другой махаллеси. После этого корабля нужно проветривать одежду. В рыбном ряду шуршат одни и те же мужики в засаленных куртках и свитерах, независимо от сезона, а двое — в настоящих фартуках, до щиколоток, в тяжёлых доспехах мясника, палача, рыбака. Там вторую неделю на прилавке лежит рыба-меч. Всё, что кроме неё — так, рябь: бесконечная хамса, леврек-сибас, барбун-барабулька, креветки-каридес всех размеров, неизменный гнутый паламут (сейчас не сезон), и она, рыба-меч, царь и бог рыб. На прошлой неделе я поздно пришёл. Перед новым годом царя разобрали, попилили на стейки, оставалась только огромная отрезанная башка с мечом длиной метра два, и хвост, и ещё немного розово-белого мяса с кружочком перерубленной хребтовой оси. Вчера притащили новую, свежую, не такую большую, как новогодняя, размером с крупного барана, с человека, на вес если прикинуть по виду — кило шестьдесят-семьдесят, и меч, метровый, плоский, шириной с детскую ладонь. Она там лежала мечом в проход, и на конец меча накололи кусок пенопласта от ящика с креветками, чтобы никто не поранился. Я там завис вчера в рыбном ряду, ждал, пока мне почистят двух левреков, на сотню лир. Уже набрал перцев, баклажанов, шпината, фиников, яблок, даже выцепил на вещевом развале толстовку dickies, и стоял, чтобы не ходить с покупками, не толкаться — мне оставалось только сыра купить и оливок. Бойкий денёк вчера был, шла торговля, народ шёл, я полчаса стоял возле мёртвой рыбы-меч, как караульный. Глаза у неё были огромные, чёрные шары, собственно, я видел только один, с одного боку, огромный чёрный шар, с яблоко размером, и он блестел, блестел, как ёлочная игрушка. Мужики в фартуках время от времени окатывали свой прилавок водой из синей бочки, чтобы отогнать мух и чтобы товарный вид, и глаз тоже окатывали, и он блестел, как новый, как мёртвый свидетель. Подходили люди, смотрели. Почему-то русских очень цепляла эта гигантская мёртвая рыба, местным-то всё равно, им бы хамсы, паламута, а вот русские подводили к рыбе детей: посмотри, посмотри, чудище морское. Или женщина с лицом как у СЕО, уволенного советом акционеров, и её муж с лицом начальника службы безопасности: помнишь, мы в Испании такую ели? Коляску детскую толкал муж, но вместо ребёнка в ней — кульки с продуктами, овощами. Мужик в фартуке уже достал нож — такие у них ножи на рынке, я каждый раз себе говорю, когда беру с ножа кусок сыра на пробу: смотри, палец на нём не оставь, а вчера видел девушку из местных, и она так ловко этот кусок сыра сняла, таким движением, такое движение самому не придумать, это должна мать подсказать или отец — мужик в фартуке достал нож и потянулся уже к рыбе, я подумал, будет ли слышен звук, когда он примется её резать? Женщина-СЕО сказала ноу-ноу, и нож исчез под прилавком, я был рад, когда она ушла, я ждал своих левреков в почётном карауле, по чёрному блестящему глазу ползали две осы. Дождался и пошёл через сырный ряд. Там меня напугала пожилая турчанка в чёрном платке, бросилась ко мне, я так и не понял, что она хотела, то ли чтобы я купил местного сыра, из этих странных турецких сыров, твёрдых и крошащихся, с плесенью и запахом аммиака, то ли просила у меня денег на него. Я отпрыгнул от пожилой турчанки в чёрном платке и обошёл рынок кругом. Когда вернулся, её уже не было. #анталиялог #хуйвойне

С тех пор, как я сюда переехал, я оказался в культурной изоляции, отрезанный от всех событий и институций русской культуры (если предположить, что какие-то институции ещё сохранились). Как следствие, жизнь моя пошла по совершенно непредсказуемой траектории. https://telegra.ph/CHyornaya-ikra-01-03

Не прошло и двух недель (на самом деле прошло), и я написал второй рассказ из жизни уехавших. У меня нет никакой концепции или мета-идеи про эти рассказы — или есть, но я её ещё не сформулировал — но есть несколько историй, некоторые довольно дикие, если честно. https://telegra.ph/Argentina-12-19

Я веду дневник с первых дней войны, но недавно начал замечать, что мне перестало его хватать — нужно больше выразительных средств, больше пространства дла манёвра. Я поэтому перестал сюда писать, ну и ещё потому, что начал делать первый не на 100% дневниковый текст. Занимался им две недели, и вот что получилось. В общем, это первый, скажем так, "рассказ", что я написал после 24 февраля. Он длиннее, чем можно опубликовать в телеграме, поэтому вот, в телеграфе. https://telegra.ph/Klub-plyazhnyh-oratorov-12-04

Анталия, 24 ноября 2022 Полагаю, ситуация такова, что ныне живущих русских писателей ждёт забвение, не важно, заслуженное или нет — такой нестандартный расклад, заранее знать, что тебя забудут, и ты сам, и всё, что ты написал, исчезнет. Поначалу от этой мысли немного грустно, но затем признание своей обречённости на забвение в некотором смысле развязывает руки: писать теперь можно о чём угодно, всё исчезнет, вообще всё, как не было, как если бы эти слова писал приснившийся человек. Например, мне нравится читать (например, в канале @StrangeObjects ) какие неожиданные вещи и странные предметы увезли с собой русские, бежавшие из путинской России, думаю, выставка из таких предметов хорошо бы вписалась в какой-нибудь берлинский музей, в Гамбургер банхоф. Хорошо, когда такие вещи расставлены в пространстве без людей — тогда они больше похожи на то, чем являются: на руины реального, на развалины жизни, на свалку оборвавшегося и не оправдавшего ни одной надежды мира. На этой свалке есть несколько предметов, знакомых и мне: прямо сейчас мне было бы невыносимо их лишиться, поэтому я взял их с собой, когда отправлялся жить в другое место. Среди них — фрагмент Хамовников: небольшой стрит-арт, прямоугольный кусок картона размером чуть больше сигаретной пачки, со словом IKONA, написанным крестом, по вертикали и горизонтали, с центром в букве «О» и молниями силы, бьющими в углы. Икона московских улиц — за полгода до войны я отодрал её от серой стены на улице Фрунзе, в октябре или ноябре, думаю, этот стритартист стал заметен в начале 2021. Или вот часть квартиры на Толстого, где я жил с лета 2020 года, с видом на обложку романа «Антитела»: фото сделала Оксана, на нём человек в костюме химзащиты стоит на балконе дома напротив. Из квартиры на Толстого я привёз плитку азулежу с нарисованной голубым цветом португальской гитарой, эта плитка стояла возле конфорки, где я варил по утрам кофе, два года она была одной из первых вещей, попадавшихся мне на глаза утром. Кофейная чашка тоже со мной, фарворовая, в форме бумажного стаканчика, хотел взять и моку, но не влезла в чемодан, теперь варю в турке. Ещё магнитики на холодильник: уменьшенный знак You are leaving the american sector из сувенирного магазина на Checkpoint Charlie, и кругляш Read banned books, подарок Коляна, когда я впервые приезжал в Нью-Йорк. Кругляш меня триггерит: больше всего я хочу написать banned book, пока не получилось, но я работаю над этим. Под магнитиками — несколько открыток издательства Kolonna, например, моя любимая, со сценой то ли из суда, то ли из анатомического театра: посередине кому-то выпускают кишки, а сверху надпись Reward of cruelty. Или другая, со словами Достойная смерть — продолжение достойной жизни. Эти милые мелочи помогают мне создавать привычный уют в новой стране. Ещё у меня есть настоящая banned book: «Ангелы с плётками», роман Дианы Батай и, возможно, самого Жоржа Батая, тоже Kolonna, люблю читать избранные страницы из неё, лёжа на местном пляже в ноябре, когда вокруг голого меня ходят люди в пуховиках и пальто. Кроме мелочей я увёз с собой из России велосипед, он со мной давно, я собрал его по частям в 2011 году, велосипед для прыжков и трюков, он яркий и разноцветный, жёлто-красно-розово-сине-серебристый, обклеенный цветными стикерами. Мне нравится гонять на нём по Анталии, это как на раллийной тачке по городу гонять: зрелищно и бестолково, он ещё трещит на всю улицу втулкой. Генри Миллер любил велосипеды — и тоже написал пару banned books. В велосипеде есть нечто социально неприемлемое, какой-то вызов: мне нравится перепрыгивать на нём через самокаты, брошенные поперёк дорог и велодорожек. Здесь в Анталии это всегда вызывает восторг у детей и мужчин, зато женщины, как правило, вычитают велосипед из своего поля зрения. Ещё я привёз сюда свой скейт, в Турции это редкость: люди смотрят вслед. На скейте я обычно езжу в магазин, а пока работали карты «мир», ездил на нём же в банк, снимать наличку, я думал, что если на меня нападут грабители, то со скейтом в руках у меня будет больше шансов им противостоять. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 19 ноября 2022 Неделю назад, в день освобождения Херсона, ходили в Лиман махаллеси, в Зол. корону — выводить скудные труднодоступные активы. Заглянули в the sudd, кофейню вроде берлинской the barn, только без обжарочного цеха в заведении. В Анталии есть четыре sudd’a: в Ларе, в старом городе, в районе Газы Мустафа Кемаль, и эта в Лимане, на оживлённой улице, в паре сотен метров от набережной, среди кустов, всю осень цветущих маджентовыми цветами. Туда хорошо приходить, когда хочется вернуться в Москву: четверти часа хватает, приступ ностальгии стихает, вспоминаешь, почему всегда хотел уехать. Там дорого: две чашки кофе и два круасана стоят как бутылка неплохого вина или как две бутылки оливкового масла, или как полтора кило свежей барабульки, или как десять килограмм помидоров размером с кулак какого-нибудь русского губернатора. Там по-северному нейтрально и обезличенно: белые стены, чёрный на белом логотип, чёрная форма бариста, международный кофейный минимализм. Стокгольм, Берлин, «Чёрный» на Толстого. В Анталии такое редкость. Внутри обычно тусуют ребята, кто пришёл поработать: в углу группа стартаперов в джинсах и футболках обрабатывали инвестора в дорогом пиджаке и с причёской как у комиссара Катани, крупные часы инвестора постукивали по глянцевому пластику столика. Справа и слева от них хуярили по клавиатурам макбуков подкачанные и уже загорелые парни в наушниках b&o, правый улыбался в экран, свидетели таинств московской удалёнки. Снаружи возле входа сидели ухоженные молодые женщины неопределённых занятий — мой любимый типаж, спортивные, с губами, в розовых и чёрных худи оверсайз, в найках и баленсиагах, ни разу не видел, чтобы такие хотя бы с ноутом сидели, красивая и обеспеченная русская праздность, квартира на Фрунзенской набережной, бранчи на Усачёвском. Когда они снимали солнечные очки, замечал в выражении глаз некую мутную тень: токсичный мужик на фоне, знакомый мент-решала в управлении по экономическим, незакрытый ип, тюменский след, грустная русская тайна, мало ли таких. Сидели там вдвоём, одна в йога-пэнтс, другая в карго-штанах, с детьми, курили тонкие сигареты, обсуждали косметологов, потом терапевтов, потом курсы развития, потом целовались на прощанье, отворачивая губы в сторону, потом та, что в карго-штанах, встала из-за столика — в руках крохотные детские кроссовочки adidas — села в изумительного мятного цвета новый и блестящий vw beetle, уехала. Мимо кафе вдоль улицы тоже ходили русские люди, в Лимане большинство людей русские, little russia. Я запомнил парня лет 30 или чуть меньше, с испуганным лицом, как если бы он только что повестку получил: парень смотрел перед собой и в никуда, его хотелось погладить, как щеночка. Я подумал тогда, что испуг, тревога, в целом острое страдание как правило сообщают русским лицам что-то глубинно-человеческое, смягчают неприятные холодные и злые черты, возможно, русским вообще идёт плакать, но это сложно принять, поэтому русские не плачут и в массе выглядят злыми уебанами. Женщина в голубом платье с открытыми плечами сидела напротив, перекладывала ноги с одной на другую, поправляла плечи — отодвигала платье на миллиметр-другой ниже — читала сквозь большие солнечные очки Драйзера, стоик, титан, финансист. Потом зашла пара, совсем молодые ребята, в потёртой чёрной одежде, прямиком из московской осени, парень по-английски обратился к айтишнику позади нас, спросил, можно ли взять стул, они явно приехали недавно, ещё не освоились, не поняли, что такое Лиман и кто ходит в sudd. Симпатичные, растерянные, немного испуганные, тоже очень похожие на людей. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 17 ноября 2022 Во дворе на окраине Москвы, где я вырос, возле большой белой бойлерной стоял стол для доминошников. Его сколотили мужики из окрестных домов, те, что ходили по субботам с трёхлитровыми банками к жёлтой цистерне или в магазин с авоськой. Среди мужиков попадались опасные, с наколками, с синими перстнями, с ремнями на больших пряжках, старшеклассники в моей пролетарской школе заливали такие пряжки свинцом. Один такой лихой, в тёртых настоящих джинсах и болониевой куртке, захаживал к женщине из первого подъезда, про неё говорили: пьёт и гуляет. Красивая, похожая на актрису Любовь Полищук, она мне снилась в год пубертата, все красивые женщины моего детства были похожи на актрису Любовь Полищук. Мужики резались в домино с мая по ноябрь, сидели там вокруг стола на лавочках, отгроженные от мира и пустыря редкой оградкой из молодых деревьев (рыбу и козла забивала вся коммунальная work force района, дефицита в саженцах и лопатах не испытывали: дворники, слесари, водопроводчики). Водопроводчик особенно запомнился: огромный, с отрезанным ухом и редкими жёлтыми зубами-обрубками, как у бегемота. Звал себя Сеня, любил поговорить с мальчиками во дворе, спрашивал, где живут, в каком подъезде, кто родители, работают ли, обещал прийти поиграть вместе, когда родителей не будет дома, потом пропал куда-то. Линию молодых деревьев вокруг стола не могли пересечь ни женщины, ни дети. В мире мужчин пахло табаком — солдатскими, зековскими сигаретами Астра и Прима, без фильтра, в шершавых красных картонных пачках. Эбонитовые кости чётко, с эхом, лупили по столу. Наборы домино продавались в магазине «Спорт» на Бутлерова, набор стоил рубль, кажется, а может и три, кости в самом деле были эбонитовые, твёрдые, одной породы с чёрными телефонными трубками в будках, дальние родственники луз для использованных билетов в пазовских скотовозах. Больше всего мне запомнился запах этих сигарет, я таскал его с собой сорок лет, и только недавно узнал, почему: у меня мутация, переродившийся ген, я больше, чем воображаемый средний человек, склонен к курению табака, к табачной зависимости, сильно больше, на порядок больше, поэтому я всю жизнь бросаю курить, всю, сука, жизнь. Здесь в Анталии в махаллеси Улуч есть место, где я моментально подключаюсь к своему детству, испытываю настоящий proustian moment. Это место — кафе, но там ничего не едят, только пьют чай. В кафе людно каждый день после обеда и все выходные напролёт. Когда я иду мимо, то попадаю в невидимое облако, в запах проклятых сигарет Прима и Астра, в мир крепкого дешёвого табака. Внутри на веранде сидят мужчины, это мужское место, только для прошедших инициацию, большинство мужчин — в возрасте, они одеты в шерстяные пиджаки поверх жилетов, в рубашки с короткими стоячими воротниками на пакистанский манер, некоторые в вязанных шапочках, некоторые без. Там простые деревянные стулья, навес из покрашенных голубой краской металлических труб, белые стены, огромная акация у входа, её корни подняли плитку волнами, между волн лежит толстый чёрно-белый кот, от акации всегда густая прохладная тень. Чуть дальше по этой же улице — массивная мечеть с моим любимым муэдзином, его азаны звучат пронзительно и печально, от них хочется покоряться и плакать, потому что рай недостижим и в него никогда не войти. Напротив мечети — пустырь, в сентябре он был жёлтым от выгоревшей травы. В Беляево моего детства рядом со столом для домино тоже был пустырь, там играли в футбол в одни ворота или запускали ракеты: набивали алюминиевые тубы из-под корвалола обрезками проявленной фотоплёнки, запечатывали горлышко, оставляя сопло, поджигали: корвалол-ракета со свистом летела по непредсказуемой траектории. Я видел похожие места в Самарканде, думаю, они есть везде в Азии, наверняка их много в Дагестане. Мужчины в кафе играют в нарды и во что-то вроде домино: перед каждым игроком стоит треугольная подставочка под кости, сами кости белого цвета, но судя по звуку, с которым они ложатся на старые столы, это тот же эбонит, только белый. Белый эбонит. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 15 ноября 2022 После теракта в Стамбуле на туристической улице Истикляль в Анталии отключили соцсети. У меня остался впн, оплатил в марте на год, в России он уже почти не работал, летом приходилось перебирать вручную серверы в поисках живого, иногда не получалось, и тогда наступал этот странный момент, когда интернет выглядит как будто ненаправленным: он по-прежнему везде, но лишён интерфейса. Это опыт жизни в государствах, где есть цензура и правительство то и дело что-нибудь гражданам отключает: лучше понимаешь, как работают соцсети в качестве интерфейса. С одной стороны, интерфейс обеспечивает возможность взаимодействия, с другой — любой интерфейс это взаимодействие ограничивает своим функционалом. Для меня функционал соцсетей — это мнения и реакции, подтверждающие либо отвергающие. При этом, как правило, насчёт фактов у меня уже есть и мнение, и реакция, поэтому по сути в соцсетях я и ищу либо подтверждение, либо отвержение, и то и другое по-своему приятно. Я думал про эти кадры, что они для меня значат: перспектива улицы Истикляль и вдали — оранжевый шар взрыва, люди бегут на оператора, камера опускается. Это абсолютно ужасный момент в цепи ужасных моментов переполненной туристической улицы. Когда я смотрел под впн эти кадры, у меня было такое ощущение, как будто я делаю что-то не очень законное, как будто подсматриваю за чем-то, за чем подсматривать запрещено — не зря же они вырубили соцсети — и это было вдвойне стрёмно, потому что я здесь пока на совсем насекомых правах, гость-пленник Эрдогана, я даже выехать не могу, пока мне не дали внж. Есть ли у провайдера протокол для таких случаев? Что он должен делать, когда видит зашифрованный трафик? Формально запрета на впн здесь нет, но он «не поощряется» — и что это значит? Ну и самое главное: почему государство не хочет, чтобы я это смотрел, в чём причина, почему я не должен видеть это свидетельство массовой смерти и страданий? В экспатско-турецких чатах меня поразил момент: никто не говорил о подрыве смертника, о теракте, только «инцидент», «взрыв». Или эти кадры, где человеку ломают шею кувалдой. Мимо них было не пройти, это убийство (многие называют его «казнь») лезло изо всех каналов, не знаю, сколько человек его видели, миллионы. Я сам себе был отвратителен, когда смотрел, потому что в отличие от случайных кадров теракта, здесь знаешь, что произойдёт, и это, с одной стороны, не очень укладывается в голове — убийство кувалдой — с другой стороны, это смерть напоказ, максимально exposed, её в тебя заталкивают. В 2014-2015 годах я уже через похожее проходил, когда искал материалы про игил и подробно изучал продукцию медиа-центра Аль-Хаят. Сцены «казней» я тоже видел в достаточном количестве, мне было нужно, я писал повесть «Обол», там один из героев встаёт на путь джихада прямо из Северного Чертаново практически (повесть опубликовал Дмитрий Волчек в «Митином журнале»). В общем, про смерть как медиатовар я подумать успел достаточно, как и про ценность смерти как последнего, так скажем, имущества, которое у человека могут забрать (или не забрать), и поэтому мне кажется важным моментом это exposure. С одной стороны, оно ощущается противоестественным — как раз в том смысле, что отбирают последнее, в чём вообще можно быть уверенным, такое покушение на метафизическую собственность. С другой стороны, в извращённой и ужасной ситуации, где мы все сейчас находимся, экономика смерти, торговля смертью — ну такое, обычное. И как будто даже на этом фоне игишевание этого зека выделяется, ведь по сути, это первая публичная казнь гражданами РФ в составе боевой части, связанной непосредственно с государством и воюющей на стороне государства, гражданина этой самой РФ, то есть знаковый момент. Это как на IPO выйти. Заявка такая: вот, ребята, теперь это рынок, не только экспортный вариант, не скрытая операция по отравлению трусов, не наёмники на мосту или в подъезде, не постанова с казнью таджика. Теперь это товар, презентация для инвесторов. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 14.11.2022 В субботу доехал на велике до дальнего скейтпарка — 17 км в одну сторону — сначала по набережной, затем вокруг старого города, потом по каким-то ещё улицам и примерно километра три по Yali Caddesi, совершенно дикой местности, где по обочинам дороги растёт тростник, стоят теплицы, парники, шиномонтажки и полуразрушенные или полупостроенные дома вполне трущобного вида, возможно, это и есть местные трущобы: неподалеку от центра города (как в Найроби), но в то же время в таком районе, куда ни один турист в здравом уме не сунется. Там везде ещё старая мебель стоит рядом с этими домами, какие-то диваны, бархатные драные кресла, позолота. Сам скейтпарк находится в махаллеси Муратпаша, там исторически мало туристов: берег обрывистый, пляжей нет, разве что на понтонах и пристанях, в море только нырять. Сейчас, конечно, всё поменялось, и русские живут примерно везде, в Муратпаше тоже. В скейтпарке кроме меня катался парень на дёртовом велике, по местным понятиям шикарно: крутил 360, делал барспин. К нему приходили малыши, толстенькие турецкие мальчики, сидели рядом на разгонке, проникались крутостью. Ещё видел две семьи русских — папу с мальчишками лет пяти и шести, в шлемах и наколенниках, мальчишки гоняли по пирамидкам на трюковых самокатах, падали, ревели, и лысого деда с девочкой на розовом пластиковом самокатике. Девочка сразу полезла на большой фанбокс, попросил деда её оттуда увести, дед меня не замечал, я для него был пустым местом, говорящим ничто. Есть такой «эффект скейта»: неважно, сколько тебе лет и как ты говоришь и выглядишь, если ты при этом на скейте (или на роликах, или на велике), обычные средневзвешенные люди будут к тебе относиться, как к говну, известное явление. Над районом Муратпаша заходят на посадку самолёты, идут низко, выпустив шасси, думаю, из иллюминаторов видно и скейтпарк, и меня, и лысого деда с внучкой. Видел раздавленный окурок джоинта на бетонном полу возле высокого квотера. Когда возвращался, проезжал мимо стелы Абая Кунанбаева, Abay Kunanbayoglu, там ещё такой небольшой сквер вокруг. Вспомнил сразу московскую весну 2012, единственный, кажется, светлый момент за всю историю российского общественного движа, микрореспублику «Оккупай Абай», просуществовавшую неделю, с 8 по 16 мая, единственный реальный опыт самоорганизации московских жителей, россию без путина в пределах ЦАО. Вспомнил, как бегали ночами от омона по Москве, с Оксаной, с другими ребятами, Ведута тоже там кажется была, ещё кто-то из ФБК. Я не хотел фоткаться у памятника на Китай-городе, потому что палево, теперь жалею: не попал на документ эпохи, остался за кадром. Люди собирались стихийно у Абая, у высотки на Баррикадной, у памятника героям Плевны: на Баррикадной жёстко приняли мужа Лены З., режиссёра и артдиректора, потому что внешне он похож на Вора из группы «Война». Мы с Оксаной ездили в том году в Италию, в мае, и возвращались шестого числа, в самый замес. Сидели в Цюрихе в зале вылета, смотрели ленту в твиттере, это был год твиттера, смотрели на окровавленные ебальники омоновцев, смотрели как омоновцы окружают вдесятером каких-то девочек и мальчиков — я думаю, это было начало жестилова в Москве, до того всё было более-менее вегански, а потом пошло жёстче и жёстче. И вот у меня в телефоне такая лента: фотки из Рима, ночной Трастевере, а потом встык — разбитое ебло мента. На Абая приезжали гости столицы, фоткались на фоне автозаков вдоль Чистопрудного, Собчак трахалась с Яшиным, Навальный сидел на сутках. 16 мая рано утром на бульвар пришёл омон и снёс лагерь, они ходили там цепью, через кусты, по кустам, выдавливали людей с газонов, из-под навесов, из палаток. Формальный повод был, конечно: местные нажаловались, газоны у них там вытаптывали. Интересно, сколько этих местных сейчас снимают жильё в нетуристических махаллеси Анталии, помнят ли они россию без путина у них под окнами, мне очень хотелось бы узнать, хотя думаю, что нет, не помнят, тоже такой «эффект скейта», на самом деле. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 5 ноября 2022 Ездили по окрестностям с, практически, персонажем OVUM: зовут Славик, мечтает пожить в ЮВА, немного пират, авантюрист, разве что нелегальное живое не возит из Африки, и волос на голове поменьше. У машины Славика российские номера, 23 регион, Краснодарский край — я увидел, наконец, человека, кто приехал своим ходом в Турцию через Грузию. Стартовали со смутным планом заехать в деревню Олимпос и на гору Химера, где огонь пробивается из-под земли и куда приходят огнепоклонники. По пути Анна сказала, что дальше есть пляж Адрасан, и его тоже нужно посмотреть, и мы двинули туда. Пока ехали, отключился от чата сценаристов, написал оргам, что ухожу из проекта, и это был момент облегчения. Смотрел на горы по сторонам, думал, что было бы здорово пойти весной по Ликийской тропе и выучить турецкий, а также установить бойлер, потому что купить мы его купили, а установить — совершенно другая история, продолжается уже две недели и пока никакого результата, но здесь это даже норма, хотя скоро дожди и без бойлера плохо. Думал, что квартиру этажом ниже, такую же, как у нас, сейчас сдают вдвое дороже, чем платим мы, и это абсолютное безумие, московская цена, так быть не должно. Здесь говорят: к Новому году этот кошмар прекратится, но с чего бы ему прекращаться? Я жду одобрения ВНЖ второй месяц, и скорее всего, буду ждать ещё столько же, сайт миграционной службы отключил автоматическую запись на приём документов, один из местных банков запретил SWIFT-переводы всем клиентам с российским гражданством. Пляж Адрасан — это охряно-чёрный вулканический песок на берегу пиратской бухты и лодки на прицепах вдоль берега, очень много лодок, неповоротливые с виду деревянные парусники, живописно ободранные ниже ватерлинии и выцветшие сверху. Людей почти нет, несколько бродяг дхармы на песке, пожилая пара с мопсом на поводке, загорелая девушка в огромных белых наушниках возле одинокой вышки спасателей и голая русская семья. Пустые горы по сторонам, закрытые на несезон кафе с портретами че Гевары и псилоцибы полуланцетовидной на стенах: настоящая курортная зима. По охряному песку бегали два пса, белый бастард джек рассела и левретка-переросток в кожаном ошейнике. Носились в песке, в воде, плыли, вытянув морды, вместе к берегу, отряхивались, набирали полную шерсть песка, снова отряхивались, гнались друг за другом, врезались в меня, и я тоже был весь в охряном песке, это было долгое и завораживающее зрелище, чистая игра, Йохан Хейзинга. На обратном пути, на подъёме к перевалу у нас начало спускать колесо — мы остановились и нашли трехгранную дыру в боковине: пробили шилом, кого-то триггернул аквафреш на номерном знаке, хорошо, что обошлись одним колесом. Вернулись на запаске в деревню, нашли местный шиномонтаж со старым красным станком для разбортировки, совершенно африканского вида. По двору бегали куры, мы стояли среди них и ждали, пока приедет хозяин. До Олимпоса добрались почти на закате, над развалинами дул ветер, нёс листья, как в Подмосковье в конце сентября. Там ни одной пальмы вокруг, только эндемики: дубки, акации, орешники, сосны, заросли тростника. Возле входа в древний город тусили трое: босой скалолаз с мешочком талька на поясе, игрец на ханге в смешной шапочке и огненная жонглёрка в чёрном, между собой они говорили по-английски, это было непривычно и умиротворяюще, как идеально круглая береговая линия местной бухты. Когда возвращались к машине, нас провожал большой рыжий пёс с бубенчиком на ошейнике, мы шли в свете луны и бубенчик тихо позвякивал в темноте. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 4 ноября 2022 Давняя история: лет семь пытаюсь подобраться к кино, прикрутить к своим текстам сценарий, синопсис, хотя бы заявку. С «Антителами» мне сначала помогала Оксана, потом мы делали синопсис с другом, нарисовали красивую презентацию, отправили по всем платформам, какие знали. Никто не взял, а в одной сказали: вы заебали со своей оппозицией и антиутопиями, жизнь прекрасна, люди хотят позитива. Потом началась война, платформа ушла из РФ, надеюсь, у ребят, кто там работал, всё сложилось хорошо, возможно, они даже живут в махаллеси по соседству. В сентябре я попал на сценарные курсы — прошёл творческий конкурс, предложил восемь идей, по «Антителам», по OVUM, по старым рассказам. Мне предложили поработать над единственной случайной из этих восьми, я её добил до ровного, на отъебись. Надолго меня не хватило: не получилось полюбить ни героя, ни историю, я переделывал её так и сяк, и в итоге потерял вообще всякое понимание, что это, почему я это делаю и для чего. Сейчас думаю, насколько для меня важно, когда в работу включаются рецепторы, буквально физиологическое нутро: предвкушение, погоня, охота, поиск сокровищ, ради этого готов переписывать бесконечно, 300 страниц OVUM полностью переделывал три раза. Если нутро молчит, если это просто упражнение, то нет. Раньше мог, в детстве, когда учился, теперь перестал, теперь нужна любовь, без любви ничего не получается. Например, я очень люблю ходить на рынок. Рынки в Анталии путешествуют всю неделю по районам, приезжают на один день, вечером снимаются и едут дальше. Наш — пятничный. Его разбивают под бетонным навесом парковки, с утра: если посмотреть в окно на рассвете, в начале восьмого, можно видеть, как возвращаются с сумками на колёсиках первые покупатели. Рынок похож на взрыв: волны долетают до Газы Мустафа Кемаля, там по пятницам расстелены на асфальте одеяла, на них лежат ржавые ножи и серпы, другие колюще-режущие местной ковки и неясного назначения, лопнувшие красные и белые гранаты, старые куклы, головы от старых кукол, непарные кроссовки, значки, зажигалки, штопоры. Я вспоминаю каждый раз, как привёз с такой же барахолки в Лигурии значок дивизии Эдельвейс, хранил его дома в шкафу, а когда увеличили сроки за символику, отнёс в лес и закопал: мне показалось на приходе, что он прожигает шкаф и стену чёрными лучами, призывает назгулов из роскомнадзора. В эпицентре рынка этого хлама нет. В эпицентре меня уже запомнили: например, шпинатный король. Это парень лет тридцати в серой дырявой футболке, небритый и лысеющий, у него на прилавке только шпинат, 25 лир за кило, промытый, блестящий от воды, толстый и могучий — крышу таким шпинатом крыть можно, кровельное железо а не шпинат. Или domates, помидоры. Обычно люди выбирают розовые, тепличные — одинакового размера, круглые и гладкие. Я ищу редкость: грунтовые, оранжево-жёлтые, с прозеленью, кривые, один с голову младенца, другой — с клубничину, формой чтобы как почки Иблиса. Таких немного, два-три торговца на весь pazar. Яблоки тоже: здесь их много, но есть один дед, он стоит в глубине, где даже в жаркий день сыро и прохладно, на нём перемазанный землёй фартук и перчатки, яблоки у него красно-чёрные и тоже все в земле, их нужно долго мыть, лучше щёткой, зато потом кусаешь такое и оно взрывается в голове, это невозможно, это компот, щербет, сады Гесперид. Я хожу там, ищу domates, кинзу, patlicanli, оливки, peynir, яйца, составляю из них фразу длиной в несколько завтраков и ужинов, возвращаюсь с тремя тюками, с добычей, у меня как будто второй ряд зубов отрастает в эти минуты. Прихожу домой, бросаю возле холодильника: это была хорошая охота. В дальней части парковки — вещевой рынок, там секонд-хэнд, контрафакт, чёрт знает что, развалы вещей, на лотке с бижутерией нет двух одинаковых предметов. Неделю назад купил там толстовку дизель за 300 лир, это тысяча рублей примерно. Анна говорит, это подделка, я считаю, это чудо, но на средиземноморском рынке эти явления часто сливаются в одно. