Yet Another Insecure Writer

#измиртрип

07.05.2023 Измир Зашли в квартал на задворках измирской Агоры — почти трущобы, Анна ещё сказала, мы слишком белые для этого места. Я сфоткал на ходу мясную лавку с мотоциклом и мужиком, Анна рассказала, как работают настоящие уличные фотографы: человек приезжает в город и сначала просто живёт там — присматривается, приживается к улице, ищет место с интересной композицией — и ждёт, когда это место выстрелит, когда там произойдёт что-то ещё более интересное, чем композиция, когда пунктум порвёт студиум. Надолго зависли возле мусорного бака, где лежал крупный чумазый кот. Вокруг ходили люди, выкидывали в бак мешки с мусором и пакеты с объедками, со стороны Агоры шли другие коты — пообедать этими объедками — а он просто лежал и смотрел на нас, как безмятежный патриарх помойки. Там не было туристов в этом месте, только мы, и Анна снимала его на плёнку, правда, потом оказалось, что плёнки в камере не было, но я думаю, так было нужно. Я в детстве ходил на секцию пулевой стрельбы, и у нас было упражнение, когда лежишь или стоишь на позиции с коробкой патронов и не знаешь, какой патрон настоящий, а какой холостой, потому что хороший выстрел — это внутренняя работа в первую очередь. Я подумал ещё, что велосипед — тоже инструмент, чтобы привыкнуть с улицей друг к другу, в основном за счёт скорости перемещения: чуть быстрее человека, чуть медленнее машины, как какая-нибудь городская птица. На этой скорости и с этой точки зрения всё воспринимаешь по-другому: с одной стороны, ты посторонний, потому что летишь мимо реальности, а с другой — ты внутри, ты ничем не защищён, и все детали и запахи: гнили канала, свежей выпечки, жаренного мяса, вчерашней рыбы, розария в саду — ты просто проходишь сквозь них, как сквозь небольшие и нежные слои, и один из них не успевает стать главным и захватить тебя целиком. В квартале позади Агоры мы нашли дом, где отдыхали мусорщики чопчу, это такая каста в Турции, молодые парни, они ходят по улицам с тележками, гружёными гигантскими тюками, или ездят на раздолбанных электромопедах, и разбирают мусорные контейнеры и выгребные ямы. Иногда они работают по ночам, ныряют с налобным фонариком внутрь баков и достают оттуда всё, что можно переработать. Местные собаки звереют и лают, когда видят издалека тележку чопчу. Дом, где отдыхали мусорщики, бы зелёного цвета, заброшенный и ветшающий, с этим удивительным высоким крыльцом, с кусками фанеры вместо окон, и там на земляном этаже в просвете выломанной двери белели их тюки, а вокруг пахло мусором — смесью аммиака, плесени и немного трупом. В этом районе жизнь очень плотная: химчистки, прачечные, куафёрные, мастерские, пекарни, кебабни, чайные, хамамы, салоны домино — всё друг на друге, и снова никаких туристов, а дальше, если подниматься вверх по горе, начинаются настоящие трущобы, их видно из самолёта, когда заходишь на посадку. Если, наоборот, пойти ниже, то придёшь в район базара, это сразу несколько кварталов, микрогород в городе, спускающийся к главной площади с вырезанной из камня часовой башней. Он не такой большой, как сук в Марракеше, и Джема-аль-фны здесь нет, но уже очень похоже: приходишь сюда непонятно за чем, за какой-то байкой, историей, наёбкой — уходишь с палёным найком и пакетом зелёного миндаля. Микрогород рынка в основном составлен из двухэтажных домиков с черепичными крышами, внизу — лавки, наверху — закрытые ставни и заколоченные оттоманские балкончики, можно идти и смотреть только на них, и представлять, что ты живёшь посреди этого ежедневного безумия, и ждёшь ночи, когда базар стихнет и на улице останутся только бродяги, чопчу и преступники. Перед закатом, уже по пути домой вдоль Измирской набережной, у меня было чувство, как на спуске с плато ЛСД, такой торжественный и печальный финал, когда присутствие богов за непроницаемым экраном реальности реальнее самой этой реальности, и от этого хочется плакать. Измир повёрнут на Запад, и закат здесь видно из любой точки. Вся набережная — одна огромная наблюдательная площадка, чтобы смотреть на закат. #измиртрип

