Yet Another Insecure Writer

27 августа 2023 Ездили на прошлой неделе в прекрасный Олюдениз, привезли из него ковид. Анну накрыло в субботу, меня в понедельник в середине дня — я с утра даже успел искупаться напоследок. Очень болит голова и сознание как бы в ватном мешке, но по свидетельству переживших первые лютые штаммы, этот — лёгкая прогулка. Естественно, много думал про «Антитела» — я же раньше не болел. И вспомнил вот что. В первой части есть сцена, где спецназовец Охр перегораживает дорогу курьеру, развозчику пиццы на велосипеде — тот съезжает с тротуара на проезжую часть, врезается в автомобиль, роняет коробку, и пицца падает на асфальт. Потом уже, в предпоследней части, перед тем, как наступает всеобщий season finale, Охр снова вступает во взаимодействие с курьером-развозчиком пиццы (это Лишнев), только на этот раз пицца — это оружие, она заражена, и Лишнев едет доставить её полицейскому генералу, такой акт возмездия. В итоге Охр отбирает у него заказ, привозит домой, и заражает свою жену и дочь, после чего они умирают. Я вспомнил, что вообще не планировал эту связку, она сама получилась — такое автопророчество своего рода, какой-то троп, примешь ты смерть от коня своего (и от пиццы своей). В каком-то смысле, троп — это тоже вирус. Он появляется в тексте помимо воли автора и работает — производит белок истории.

На сайте премии «Новые горизонты» опубликовали номинационный список этого сезона — 19 книг, в том числе OVUM. Пишут, что конкурс был из 700 произведений (внутренний конкурс Ridero был чуть меньше — OVUM обошёл около 400 текстов). В известном смысле приятно знать, что твоя книжка, опубликованная на платформе для независимых авторов Ridero, попала в конкурс, где 9 из 19 книжек вышли в «Эксмо-АСТ», также приятно греет осознание, что стоишь в одной очереди с Пелевиным и Крусановым. https://newhorizonsf.ru/2023/09/20/y23list1/

Написал рассказ — восьмой (в цикле). Для разнообразия — из жизни не эмигрантов, а просто отдыхающих, но со спецификой. Иногда сложно с этими рассказами: я постоянно пытаюсь их опубликовать, и у меня пока получилось только с ROAR, а другие неподцензурные русскоязычные, кому присылаю, не врубаются и печатают кого угодно, только не меня. Это немного давит, конечно, на психику. Но в целом похуй, конечно. Процесс важнее, это как программа уже какая-то во мне. Должен закончить. Также слышал, есть один мужик в Стамбуле, интересуется современной русской прозой и издаёт — когда будет книжка, найду переводчика на турецкий и отправлю ему. Такой план. Вот рассказ. https://telegra.ph/HOLODNYJ-PLYAZH-09-17

<…> Рыжий пёс появился в махалле на вторую неделю жары. Он не был похож на местных — желтовато-палевых, с чёрными мордами, как будто рождённых от одной турецкой собачьей матери — его сразу было заметно, издалека. Днём рыжий вместе с другими псами спал в тени, на белом кафеле пандуса у входа в продуктовый «101», наискосок от мечети и сразу за прокопчённым кафе, где местные пили чай и играли в домино. Напротив продуктового, на солнечной стороне улицы, капли конденсата из кондиционеров испарялись в воздухе, не долетая до раскалённой плитки тротуара. Плитка была блекло-розовой, как плохо отмытая кровь. По вечерам, когда солнце уходило за горы над Кемером, псы на пандусе просыпались, зевали, показывали розовые пасти, выкусывали блох, пили мутную тёплую воду из пластиковой миски и уходили. Рыжий — первым, напролом через вечерний трафик: ему гудели и кричали, а он пёр, не поджимая хвост и не поворачивая большую голову, безразлично, как бессмертный. Псы уходили к собачьим пустырям, к заброшенным садам между махалле Алтынкум и Улуч, к скелетам теплиц с ошметками побелевшей под солнцем полиэтиленовой плёнки на ржавых каркасах. Внутри теплиц поднимались джунгли сорняков — на побережье везде джунгли, если землю не закатать в асфальт или не залить бетоном. Ночами псы с лаем прыгали из сорняковых зарослей на самокатчиков и мусорщиков-чопчу. Ещё на второй неделе жары подул ветер, горячий и сухой. Валера такого не видел никогда, чтобы горячий ветер сутки напролёт. Утром, днём, после заката — как строительный фен в лицо: глаза высыхают и будто вот-вот закипят. И улицы пустеют, едва солнце поднимается над домами, и потом до сумерек ни одного человека снаружи. Во вторник пошли на пляж, едва рассвело, в шесть тридцать — он, жена, Митька и малая — и всё равно уже жарило, и кожу кусало, и ветер ещё этот. Псы лаяли совсем близко. Увидели их, когда дошли до угла: рыжего и ещё двух с ним. Рыжий был заметно крупнее и без чипа на ухе. У двух других псов, с чипами, нарос жирок под жёлтоватой шкурой, а у этого прямо мускулы там перекатывались, ходили холмами. В переулке между домами на тросе висел флаг — турки вешали флаги по праздникам, огромные, в треть десятиэтажки. Повёрнутая по вертикали белая звезда с полумесяцем была похожа на парашютиста под куполом. На горячем ветру парашютист на флаге медленно плыл почти параллельно земле, летел на месте над пустой улицей. Рыжий пёс лаял на этот флаг. Он припадал мордой к асфальту, прыгал вперёд, упирался лапами в землю, вытягивался от хвоста до носа, поднимал на загривке острый рядок рыжей шерсти, и лаял, громко и размеренно. Когда один из двух других псов тоже начинал лаять, рыжий сначала цапал его за ухо или за пасть, чтобы заткнулся, а потом наскакивал сзади, обхватывал передними лапами холку и трахал под хвост, пока чипированный не валился, скуля, на асфальт, животом вверх. Митька спросил, пап, это они чего? Валера объяснил, это старший, показывает власть. Малая жалась к матери. Псы резвились ровно посередине дороги, и ни одной машины, как на зло — здесь спят ещё в такую рань. Валера даже подумал, может, обойти через квартал, где рыбный ресторан, но вроде как шли уже, не разворачиваться же. Сказал, вы только спокойно, не дёргайтесь. И отдельно Митьке сказал, ты если боишься, виду не показывай. Они страх чуют. И главное не убегай, понял? Нельзя от собак бегать. Митька кивнул. Жена сказала, у него чипа нет, вдруг он бешеный. Валера взял малую на руки, сказал, ты просто иди, бешеные не лают. Когда поравнялись с псами, рыжий замолк, сел на асфальт, упёрся в Валеру коричневыми глазами, облизнул горячую морду. Два других легли по сторонам и вяло шевелили из стороны в сторону толстыми хвостами. Как будто пропускали их. <…>