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 2 ноября 2022 В этом небольшом мире, переполненном сбежавшими людьми, городской пляж занимает место географически необусловленного центра. В этом его основная функция, быть таким центром — постоянно, каждый год — для сбежавших от хуёвой погоды, от мудака-начальника, от опостылевшей семьи, от мобилизации, от проклятой войны. Для любых сбежавших. В субботу праздновали День республики, Джумхуриет байрамы. В тихом районе, где мы живём среди сосен, его почти не было слышно, только с утра доносились речи то ли со стороны парка Хайят, то ли со стороны спортивного центра. Я закончил работу в два, и мы пошли к морю. Людей на пляже было больше, чем в пятницу, хотя море уже не такое тёплое и воздух стал прохладнее, особенно в первые минуты, когда вылезаешь из воды. Перед нами лежали под октябрьским солнцем трое, двое парней и девушка в белом купальнике, у парней — высоких, худых, желтоволосых — болтались на шеях крупные кресты, у девушки тоже что-то болталось, я не разобрал сперва, только не на шее, а на бедре, возле трусов. Сперва они просто лежали, парни пили нефильтрованное бомонти, почти не говорили, ходили к воде, на спинке шезлонга висели трусы дим, под шезлонгом стояли найки и сумка с теннисной ракеткой. После второго бомонти начали обсуждать брекеты друг у друга во рту, мне тогда уже показалось, что делают они это слишком громко, как будто напоказ, я не мог понять, зачем, подумал: наверное, после пива. А потом к ним пришли друзья, ещё двое парней и с ними ещё одна девушка. Они говорили теперь все вместе. Оказалось, приехали все недавно, в октябре. Парни, что лежали там раньше, уже подались на ВНЖ, и теперь ждали рандеву, двое других пока просто жили по туристической визе. Один спрашивал, зачем вообще что-то оформлять? Можно же бабки заплатить и не делать ничего. Ему возражали: зимой здесь останутся одни русские, и что помешает полиции ходить по улицам, останавливать, проверять документы и выдворять нелегалов. Что помешает полиции устраивать облавы? Это же привычное дело, обычное. — Ну выдворят на три месяца, вернусь, бабки заплачу! Один собирался в Москву, говорил: уеду оттуда в Эмираты, здесь не хочу. — Зачем тебе в Москву, отсюда дешевле лететь, и здесь тебя не заметут. — Меня и там не заметут, Шойгу сказал, закончилась мобилизация, сейчас все начнут возвращаться. — А права наши действительны здесь? — А загран новый можно получить без очной явки? — Нет, это уголовка. — А если просто бабки заплатить и ничего не делать? Они говорили как будто не для себя, а для всего пляжа, для нас, для других русских, для разносчика мидий, для разносчика варёной кукурузы, для белого шпица. Они отлично выглядели эти ребята, именно так и выглядит то, что обычно называют «нравственная катастрофа»: ведь как правило человек, когда говорит эти слова, не задумывается или представляет что-то чудовищное, фото из Мариуполя или Бучи, но фото из Мариуполя это не нравственная катастрофа, это свидетельство военного преступления, а нравственная катастрофа это вот это, трусы дим на шезлонге, теннисная ракетка в сумке, двое худых парней, двое парней поупитаннее, кресты на шеях, пляж, октябрьское солнце. Я наблюдал её в непосредственной близости, как какого-нибудь крокодила, я сам был таким же крокодилом, с тем же паспортом, с тем же языком во рту, на том же пляже, и у меня не было ничего, чтобы соскоблить с себя этот пиздец, ни ножа, ни топора, ни черепка, даже захудалой зажигалки не было, чтобы сжечь здесь всё к хуям. Девушка а белом купальнике говорила с другой девушкой, не так громко, как парни, но я услышал: запчасти не купить больше, в Россию их не возят, они же американские все. Потом я понял, что у неё висело на бедре: не крест, кресты на бёдра не вешают, помпа там висела, инсулиновая помпа, справа от трусов купальника, а чуть выше трусов — татуировка, две строчки текста. Я думаю, это была медицинская татуировка, диабетики такие делают, а ещё врачи — пишут обычно на груди «не реанимировать». #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 29.10.2022 Этот момент, о нём предупреждали давно уехавшие — или просто один из моментов, поджидающих эмигрантов и неэмигрантов, сбежавших от войны, от страны, просто сбежавших, всех сбежавших: Как будто кончилось топливо. Как будто увёз с собой оттуда запас ненависти, боли, запас пустоты, вакуума, запас обиды, запас гнева, запас ужаса — нет, «меня не бомбили», и дальше как будто нащупывается конструкция «…, но», но противопоставление это лишено любого смысла, конечно — всё, что составляло даже максимально удалённую от большой лжи и широкой дороги жизнь, развалилось, рассыпалось, закончилось, потеряло смысл, блеск, и это довольно ужасный момент осознания непоправимости произошедшего. Он мне давал силы в первые дни, месяцы: бей-беги, актуализация неприкосновенного запаса адреналина, сделать всё возможное, чтобы обустроить убежище, минимальное пространство безопасности, вырыть нору в бытии, это естественно для небольшого животного во мне, не хищника, ну или очень маленького хищника. Сбежал от своего лесного пожара, у каждого свой лесной пожар, многие так и сгорели там в пожаре, где не бомбят. А потом — потом прерывается связь. Об этом предупреждали: дистанция будет расти, космос между тобой и пространством, из которого последнее, что помнишь — блюющая девочка в ночном аэропорте «Жуковский» и таджик в майке с Z-свастикой, этот космос будет увеличиваться, делаться всё менее проницаемым для радиоволн. Внутренняя дистанция до повреждённого места, точки излучения зла, даже если вся твоя предыдущая жизнь была перпендикулярна этим лучам зла, даже если уехал в том числе и потому что понимал: ещё немного и придут — будет расти. Даже если уехал, потому что хотел причинять медленные долгие страдания z-людям, потому что сам блевал, встречая машину с АМР-номером, потому что перестал общаться с каждым знакомым, близким, кто не проклял сраную войну хотя бы в частной беседе с глазу на глаз — да ну нахуй, я будто оправдываюсь сейчас. И вот кончилось это топливо. Причины, объяснения — не то чтобы стали неважны, они важны, они больше не мои, я из них выжил, выполз. Спустя пару месяцев или спустя полгода этот уехавший человек перестал существовать, стал частью своего собственного прошлого. Тот, кто сейчас здесь — он понятия не имеет, кто он такой. Что это за почерк, откуда он взялся? Кисет, мил человек, с кисетом было трудненько. Насколько это переживание пустоты на месте бывшего себя похоже на смерть? Это не выбор, это симптом — я повис в промежуточном пространстве, в лимбе, лежу на спине в тёмной солёной воде, она покрывает меня почти полностью. Со стороны такая позиция достойна презрения: я не борюсь (разве что с гравитацией), не свергаю тирана (могу поговорить об этом), не выкачиваю из рецепторов остатки гормонов: полный штиль, межсезонье, темнеет рано, свет — яркий и густой, его стало больше потому что стало больше пустоты вокруг, свет он гаснет понемногу, его стало больше, но он гаснет. Последствие войны в самом негероическом, немедийном, не вирусном, неинтересном измерении частного человека, лишившегося всякого общего, лишившегося функции, сходной с родом, языком: не осталось никакой подпитки, никакого гумуса, 0 мм плодородного слоя, не отрастил крючки, чтобы зацепиться: ни дерева, ни дома, ни детей, ни чего там ещё. Отчасти иногда завидую ребятам с такими крепкими пуповинами — а они, наверное, смотрят на меня и думают: хорошо ему, у него нет нихуя, может делать, что хочет. Например, лежать голым камнем на берегу. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 28 октября 2022 Утром возле моря не было почти никого, можно было лечь поближе к воде, подальше от людей — мне иногда кажется, люди замечают, что я за ними наблюдаю. Над береговой линией летал вертолёт. Я лежал с закрытыми глазами, когда началось. Я подумал сперва: это салют, обычное дело, я же приехал из города парадов и салютов — два гулких удара, один за другим: бам, бам. Потом подумал: какой салют в десять утра? Открыл глаза, увидел два белых облака на горизонте. В них было что-то странное, я не сразу понял, что. А вот что: облака стояли вертикально, два гигантских гриба-навозника. Я поискал корабли, не нашёл: корабли прятались по ту сторону горизонта. Только эти грибы, и они быстро менялись, смазывались, расползались — реакция автолиза, натурально как в грибах-навозниках — превращались в обычные облака, в перистые облака, в туман, в дымку, эту дымку уносило ветром в сторону района Муратпаша. Снова пролетел вертолёт, сперва высоко, в сторону гор, затем низко, по направлению к старому городу. Вода здесь ещё тёплая, и до полудня море спокойное: нет ветра, нет волн, даже ряби нет — идеальное время для слабых пловцов вроде меня. Я зашёл в воду, лёг на спину, лежал, смотрел в небо (снова пролетел вертолёт). Потом пришло холодное течение, за ним снова тёплое, опять холодное и затем меня накрыло волной. Это была необычная и неожиданная волна: беззвучная, как будто море качнули или Землю качнули. И вторая за ней: бам, бам. Волны так не ходят, волны это ветер, ритм, дыхание, а эти были похожи на усиленное эхо без источника звука. Волны-сироты. Как будто внутри мира сломалась какая-то деталь, что-то треснуло там внутри, стопорнуло или наоборот сорвалось с ограничителей. Потом эти волны погасли, и всё снова стало ок, как обычно: ровная поверхность, нет ветра, нет даже ряби. Две женщины лет семидесяти лежали на