#измиртрип

06.05.2023 Измир Мы с Анной приехали на несколько дней в Измир. Жильё мы снимали вчёрную, мимо airbnb, и я не могу сказать точно, на сколько именно дней. Чуть меньше двух недель по календарю, примерно полгода по внутреннему времени. Приехали погулять, познакомиться с городом, я возил с собой велосипед, покататься в местных скейтпарках. Измир — город-подкова в глубине глотки Измирского залива, на самом его дне. С одного берега на другой раз в 15 минут ходят дизельные паромы, такие же, как в Стамбуле с анатолийского берега в европейскую часть. Мы остановились в районе Алсанчак, на «древней» стороне залива, там, где порт, рынок, останки агоры и трущобы. Первый день — дождливый и пасмурный — провели на противоположной, новой стороне. Домой возвращались в темноте, в десять вечера. В Анталии, где мы живём год, в десять уже спят. Это по-деревенски поздно, тихий час, отбой. В Измире в десять вечера мы сошли с парома с толпой людей. Шли мимо забитых людьми кафе и баров, по сточным канавам вдоль улиц текла блестящая вода, пахло, как в романах Жана Жене. На углу на первом этаже светилась розовым и зелёным тату-студия, в дверях стояла огромная женщина в разноцветной одежде и такими же розовыми и зелёными, как свет, волосами, позади неё я увидел единственное чёрное кресло и гигантский рулон салфеток на железном штыре. Тату-студия внутри и дома снаружи вокруг нас были забиты граффити, рисунками и надписями — я тогда впервые подумал, что если бы жил здесь, то захотел бы выучить турецкий, потому что в Анталии это занятие кажется мне пустой тратой времени, в Анталии для коммуникации достаточно знать числительные, в остальных случаях можно пользоваться другими интерфейсами и экономить усилия, а Измир сразу начинает говорить, на письменном языке, в том числе надписями на стенах, и от этого не спрятаться. Возле задней двери одного из баров стояла проститутка, настоящая проститутка — я в своей жизни жертв режима и политактивистов видел больше, чем проституток, если не расширительно, конечно, а в узком смысле, sex workers. Она была одета в белое: узкое белое платье, белые ботфорты на белые чулки, у неё и волосы были белые, только переулок вокруг неё был непроглядно-чёрный, с чёрными лужами на чёрной брусчатке. Мы прошли несколько домов с одинаковыми удивительными входами, никогда раньше таких не видел — крутые высокие лестницы, поднимающиеся метра на два с половиной, и уже там, выше человеческого роста, крыльцо и дверь. На одной из таких лестниц сидели двое мужчин в рабочей одежде, внутри дома горел свет и освещал их со спины, они выглядели усталыми в этом свете, на них была пыль тяжёлого дня, на плечах, на волосах. Мужчины пили чай и курили. Дом с виду был старый, запросто лет под сто пятьдесят, и возможно, лет сто назад в этом доме жили этнические греки — их тогда отправили прочь, в Грецию, а может, утопили в заливе или убили на этих улицах неподалёку от воды, там, где я видел проститутку в белом, и сбросили трупы в залив. Сто лет назад здесь убили очень много людей, в порту Измира. Мы шли мимо бесконечных баров, неона, лавок, полуподвальных закусочных, и у меня был там момент в этом квартале, как будто я оказался в кино, в собственном фильме, как будто у меня была камера в голове. Я ничего не снимал там на телефон, потому что всё равно ничего бы не получилось, я бы только упустил это ощущение, а так я шёл, как в кадре, как главный герой. Потом мы свернули на огромный проспект, и вокруг сразу стало тихо: никаких проституток, никаких уставших за день рабочих, только бездомный спал возле супермаркета, и три собаки рядом с ним. Утром пошли завтракать в кафе с оладьями рядом с домом — на стене кафе, конечно, висел портрет Ататюрка, а рядом портрет Джима Моррисона и три репродукции картин Баския. Ататюрк может висеть с кем угодно, с Гитлером, с Лениным, с Железным человеком, у Ататюрка настолько большой вес, что все остальные герои рядом с ним делятся на сто и исчезают в тени его папахи или в складках его фрака, в зависимости от того, какой именно в заведении висит портрет. #измиртрип

Рассказ «Отключённый», который вы читали в этом канале в январе, опубликовали в седьмом номере ROAR review. Я очень рад этому факту. Хочу вот что сказать: общение с ROAR оказалосьпринципиально непохожим на общение с любыми российскими издательствами/редакциями, начиная с того, что мне там быстро ответили. Это звучит я понимаю как, но знаете, такая странная штука: издательства в России не считают для себя необходимым общаться с авторами, что довоенные, что новые послевоенные, такая вот неприятная особенность, которой ROAR оказался начисто лишён. Это круто, что делает ROAR. Это очень круто, что они взяли мой текст. https://roar-review.com/dff710f7365f43a8b6d2b8276676ea70

Рассказ «Отключённый», который вы читали в э

Анталия—Афродизис—Эфес, 10 апреля 2023 #анталиялог (Посмотрел в приложение доставки, и осознал внезапно, что апрель — nisan по-турецки. Весенний месяц нисан, и сегодня четырнадцатое число месяца нисана, это довольно смешно). Горы вокруг Эфеса больше похожи на северо-запад Средиземноморья, на Италию и Францию. На холме возле базилики святого Иоанна между кусками мрамора бегает первая проснувшаяся черепаха, рвёт клювом зелень, любую, какая попадается на пути. Она довольно быстро передвигается для своего размера и конструкции, наверное, это от голода — думаю, подразделение голодных черепах могло бы уничтожить какие-нибудь посевы, армия модифицированных черепах-воинов могла бы напасть на небольшую страну или на регион. Если соединёные стальными арматуринами фрагменты мраморных рабов и богов похожи на боевые экзоскелеты, черепахи — это UGV, наземные дроны. У этой узор на спине складывался в отчётливые цифры «333», как бортовой номер. С холма видна лужайка размером с футбольное поле на месте сожженного Геростратом храма Артемиды, очень странно видеть места из детских диафильмов, мне кажется, я впервые узнал про Герострата из какого-то диафильма. Все святилища Великой Богини помечены христианами — везде проставлен ихтис, знак колеса с восемью спицами, вырубленный зубилами в мраморе. Он повсюду, как дерматит или плесень, в самых неожиданных местах, на ступенях, на плитах дороги. Ихтис — это, с одной стороны, брендинг, айдентика, а с другой — вентиль, чтобы переключить поток энергии Богини. Ихтис как правило не очень искуссно сделан, он не ровный и похож на логотип игил, на z-свастику на дверях активистов, на z-свастику на корпусе сгоревшего танка. Через дорогу от лужайки — построенная из камней храма Артемиды мечеть. В этой поездке я впервые слышал, как человек на серъёзном произносит фразу «эти чёртовы христиане». Мне повезло, я увидел эти места в начале месяца нисана. Ещё я думаю, эстетически любой храм выигрывает, когда становится заброшкой и руинами, когда внутри бегают оголодавшие черепахи, цветут безымянные жёлтые цветочки и везде пахнет флердоранжем. Очень жаль, что в Москве не цветут апельсины, и вообще ничего не цветёт, кроме сирени в усадьбе Толстого на ул. Толстого и яблонь на Третьей Фрунзенской — руинам Кремля очень пошёл бы апельсиновый цвет или розовый персиковый цвет, высокая трава, пасущиеся в Александровском саду козы, поросший мхом Большой каменный мост. Мы наблюдали ещё один site Великой Богини в этой поездке — последний адрес девы Марии (где она, якобы, и умерла), каменную хижина на горе возле Эфеса, в шестидесяти километрах от Измира. Хижину увидела однажды во сне некая монахиня, и теперь там место паломничества католиков, христианский гвоздь в местности, известной событиями под названием «смирнская резня». Это не единственный случай захвата территории католическими онейронавтами — похожее произошло однажды во французском Лурде, дева Мария несколько раз явилась во сне одной местной девушке, и теперь там отель примерно в каждом доме. Галлюциногенная оккупация вообще хорошо для бизнеса: вход на территорию дома девы Марии для граждан республики Турция и приравненных к ним обладателей внж — 20 лир, вход для всех остальных — 200 лир. В хижину девы Марии стоит очередь, как бесконечный гэнг-бэнг: люди входят, проходят пустой домик насквозь, выходят, несколько растерянно оглядываются по сторонам. «Стена желаний» рядом с хижиной покрыта белыми бумажками и кусочками ткани, гирлянды бумажек и кусочков ткани стекают с этой стены белыми подтёками. Посетители пьют из целительного источника тут же рядом. Также есть пара ресторанов и парковка. Мария, Артемида, Афродита: Великая Богиня должна работать, снабжать человечество спасителями, плодородием и прочими чудесами.