неподвижной воде, обсуждали с милым южным говором рыбный прилавок на районном рынке: пикшу, барабульку, тунцовую макрель — это хит сезона, её потрошат и рубят на шайбы — а вот хамса не удалась, не уродилась в этом году хамса. Дядька в серой бейсболке принёс спиннинг, начал его собирать метрах в пяти от меня, я подумал: нихуя, он что, будет прямо с пляжа закидывать? Возле буйков россыпью чёрного перца торчали головы купальщиков. «Бомбу хотят на нашу россию сбросить, ядерную, самодельную» — сказал женский голос, звук отражался от воды, усиливался, рос куда-то вширь, невозможно было понять, кто это произнёс, как будто сразу несколько человек, манифестация коллективного бессознательного. Вспомнил наш с сестрой трип в Венецию на биеннале осенью 2019, перед ковидом, и литовский проект Sea & Sun: кусок пляжа на первом этаже двухэтажного особняка, песок, полотенца, зонтики, кремы для загара, книжки, очки, панамки, детские игрушки, обычные разговоры, людям весело, людям скучно, людям как обычно, люди не в курсе, что им пиздец, что Земля под ними треснула и умерла, и жить всем осталось несколько минут. Пляж с видом на апокалипсис. Зрители ходили вдоль галерей на втором ярусе, смотрели сверху, как боги или инопланетяне. Проект получил Золотого льва в том году. Лежал на камнях, слушал фон: прошло ещё несколько минут и до меня долетели все нужные слова: «учения», «стрельбы», «две ракеты». Демо-версия судного дня. Что там дальше, вспышка, облако? Познакомился на днях с Фархадом, он инструктор по параглайдингу, Фархад звал на свои занятия, говорил: приходите в час дня, между кафе номер 19 и 20 (они все по номерам вдоль набережной, удобно), море, говорил Фархад, будет прозрачным ещё неделю, потом вода станет мутной. Море сейчас действительно прозрачное, видно рыб, их много. Если не плавать, а просто зайти и встать на дне, рыбы подплывают, кусают за ноги. Одна крошечная рыбка плавала у берега кверху брюхом. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 26 октября 2022 К Анне приехала в гости подруга из Москвы. Рассказывала: в расписании Внуково после её чартера стояли ещё пять рейсов Туркиш Эйрлайнз. Шестьсот человек за вечер. На площадке для воркаута у набережной перегрузка: теперь там битком и по утрам, раньше было только на закате. Накачанные русские мужики, центнеры мяса, годы въёбки в зале. На войну такие не ходят, если судить по видео с мобилизованными и пленными, в армии рф служат гораздо менее спортивные ребята, мне очень хочется сказать «генетический мусор», но это, конечно, фашизм так говорить. На днях Инсайдер выкатил расследование про вычислительный центр, откуда наводят ракеты по Украине, и у меня сложилась одна картина, раньше не складывалась. Рядом с улицей Льва Толстого, между Несвижским переулком и Комсомольским проспектом стоит комплекс зданий МОРФ — Хамовнические казармы. Там ещё есть единственный на районе работающий переключатель светофора, как раз на пути между казармами и зиккуратом на Фрунзенской набережной. За жёлтым облупившися забором казарм — всякое военное: институт военных дирижёров, АО оборонстрой. Раньше гугл-мэпс показывал там и некий военный вычислительный центр, сейчас не показывает. Центр, впрочем, как центр: скромная проходная, табличка, окошко в железной двери, бетонное здание за забором. Если бы не огромные кондиционеры на крыше здания, то и не скажешь, что вычислительный центр, а так — серверы греются, нужно охлаждать. Возле этой проходной в апреле я видел раунд рекрутинга. Стояли мужички в очереди, ждали, заходили по одному. Выглядели как стопроцентные сисадмины-говнари из мемов: горбатые-пузатые, с немытыми головами, с бородами, с пришпиленными к рюкзакам CD, с турбовейпами этими ядерными. Джинсы, худи с дикими принтами: филиал ДК Горбунова образца 1998 года. Будь потеплее, были бы и сандалии на носки. Я думал, таких не осталось. От ВЦ до штаб-квартиры яндекса меньше километра — и это как в другую страну попасть. Инсайдер описывает технарей-убийц комплиментарно: симпатичные молодые лица, скриншоты разговоров с проститутками, такие спецагенты на службе зла. Я видел совсем другое. Думаю, это и была первая волна мобилизации, а не алкобатальоны из Забайкалья, просто о ней мало писали: подумаешь, набрали айтишников, их везде берут. Плевал им под ноги, когда мимо проходил — не реагировали, им было всё равно в целом. Судя по виду, им вообще было всё равно, что ебать подтаскивать, что ёбаных оттаскивать, внешние проявления их мало интересовали. В первую волну IT-мобилизации МОРФ набрал хикикомори, инцел-форс. Думаю про это разделение на спортивных качков, сваливших когда им припекло жопу, и пивных ребят, сханченных МОРФом по весне. Красивых людей в России мало в принципе, это факт, с ним ничего не поделать, особенно красивых мужчин — даже в Москве, где по идее должны собираться генетически одарённые. И то, что армия — по крайней мере, в медийном представлении — состоит из ребят как будто несколько ущербных, поворачивает это наблюдение в новом свете, демографически. Мне очень хочется сказать «вырождение», но это, конечно, фашизм так говорить. Иногда они смешиваются. На набережной есть скейтпарк, я туда езжу покататься. Рядом кафе, сейчас по утрам свежо, людей мало, но иногда заходят. В понедельник был один, очень полный, человек-слон, у него руки вдоль тела не опускались, торчали ёлочкой в стороны. В чёрной безразмерной одежде, говорил в телефон по-русски, курил. Закончил говорить, пошёл прочь по набережной, и тогда из-за столика поднялась его подруга — я не сразу понял, что это его подруга. Пошла за ним. Из этих, с площадки для воркауата — сначала занимаются час со своими TRX-верёвками, потом садятся в поперечный шпагат. В компрессионных тайтсах, спортивном бюстгальтере, платиновый блонд, очень красивая, head turner. В нулевых в кабинете Долецкой в редакции Vogue лежала вышитая подушечка, no rich men is ugly. Антоша там у неё работал, Антоша «сжигать украинских детей» Красовский. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 24 октября 2022 Отправил другу видео с площадки для воркаута: пальмы, турники, парни topless, море на фоне, скейт у скамейки, он написал: это рай? ты завоевал его что ли? Ответил: скорее, спиздил. У меня такое ощущение. Спиздил рай, немного, думал, только для себя. Я лежу на остывающем анталийском пляже, слушаю русскую речь вокруг и думаю, что добром это не кончится. Я бы хотел увидеть сигналы грядущего пиздеца как можно раньше, до того, как начнутся pogroms — а мне кажется, они начнутся обязательно, не могут не начаться. Передо мной пара бледных расстилает на гальке одно полотенце на двоих. Свинтившие от мобилизации парни лет 35. С виду побогаче среднего беженца в Казастан и победнее среднего беженца в Израиль. Турция, такое место, где-то между. Тот, что слева, выглядит как фаундер стартапа: худой, в красивых очках в тонкой оправе, в жёлтых шортах-плавках армани эксчендж, белых асиксах, серой безымянной футболке. Его приятель справа похож на CTO: бока свисают через ремень безымянных джинсовых шорт на размер меньше, чем следовало бы, футболка томми хилфигер, бейсболка НЙ, черные кроссы пума. У обоих на руках гармины, как в видеообзоре, где сравнивают модели эпикс и финикс: у фаундера эпикс в белом корпусе на белом силиконовом ремешке, у технаря стальной финикс на стальном браслете. Все СТО носят гармин на стальном браслете вместе с кроссовками пума, это тайный цеховой дресс-код (а вовсе не сандалии на носки, как принято считать). Сидят минут пять, смотрят на море. Потом фаундер начинает говорить в наушники (не эйрподы): сначала с одним своим другом, потом с другим. Первого просит что-то отвезти: документы, доверенность. Второго просит встретить первого и что-то у него принять: документы, доверенность. В Москве рабочий день уже пару часов. Фаундер подробно описывает последовательности простых действий. СТО сидит молча, смотрит на море. Потом оба снимают обручальные кольца (фаундер прячет своё в спортивный рюкзак, СТО своё — в кожаную барсетку на ремне через плечо), немного плавают, возвращаются обсохнуть, потом одеваются и уходят с пляжа. Наверное, скоро рабочий зум. Гармины перед плаванием они тоже снимали. Зашли с Анной в кафе, где в мае был стабильный вайфай, хороший фильтр и много свободного места. Сейчас кафе