Анталия—Афродизис—Эфес, 10 апреля 2023 Со мной в этом трипе были Таня и Таня, из Украины, мать и дочь. Они тоже примерно год живут в Анталии, у Тани-дочери красивое сопрано, она пела Ave Maria в развалинах театра Афродизиса. Мы мало разговаривали между собой — по взглядам, жестам и редким интонациям мне было ясно, что для них я в той или иной степени часть зла, человек из Мордора, и любое моё слово будет вызывать если не отторжение, то раздражение, и лучше мне в целом поменьше пиздеть и не лезть к людям. Я и не лез, я согласен, что на меня и нужно смотреть вот так — я затрудняюсь даже сказать, как именно, не как на животное в зоопарке, потому что животное в зоопарке вызывает сочувствие, а скорее как на отрезанную опухоль, на нейтрализованную опасность, из-за пуленепробиваемой стеклянной стены. Независимо от ситуации, от позиции, от того, кто кому донатит и кто от чего и куда уехал, хороший русский — это очень просто. Хороший русский — тот, кто не может причинить ущерб. Нейтрализованный, завёрнутый в ковёр, уснувший на переднем сиденьи mercedes vito по дороге из деревни Анталия в другую какую-то деревню, возможно, мёртвый. Принадлежность к злочинству — от неё вряд ли очиститься в пределах земной жизни, это по-человечески навсегда, это даже не вина и не ответственность, вина и ответственность — до них из этой точки далековато, это проще, это — брендинг. Я брендирован злом, зло — это моя айдентика теперь, и в целом, неважно, что я её не выбирал. Потом приехали в Эфес. Я там ни разу не достал телефон, чтобы что-то сфоткать. Эфес — самый большой и туристический из древних городов в Эгейской части, и при том, что все эти города построены рабами, теми самыми, из Сиде, про рабов не думаешь, например, в Афродизисе или в Перге, ну или не сразу думаешь, не в первую очередь. В Эфесе первое, что видишь — чудовищных размеров театр (на 25 тысяч человек), и этот театр кричит тебе в лицо и в уши: Рабы! Империя! Рабы! Мерзейший Эфес вполне заслуживает своих сотен тысяч туристов, продолжающих стирать город в пыль и фоткать развалины борделя возле хорошо сохранившегося фронтона эфесской библиотеки. В Эфесе не хочется находиться долго, это место вызывает раздражение и усталость, единственное, что оправдывает его существование — коты. Коты везде, их сотни, они лежат на полянке сразу за турникетами, живут дырах под зданиями, в глиняном римском водопроводе и кормятся с туристов: вьетнамцы раскладывают свой вьетнамский ланч на имперском мраморе и бросают куски еды сильно беременной беленькой пушистой кошечке с кисточками на кончиках ушей. Что ещё хорошо делать в Эфесе: размышлять о насилии, о передаче традиции через фаллос и — в пределе — через хуй, о том, что империя — это намотанные вокруг чьего-то хуя разноцветные тряпки, о том, что гигантская голова императора в местном музее напоминает разбитым лицом Марлона Брандо из «Последнего танго в Париже», а вены на руке и так понятно, что напоминают. В музее я купил Heart of Darkness Конрада на английском. Там же, в музее, стоит Артемида-Кибела (их даже две, поменьше и побольше, они спрятаны в одном зале, стоят друг напротив друга, это расположение наводит на мысли о насилии и пытках). Одна из самых известных скульптур, с многими грудями наружу, такая же зафиксированная и спеленутая, как Афродита в Афродизисе, ещё одна пленённая Великая Мать, провайдер жизненной энергии и объект поклонения, дойная богиня. Потом я узнал, что по другой версии это не multiple breasts там у неё, а тестикулы жертвенных быков. Не знаю, что более отвратительно. #анталиялог

Анталия—Афродизис—Эфес, 9 апреля 2023 Ездили в трёхдневный трип по местам поклонения Великой Богине. Перед войной, уже больше года назад, в феврале перед днём рожденья мне снился сон про Богиню — во сне её звали Афина, и мне следовало почтить её, прежде чем уехать. Афина в моём сне оказалась глубокой старухой в чёрном пальто — в таких в моём детстве сидели весной и летом возле подъездов деревенские старухи из бывших деревень Коньково, Деревлёво и Богородское. Когда я только уехал, сразу отправился посмотреть на ближайший храм Афины в Сиде. Храм не впечатлил, просто руины на берегу моря. Сиде известен ими только по туристическим буклетам, так он больше знаменит рынком рабов, самым большим на побережье. Сейчас видел совсем другие храмы в совершенно других местах. Выехали рано, в семь. По дороге проезжали полуторатысячный перевал: в горах ещё полно снега, холод начинается сразу за городом. Запомнил стену снежных гор, мокрое зелёное поле под ними, деревню между горой и полем, солнце в дырках туч. Шёл дождь. Единственная дорога через эту местность, ни одной машины, не до конца ещё наступившая очень-очень ранняя средиземноморская весна, много воды, блестящие лужи в полях, блестящие лужи на дороге: зима была сухая, зато сейчас льёт уже третью неделю. Пока поднимались на высоту перевала, чувствовал, как растёт внутри предвкушение, поднимается уровень дофамина, а когда поехали вниз, всё стало совсем по-другому, спокойно и расслабленно, как будто только что кончил и теперь можно просто полежать. По ту сторону перевала снега было меньше, почти совсем не было, сразу — много зелени, розовая пена персиковых садов. В Афродизисе находилась школа скульпторов, и это чувствуется, когда ходишь по местному музею: сохранились рандомные работы, контрольные троечников и дипломы отличников. Ещё, кажется, местные студенты были одержимы складками на одежде, складки вообще как будто главное, и в целом, мне это понятно: уехавший вообще, можно сказать, живёт в складке, укрывается в ней от стального ветра времени. Удивительное и необычное — скульптуры, собранные на штифтах из найденных обломков. Сейчас они выглядят рекламным проспектом студии протезов, или рекламой nike, где снимают ампутантов, или социальной рекламой военного времени. Обломки мраморной плоти на стальных стержнях — органы и конечности по спецзаказу. Фрагментированные тела без голов — бионические конструкции для руинированного военной катастрофой сознания. Летящая посреди зала кибер-лошадь из редкого чёрного мрамора (с белым бедром невидимого всадника, приставшим к боку) — прото-Кателлан, висевший пару недель в довоенном ГМИИ. Factory shop для армии Армагеддона: если врубить сигнал, они встанут и пойдут перемалывать не перемолотое, боги, гладиаторы, императоры и рабы. Рядом с ними — императорский культ на барельефах из Эфеса: покорённые народы — Армения, Британия — женщины-topless, свернувшиеся у ног голого триумфатора (хуй везде отбит, конечно). Ну и статуя Афродиты: статичная колонна, богиня, спелёнутая ковром, пленное, неподвижное божество. Сaptured. Предназначеная для поклонения и женского производства: провайдер, источник. Ничего общего с «Рождением Венеры»: исключительно завод по производству жизни, распредщиток энергии Великой Матери, к нему подключены человеческие структуры. Жрецами Афродиты могли стать только мужчины-специалисты, в храме статуя была отделена от посетителей стеной, как энергоблок некоей магической АЭС. Охуевший патриархат. Сам Афродизис маленький и тихий, в розовых персиковых облаках, в жёлтой пенке безымянных цветочков. Храм Афродиты — с видом на горы, на полосы снега на горах. Вместо форума с колесницами — бассейн. Греческий театр, вырытый в холме. Вечером в деревне неподалёку от Афродизиса почли Диониса, выпили местного. Деревня напоминала каппадокийскую Гёреме, только вокруг всё цвело. Рассказывал, что вино из сорта санджиовезе часто пахнет вагиной.

Вот рассказ: https://telegra.ph/APELSINY-V-ANTALII-VO-VREMYA-VOJNY-03-16

Думаю, всё дело в том, что человек живёт внутри календаря — во времени как сетке, в системе исчисления жизни. Человек внутри календаря отмечает календарные циклы, недели, месяцы и годы, и в целом это выглядит как невроз, навязчивое поведение. Я заметил за собой, что здесь в Анталии отсутствие чёткого порога между сезонами — по московским понятиям чёткого, здесь было холодно, но за зиму ни разу не опускалось ниже плюс пяти, и только один или два раза воздух утром пах морозом — отсутствие чёткого порога между сезонами тормозит внутреннее ощущение времени. Если не знать, какой сегодня день, не скажешь, сколько его прошло, этого времени. Есть день, когда началась война, есть день, когда похоронили Оксану, есть день, когда я приземлился в Звартноце, чтобы через сутки улететь в Анталию, всё. Сейчас ребята, кто уехал, пишут, начали писать: год назад мы свалили из России, прошёл первый год эмиграции, релокации, у кого что. Метка поставлена: одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого только ещё начинает тошнить. Кто-то в Дубае, работает в корпорации добра, у кого-то сорок фоток из Тбилиси, кто-то вернулся в Москву. Я начал этот текст, когда мой друг решил вернуться в Москву — их даже двое таких, вернувшихся, и до этого я видел ещё два случая, когда ребята возвращались, но то было сильно раньше, ещё осенью. Меня почему-то зацепила ситуация моего друга, я не до конца понял, почему и чем, там была женщина, как в рассказе, но в целом вся ситуация совсем другая, и я не то что не осуждаю, я не до конца понимаю, что произошло и произошло ли что-нибудь вообще — для них, субъективно. Я писал этот текст три месяца, это очень долго, я много раз хотел бросить и до сих пор не уверен, что не бросать было хорошей идеей. В конечном итоге, это не подход к разбору и не исследование, скорее, попытка перевести сырьё дневниковых записей в форму замкнутого закруглённого шара. Есть такие видосы на ютубе, когда берут кучу всякого говна, пропитывают эпоксидкой и вытачивают из получившегося бесполезный и приятный на ощупь шар. Бессмысленное действие, единственное назначение у него — быть weirdly satisfying. Возможно, это всё, чего я добился — weirdly satisfying эффекта (и тогда это победа), возможно, дело в том, что, как я сегодня прочитал в фб «это естественная психическая реакция при любом выборе: снова и снова переоценивать выбранный и оставленный варианты, с каждой итерацией всё улучшая выбранный и ухудшая оставленный» (и тогда это провал). Возможно, просто слишком много слов для человека, который постит в телегу раз в месяц. Также рассказ можно было назвать короче: «Ты заебал».