битком, заняты все стулья и все диваны на улице. Русский бариста долго впаривал миндальное молоко. Мы внутри мема: война, апокалипсис, русский бариста в Анталии впаривает миндальное молоко. Поговорил с ним. Парень приехал из Москвы три недели как, три дня назад вышел сюда на работу, нелегально, конечно. Говорит, турки охотнее берут иностранцев, потому что местные не хотят работать и не умеют делать сердечки в латте. Турецкого не знает, но турецкий уже и не нужен в этом кафе. Пожелал ему удачи. Посидели там за большим общим столом, напротив пары из России: оба в жёлтых футболках, с ноутом эйчпи, на парне трекинговые штаны. Старался не вслушиваться, но не помогло: ищут работу, лучше офис в Германии, здесь проездом. Как и все мы. Wifi по-прежнему очень хороший там. На пляже группа мужчин и женщин 50+ и 60+ стоят правильным кругом, загорают под снижающимся, как СУ над жилыми кварталами Ейска, солнцем. Заводила — женщина в красном купальнике. Утром проплыла лишний километр и сейчас чувствует лёгкую усталость. Десять тысяч евро на счету держи постоянно — и можешь ездить куда хочешь. Шенген — пустышка, все наполучали шенген этот, а они теперь и с шенгеном никуда не пускают. А болгары? Паразиты, забыли, как мы их от турок освобождали. Понятно, ЕС науськивает. А водка здесь хорошая, анисовая. Текирдаг. Да ну нет, какая ракы. Текирдаг, на бутылке же написано. Прямо целительная. Друг пишет (и стирает сообщения в чате): бежать, бежать как можно дальше. Я не знаю, куда бежать дальше: внутрь себя, от поверхности Земли, я не знаю. Очень хочется увидеть сигналы грядущего пиздеца до того, как начнутся pogroms, но и pogroms тоже интересный опыт. #ovumthenovel #хуйвойне

Анталия, 22 октября 2022 Сегодня запись не из турецкого или московского дневника. За две недели до начала вторжения России в Украину я закончил книжку, небольшую, 50 тысяч слов, почему-то это часто считается нижней технической границей романа. Книжка называется OVUM. Я работал над ней несколько лет, хотя и не всегда это осознавал: написал два драфта в 2016-2017, потом отложил и не притрагивался до 2021 года. Всё это время работа шла без моего сознательного участия, как бы во сне. OVUM — это история про будущее после катастрофы, про мир, разрушенный некими чудовищными событиями, выживший и сильно изменившийся, хотя и очень узнаваемый внешне. Представление о постапокалиптическом мире жило у меня в воображении много лет: следствие, в том числе, советского детства, прошедшего в постоянном ожидании ядерной войны. Саму изменившую мир катастрофу, или Переход, как она названа в романе, я не показывал в деталях, но её начало — часть сюжета моей первой книжки, романа «Антитела». Сейчас это общее ощущение: близость Перехода. Вот он, мы упёрлись в эту стену, добрели до края этой пропасти, катастрофа происходит в прямом эфире. Вопрос, который меня интересовал в OVUM, в том и состоит: что будет после? Что будет после того, как сгорит к чертям эта модальность жизни, это государство, эта империя? Что будет после конца мира, как мы его знаем? Как это будет? В том числе технически. В мире OVUM посмертие выглядит так: демонтаж/крах патриархата и установление прогрессивного матриархата. Мужчины уничтожены в войне и добиты эпидемией, оставшиеся собраны в гетто-резервациях, на Тёмных территориях, без доступа к оружию и технологиям. Единственный легальный способ для них вернуться в подключённую часть мира — стать актёрами нейропорно, совокупляющимися с силиконовыми куклами. Биополитика, о которой многие из нас впервые услышали во время эпидемии 2020-2021, превратилась в тотальный контроль наслаждений: нейросеть Morgenshtern управляет подключённой частью населения, это всеобще-индивидуальное пространство наслаждения, оцифрованного эроса, весь «секс» происходит только там, внутри. Физический контакт максимально затруднён юридическими и бюрократическими процедурами. Но есть и условно-хорошие новости: секс в Morgenshtern’е не в пример интереснее и разнообразнее — нейротехнология позволяет примерять любые роли, пространство практик неограничено. Собственно OVUM — это изобретение, созданное в самом сердце этого постапокалиптического нейромира, одним из протагонистов, Инженером, ищущим в своей слабеющей памяти следы возлюбленной, погибшей от пуль Комитета Сестёр. Изначально OVUM — довольно примитивное устройство, принципом работы напоминающее медицинские транскраниальные стимуляторы, только в разы мощнее. Инженер создал его от отчаяния, чтобы убить себя. Убить не получилось: вместо этого OVUM добрался до слоёв сознания (участков мозга), где обретается туманное Присутствие, личная версия Бога. И этот личный Бог обещает человечеству наслаждения, недоступные никакому Morgetnshtern’у. Это если в двух словах. Хотя в романе много порно, наркотиков, насилия и воздаяния за насилие, для меня в нём самое важное — ощущение жизни после завершения жизни, послевкусие посмертия, градации прощания с прежней реальностью и обретения новой, в моменте непостижимой и отталкивающей. Я думаю, это важное свойство текста, поскольку Переход, который мы переживаем, будет вытеснен из сознания, из мыслей и воспоминаний: душа в посмертии не будет помнить момента смерти. Я подготовил и издал OVUM как независимый автор: в начале войны это казалось мне жестом отчаяния, безнадёжным предприятием, но сейчас я думаю, это важный текст. Хотел этим субботним утром рассказать вам про него здесь. Книжку можно найти во всех магазинах электронных книг — ссылки на них есть в закреплённом посте в этом канале. #ovumthenovel #хуйвойне

Анталия, 19 октября 2022 По соседству с нашим домом две мечети. Первая — напротив кафе Coffepoint, до неё минут семь пешком. Coffepoint — большое двухэтажное кафе в тени сосен, с собственным садиком, в садике стоят столики и висят на цепях диваны-качалки, есть даже небольшой амфитеатр для лекций и собраний. Когда я впервые приехал в Анталию в мае, я жил в отеле с плохим интернетом, и часто ходил сюда. Я искал работу, хоть что-нибудь, чтобы выжить, у меня был грант от Датского союза журналистов, тысяча евро, но он почти весь ушёл на оплату жилья. Я приходил, подключался к зуму, говорил с кем-нибудь в Москве (или в Тель-Авиве, или в Нью-Йорке) и в середине разговора наш разговор перекрывал внезапный азан с минарета. Тогда мы замолкали, сидели и молча смотрели на лица друг друга на экране. Мне нравились эти моменты тотального разрыва коммуникации: никто вокруг не понимал, о чём мы говорим, я был абсолютным чужаком, и мне тоже являлся Чужой в форме призыва к молитве, он глушил нашу речь и создавал антураж, как в сериале Homeland. В мае в Анталии было ещё не так много русских. Азаны в мечети возле Coffepoint звучали резко и безжалостно: сверхчеловеческое безразличие, вот что я в них слышал. Потом я уехал в Москву и смотрел по вечерам на трубы ТЭЦ над рекой. В закатном свете они были неотличимы от минаретов, а тяжёлое здание между ними напоминало старую стамбульскую мечеть, византийскую базилику. Вторая мечеть чуть ближе, до неё минут пять. Нужно пройти под ветвями цветущего всё лето куста, мимо кафе, где по вечерам и выходным мужчины играют в нарды, мимо давно закрытой лавки мясника, и мимо двух выгоревших за лето небольших пустырей — мечеть будет по левую руку. Она больше первой, на ней два минарета, а не один, и в магазинах возле неё не продаётся алкоголь, я не знаю, совпадение это или нет. Недавно там появился новый муэдзин. Когда мы только въехали, азаны ближней мечети были короткими и какими-то формальными, как будто остановку объявляли. Сейчас я иногда выхожу на крышу, просто чтобы их послушать. Новый парень поёт протяжно и тягуче, долго, с модуляциями, он как будто сказку рассказывает с минарета. Я слышал похожие интонации, когда смотрел послания Абу Бакра аль-Багдади семь и восемь лет назад, они меня поразили, это был почти гипноз, трансовый текст, я ничего не понимал, но чувствовал странный обволакивающий эффект. Я выхожу на крышу и слушаю, закрыв глаза: поёт муэдзин, тарахтит мотороллер курьера, плачет ребёнок, хлопает дверь, коротко врезается в пеноблок стены дрель, кричит ворона в соснах. Иногда по улице проезжает грузовичок развозчиков газа или сборщиков хлама, к грузовичку приделан громкоговоритель, он повторяет одну и ту же фразу, далеко, близко, снова далеко, и тогда они разговаривают со мной вместе, одновременно: муэдзин и электрический зазывала из кабины китайского грузовичка, два громких мужских голоса в нежном октябрьском воздухе. Этому куску жизни нет до меня никакого дела, он происходит сам по себе, он не догадывается о моём существовании, ему от меня ничего не нужно, ни моей поддержки, ни моего выбора, ни моей смерти на своей войне. Это моя свобода сбежавшего. Если со мной что-нибудь случится, если я внезапно умру здесь, этому миру вокруг будет так же всё равно, он ничего не заметит — сейчас мне нравится даже эта часть его безразличия. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 16 октября 2022 Про кошек в Турции общеизвестно: они здесь часть общества и городской экосистемы, живут вместе с людьми, повелевают пустырями и заборами, им здесь хорошо, про них есть кино и книги. Я скучал по кошкам в Москве, когда возвращался летом, вообще по животным в Москве скучал, их там мало, жестокий город. На улице Вавилова в малометражной башне, откуда я съехал весной 2020, в самом начале ковида на следующий день после смерти Лимонова (вот бы он сейчас топил за упырей и сраную эту войну), жил кошачий прайд, в подвале. Их кормили всем подъездом, ставили миски с водой и едой возле вентиляционных отверстий по периметру фундамента, а потом приехала бригада и отверстия эти замуровала, потому что контртерроризм. Замурованные кошки орали в подвале, пока жильцы не позвали дворника и он не выломал свежеуложенные кирпичи ломом. В Анталии нас выбрала своими людьми трёхцветная домовая кошка, бело-рыже-чёрная. У неё не очень доброе лицо, но в целом она ласковая и умная, иногда даже чересчур. Мы живём в верхней части квартиры-дуплекса, в таком как бы скворешнике под самой крышей. Раньше квартира была двухкомнатной, потом большой балкон-веранду застеклили и из него получилась ещё одна комната (и стоимость квартиры выросла). Ремонт свежий, сделали только что, до нас в скворешнике никто не жил, и скорее всего, когда строили, дверь в квартиру не закрывали — с тех пор кошка считает это место своей территорией. Она может пройти ночью по карнизу и прыгнуть с подоконника внутрь — и тогда я просыпаюсь от присутствия. Может просочиться каким-то своим неведомым человеку кошачьим способом, я не знаю, как. Может войти через дверь, когда Анна насыпает ей корм. Ходит по дому, лежит под кроватью, мы просим её выйти, выманиваем кормом, ей не очень нравится уходить. По утрам она обычно сидит возле порога и ждёт завтрак. Если настроение хорошее, она кувыркается на полу, показывает белое пузо, бодается, лезет на плечу. Если настроение так себе, то не кувыркается, а мяукает, голос у неё не особо приятный, хриплый и прокуренный. Иногда приходит на ужин, а завтракает где-то в другом месте. В жаркие дни сидит под розовым кустом возле забора, в пасмурные — прячется где-то. Иногда лежит на фонарном столбе у калитки к дому, контролирует местность с высоты человеческого роста, смотрит, кто идёт и надо ли вставать и тоже идти, требовать свою долю человеческой добычи. Назвали её Дондурма, «мороженое». Она охраняет территорию: однажды в дом пришёл крупный чёрно-белый кот, настоящий зверюга, с белыми усами и огромными глазищами зелёными — Дондурма переживала два или три дня, разговаривала, жаловалась, но потом как-то с ним разобралась, больше мы его не видели, из её мисочки возле двери кроме неё никто больше не ест. На третьем у нас живёт парень, высокий, немного полноватый, ходит в футболках Napalm Death и в штанах с верёвками вдоль штанин, я видел, как он возился с Дондурмой, когда она валялась под розовым кустом. Рядом с его дверью стоит ящик из-под апельсинов, в ящике лежит подушечка, чтобы Дондурме было где спать, рядом — её миска, а также блюдце с водой. Он единственный из всего дома, кто здоровается со мной в ответ, остальные не очень, ну и не кормит её никто кроме нас с ним. Недавно ехал мимо задней стены спортивного комплекса на районе, там граффити, я остановился сфоткать. На стене сверху лежала дымчатая кошечка, я сфоткал и её тоже, и тогда на меня из кустов вышел её парень, крупный, серый, с вот такими яйцами. Он так уверенно шёл защищать свою территорию и самку — разница в размерах его вообще не смущала, ему похер было на размеры — что я отступил и ушёл, сразу, не раздумывая. Вообще не советовал бы никому с такими ребятами связываться. #анталиялог #хуйвойне

Анталия, 14 октября 2022 Ездил в Лиман — район за речкой, ближе к порту («liman» и есть «порт») — в отделение «золотой короны», выковыривать рубли с полумёртвой российской карты. Последнюю лазейку — переводы по IBAN — на днях прикрыли, теперь или на почте, или через криптобиржу, или так. Теряешь, конечно, на двойной конвертации, сначала в $, потом в лиры, зато без очередей. Когда переходил бульвар Ататюрк, видел аварию: парень на мопеде влетел в велосипедиста, оба ехали в левом ряду. Велосипедист — пожилой мужчина, в штанишках до колена, в шляпе от солнца. Его подмяло под мопед, он осел от удара, рухнул, как будто сложился, метра полтора скользил вдоль бордюра. Мотоциклист затормозил и его швырнуло через руль, мопед красиво и страшно полетел, кувыркаясь, вперёд, водитель полетел за ним, приземлился на шлем. Через пять минут оба уже ползали на газоне, живые, даже, кажется, без серьёзных переломов. Мне не нравится бульвар Ататюрк, он бесчеловечный, чрез него сложно перейти, вдоль него почти нет деревьев, только камень и камень, туф, бетон и мрамор. В жару резиновая крошка на асфальте плавится и течёт чёрной рекой. В Анталии недавно проходил кинофестиваль, и вдоль бульвара поставили золотых женщин с апельсином в руке и обнажённой грудью, это выглядит кадром из фильма-дистопии: огромные, выше человеческого роста, золотые женщины смотрят на поток машин, на толпящихся у переходов людей, женщинам всё равно, они золотые и вечные. Возможно, это богини денег. Я перемещаюсь по городу на скейте. Тротуары здесь вымощены вздыбленной плиткой из бурого пористого то ли туфа, то ли бетона, и ехать можно только по асфальту, где машины. Звучит дико, но есть лайфхак: по непонятной причине водители Анталии предпочитают магистрали, вроде Ататюрка и Газы Мустафа Кемаль, и почти никогда не ездят по небольшим улочкам внутри кварталов. На карте эти улочки обозначены тонкими белёсыми линиями: призраки, а не улицы, изнанка города. Они пустые, эти улочки. Я гоняю в основном по ним: раньше отмечал маршруты на гугл-мэпс и тормозил на перекрёстках посмотреть, куда дальше, потом перестал, еду по направлению, наугад. В «корону» тоже приехал на скейте, вдоль набережной — там есть велодорожка, гладкая и скользкая, долетел по ней до Лимана, свернул внутрь. «Корона» — удивительное место с сильным эффектом, я пока не нашёл ему определения. Деколонизирующий? Деимперализирующий? Каждый белый россиянин, сбежавший от путина, должен через него пройти. Для них — для нас — «ЗК» всегда была таким сервисом для мигрантов, гастарбайтеров, ребят из рабочих хостелов, откуда сейчас менты гребут пачками на войну. У нас — в отличие от них — был эпплпэй, ну или бинанс, если нужно было купить нелегальное. Теперь ни эпплпэя, ни бинанса, только «корона». Отделение — комнатка метров 15, без кондиционера, пахнет едой, ребятам у входа не хочется смотреть в глаза. Внутри три окошка, быстрый id-check, откатанная на слепом ксероксе форма анкеты, и вот они, три пачки денег, перетянутые жёлтыми резинками. Пересчитать — даже мысль такая в голову не приходит, парень сзади заглядывает через плечо, мужик сбоку вздрагивает, когда слышит слово «тысяча», неважно чего, просто «тысяча», много. Здесь снимают по пять тысяч долларов, по десять тысяч долларов, здесь дают пакет, если бабло не помещается в рюкзак, как в супермаркете: пакет нужен? Поток денег, он выглядит так. Поток кэша — как трафик на бульваре Ататюрк в жаркий день. Пачки были тяжёлые и плотные, немного влажные, слабо пахли едой, деньги всегда пахнут едой, говном или потом, ископаемое топливо жизни. Я сложил их в поясную сумку, камнем: почти живой сгусток кэша. Выехал на набережную, поехал по скользкой велодорожке, думал, только бы под какой-нибудь мопед сейчас не попасть, вырвутся же наружу, полетят вдоль моря, над морем, и жители махаллеси Лиман будут бежать за ними и ловить. #анталиялог #труднодоступныеактивы