Каш-Анталия, 19 февраля 2023 На личный сорок девятый новый год съездили в Каш, зимний и пустой. Закрыто три четверти мест, продолжают работать либо самые отчаянные, либо системные ребята, столпы общества. Из столпов: безымянное кафе на четыре столика, за двумя местные мужчины курят, пьют чай и обсуждают, по-видимому, финансы: слишком много числительных в речи, через слово числительное. Хозяин удивился нашему визиту — туристы к таким не ходят, тем более зимой — но пообещал приготовить kahvalti. Не соврал: вытащил миску крупно порубленных овощей, плошку горьковатых деревенских оливок, блюдо с крупными кусками белого сыра, голову свежесбитого масла, глубокую стекляшку с жёлтым мёдом, стекляшку помельче с тхиной, и совсем небольшую с цветочной пыльцой. Ещё была корзинка ржаного хлеба и четыре вполужидкую сжаренных яйца в чугунной сковородке. Чай он нам подливал лично, с двух рук: выходил с чайником заварки и чайником кипятка. Мужчины за двумя столиками курили и посматривали. Под конец хозяин выкатил угощение: три напёрстка сваренного на углях кофейка, забористого, как пятничный азан, и холодную воду в стаканчиках для ракы. Из отчаянных, кто открыт — хипстерское местечко с бао-бунами, видом на море и двумя рыжими котами. Точка вечного воскресного полудня: деньги за еду лучше просто оставить на столе и уйти восвояси, всё равно никто за ними не придёт ещё полчаса или даже час. В остальном, если вычесть состоятельных русских релокантов (узнаём по дорогой одежде, в Анталии такого не носят) и тех, кто с них живёт, всё без изменений: двухтысячелетняя рыночная площадь под окнами, древние старики в вязанных шапочках рубятся в домино за углом автосервиса, море. Море холодное, невероятного цвета: очень синее вдали, прозрачно-голубое у берега. За зиму окончательно облетели платаны, солнца стало больше, свет резкий, как застывшая фотовспышка, днём ходишь в худи поверх футболки, по ночам плюс пять — плюс шесть. Марина Каша заполнена яхтами, в бухте напротив окон стоят ещё яхты, кому не хватило причалов, посередине одна ярко-красная, сияющая на рассвете и слепяще-бликующая ближе к обеду. Были в гостях у питерских ребят, они снимают двухэтажные апарты с видом на греческий остров Кастеллоризо (таможня — внизу у лодочного причала, там одинокий офицер проверяет визы) и душераздирающий закат над Mer Méditerranée. Ребята живут в Каше с сентября, но вот-вот уедут, то ли в Сербию, то ли в Черногорию — не стали делать ни ВНЖ, ни даже банковскую карту. С одной стороны, Каш, возможно, одно из лучших мест на Земле, с другой — хуже места для интеграции придумать сложно, здесь хорошо только пить вино с видом на закат и жить в привезённом из России Питере. Иностранец в Каше как будто всегда подсвечен невидимым целеуказателем. В Анталии такого нет, в Анталии всё давно перемешалось, в пятницу я впервые ответил на вопрос «ты откуда?» фразой «я здесь живу» — это получилось одинаково неожиданно и естественно для меня самого, примерно как чихнуть. Ещё (наверное, это с третьей стороны) заметил: у русских, проебавших страну, есть как будто гонка, кто круче уехал от путина. Какой-то ранжир, как будто страны — это питерские или московские районы: этот в хамовниках-Берлине, а тот не выбрался, лошара, из Черёмушек. Как будто когда всё исчезает, остаётся только эта табель, система расходящихся вокруг Боровицкого холма кругов, как некая несущая (куда?) русского человека конструкция. Надеюсь, с годами это проходит, хотя те, кто проебал страну на пять-десять-пятнадцать лет раньше, кажется, всерьёз уверены в попадании на некий верх этой воображаемой иерархии. Также — хотя в этом я, возможно, ошибаюсь и неверно оцениваю климатические сигналы — воздух уже тёплый и на лавочках возле стен старого города вчера было столько людей, сколько я не видел с декабря. Если всё так, то скажем: это была наша первая зима за флажками, мама, и мы её перезимовали. #хуйвойне #анталиялог

#хуйвойне #анталиялог

Были в гостях у питерских ребят, они снимают двухэтажные апарты с видом на греческий остров Кастеллоризо (таможня — внизу у лодочного причала, там одинокий офицер проверяет визы) и душераздирающий закат над Mer Méditerranée. Ребята живут в Каше с сентября, но вот-вот уедут, то ли в Сербию, то ли в Черногорию — не стали делать ни ВНЖ, ни даже банковскую карту. С одной стороны, Каш, возможно, одно из лучших мест на Земле, с другой — хуже места для интеграции придумать сложно, здесь хорошо только пить вино с видом на закат и жить в привезённом из России Питере. Иностранец в Каше как будто всегда подсвечен невидимым целеуказателем. В Анталии такого нет, в Анталии всё давно перемешалось, в пятницу я впервые ответил на вопрос «ты откуда?» фразой «я здесь живу» — это получилось одинаково неожиданно и естественно для меня самого, примерно как чихнуть. Ещё (наверное, это с третьей стороны) заметил: у русских, проебавших страну, есть как будто гонка, кто круче уехал от путина. Какой-то ранжир, как будто страны — это питерские или московские районы: этот в хамовниках-Берлине, а тот не выбрался, лошара, из Черёмушек. Как будто когда всё исчезает, остаётся только эта табель, система расходящихся вокруг Боровицкого холма кругов, как некая несущая (куда?) русского человека конструкция. Надеюсь, с годами это проходит, хотя те, кто проебал страну на пять-десять-пятнадцать лет раньше, кажется, всерьёз уверены в попадании на некий верх этой воображаемой иерархии. Также — хотя в этом я, возможно, ошибаюсь и неверно оцениваю климатические сигналы — воздух уже тёплый и на лавочках возле стен старого города вчера было столько людей, сколько я не видел с декабря. Если всё так, то скажем: это была наша первая зима за флажками, мама, и мы её перезимовали.

Каш-Анталия, 19 февраля 2023 На личный сорок девятый новый год съездили в Каш, зимний и пустой. Закрыто три четверти мест, продолжают работать либо самые отчаянные, либо системные ребята, столпы общества. Из столпов: безымянное кафе на четыре столика, за двумя местные мужчины курят, пьют чай и обсуждают, по-видимому, финансы: слишком много числительных в речи, через слово числительное. Хозяин удивился нашему визиту — туристы к таким не ходят, тем более зимой — но пообещал приготовить kahvalti. Не соврал: вытащил миску крупно порубленных овощей, плошку горьковатых деревенских оливок, блюдо с крупными кусками белого сыра, голову свежесбитого масла, глубокую стекляшку с жёлтым мёдом, стекляшку помельче с тхиной, и совсем небольшую с цветочной пыльцой. Ещё была корзинка ржаного хлеба и четыре вполужидкую сжаренных яйца в чугунной сковородке. Чай он нам подливал лично, с двух рук: выходил с чайником заварки и чайником кипятка. Мужчины за двумя столиками курили и посматривали. Под конец хозяин выкатил угощение: три напёрстка сваренного на углях кофейка, забористого, как пятничный азан, и холодную воду в стаканчиках для ракы. Из отчаянных, кто открыт — хипстерское местечко с бао-бунами, видом на море и двумя рыжими котами. Точка вечного воскресного полудня: деньги за еду лучше просто оставить на столе и уйти восвояси, всё равно никто за ними не придёт ещё полчаса или даже час. В остальном, если вычесть состоятельных русских релокантов (узнаём по дорогой одежде, в Анталии такого не носят) и тех, кто с них живёт, всё без изменений: двухтысячелетняя рыночная площадь под окнами, древние старики в вязанных шапочках рубятся в домино за углом автосервиса, море. Море холодное, невероятного цвета: очень синее вдали, прозрачно-голубое у берега. За зиму окончательно облетели платаны, солнца стало больше, свет резкий, как застывшая фотовспышка, днём ходишь в худи поверх футболки, по ночам плюс пять — плюс шесть. Марина Каша заполнена яхтами, в бухте напротив окон стоят ещё яхты, кому не хватило причалов, посередине одна ярко-красная, сияющая на рассвете и слепяще-бликующая ближе к обеду. Вдоль асфальтовых спусков гоняет на скейте парень с пластикой про-райдера, в нём росту, может, метр шестьдесят, на локтях татуировки паутинок, спонсорская футболка с огромным лого, ему отчаянно гудят летящие параллельно его траектории белые грузовички aygaz, забитые баллонами с пропаном.

Мы с Анной уехали из Турции обратно в Россию. Так сложились обстоятельства: Анне нужно было закончить дела, продать квартиру, оформить бумаги, ну а я решил, что одному мне в Турции делать нечего, и поехал с ней. По иронии, в Москве мы не смогли остаться вместе. Анна поселилась у себя, а я остался без крыши над головой, и если бы не моя приёмная мать, гражданка США, мне пришлось бы ночевать на улице, а я ведь не взял даже запасной одежды, буквально приехал в чём был. Я очень тосковал, когда вспоминал наши дни в Турции. Там было тепло и хорошо, я не понимал, зачем мы это сделали, ради чего отказались от всего, что у нас там было. Поначалу я нашёл пристанище в здании школы, где жили беженцы. Это были странные беженцы, необычные, среди них было много чёрных ребят, даже несколько известных личностей, я не назову имён, но точно видел кого-то из них в инстаграме, видел их рилзы. Они все были одеты как рэперы, в куртки оверсайз, бейсболки козырьком назад, носили много золота на шеях и на пальцах, ещё у них была неприятная манера постоянно трахаться на виду у людей, в школьном фойе, рядом с раздевалкой, и никто не мог им сказать ни слова. В этой же школе показывали фильм про танки, которые весь мир передаёт Украине, танки ехали, солдаты бежали, все стреляли, было громко и правдоподобно, довольно пугающе, это был иммерсивный фильм, такой, когда невозможно отделаться от ощущения, что ты находишься посередине, в эпицентре действия, школа дрожала от хода этих танков. Мне нужно было где-то поесть и поспать, поэтому я приехал в Беляево, где живут мои родители. Перед нашим девятиэтажным домом, возле третьего подъезда, где начинается овраг, стоят длинный стол, за столом сидели люди выпивали водку и ели. Среди них я заметил Николая Ускова, я не хотел, чтобы он меня увидел, и шёл аккуратно, на цыпочках, но Николай окликнул меня по имени, и мне пришлось подойти к столу. Меня тут же усадили за него и стали предлагать водку, от водки я отказался. Тогда мне протянули тарелку с едой — куриной грудкой и овощным пюре. Я спросил у Николая, чем он сейчас занимается. Сейчас уже ничем, ответил Николай, сейчас уже никто ничем не занимается. Мне сделалось неловко, я взял немного пюре на вилку, но съесть не успел, вместо меня пюре с моей вилки съел очень сильно опьяневший к тому времени Усков, после чего он лёг лицом на стол и уснул. Я поискал другую вилку и тарелку, но не нашёл, поскольку вся чистая посуда и приборы закончились. Тогда я пошёл в дом, в квартиру своей приёмной матери, гражданки США. Мы поговорили немного о том, как будем жить дальше. Я пообещал ей как можно быстрее снять квартиру, ведь у меня оставалось ещё немного денег, мне должно было хватить. А пока я не снял, я поживу у тебя, хорошо? — спросил я её. Она ответила: надеюсь на скорое разрешение ситуации. Я понял это так, что она просит меня поторопиться, не задерживаться в её доме, при том, что этот дом был когда-то моим: в девятиэтажную панельку каким-то образом переместилась квартира на Льва Толстого, где я жил до отъезда в Турцию. Квартира сильно запылилась, пока меня не было, потускнела, состарилась и захламилась старыми ненужными предметами, какими-то обертками и картонками. Всё это время я не мог отделаться от чувства сожаления, утраты и тоски: если бы было возможно, если бы только было возможно не возвращаться в Россию, где всё чужое и дома больше нет. Я стоял на московской улице, в одном из переулков в районе Покровки, смотрел на дома вокруг и не понимал, почему они такие кривые. Они же рухнут вот-вот, думал я, это же невозможно, чтобы стены стояли так криво, он все вот-вот рухнут! #хуйвойне #анталиялог #москаутрип

Пока вы не отписались от этого канала, вот четвёртый рассказ из Анталии. Из новостей же такое: кто сюда из России приехал, тем перестали давать вид на жительство, ещё ходят слухи, что и продлять выданные внж перестали, поэтому я подключился к чату "Переезд из Анталии в Буэнос-Айрес". Название длинное, и в окошке телеграма выглядит как "Переезд из Анталии в Буэ..." Знакомая из Буэнос-Айреса писала вчера: здесь невозможное количество русских, никогда такого не было, местные им не рады, нет, не рады. Думаю, это было бы странно, если бы местные были русским рады. https://telegra.ph/Otklyuchyonnyj-01-20