Пока суд да дело (кстати, почему иногда говорят «суд да дело», а иногда «суть да дело»?) мой киберпанк OVUM официально представили на странице литературной премии «Новые горизонты», вот здесь: https://newhorizonsf.ru/y2023/muvo/ OVUM номинировала платформа Ridero, где я его издал в 2022 году. Тогда мне казалось, что это совершенно бесполезное занятие, и лучше бы мне было этого не делать, но в то же время я знал, что это важный текст, и в нём есть важное, оно спрятано в заброшенном доме в Кениийской деревне, в башне Бурдж Халифа в Дубае, в одном из риадов Марракеша, в подмосковном лесу, в дворницкой Москва-сити, в павильоне для съёмок порно на бывшей улице Правды — и, конечно в Яйце, в Прототипе, в OVUM как таковом, в Устройстве для поиска Бога. Это очень-очень круто, что OVUM дошёл до номинации, этого вообще могло не случиться. В каком-то смысле, этого не должно было случиться — и в этом роман похож на своего главного героя, на, собственно, Устройство. Изначально его строили как машину для самоубийства. Но получилось что-то совсем другое, противоположное. Медленно-медленно OVUM проникает в мир. (Судя по рецензии Артёма Роганова, тематически близкий роман только что вышел у Аллы Горбуновой, но я его ещё не читал).

10 августа 2023 Нашего лендлорда зовут господин Ахмет, Ахмет-бей. Я его ни разу не видел. Я веду дела с его подручным, агентом по недвижимости. Агента зовут Деврим. Деврим — невысокий, худой и лысый мужчина, с бриллиантиком в мочке левого уха. Он курит, как из пулемёта, одну за одной, и когда он раз в месяц поднимается к нам на четвёртый этаж за квартплатой (я почему-то плачу наличными), то свистит лёгкими и пахнет уставшим сорокапятилетним телом. Деврим говорит, что господин Ахмет — человек веры, в этот курбан айт он ездил на хадж, а ещё господин Ахмет бывший полицейский. Наши отношения с Девримом не заладились с первого дня. Год назад мы пришли к нему в агентство, принесли деньги за только что арендованную квартиру — комиссию, залог и собственно квартплату, очень много банкнот, целую кучу разноцветной бумаги с портретами Ататюрка. Деврим унёс деньги в кабинет своего босса — считать, а потом вернулся и сказал, что там не хватает. И пригласил меня в кабинет, чтобы я пересчитал и убедился сам. Босс ожидаемо оказался стереотипным пузатым турком, с усиками и в белоснежной отглаженной пару часов назад рубашке. Сбоку его стола на подоконнике блестели какие-то кубки, вроде наград «Лучший риэлтор года», и торчала машинка для банкнот, но она не работала, и мне пришлось считать вручную. Там действительно не хватало трёх тысяч лир. Это было странно: сумма небольшая, но не настолько небольшая, чтобы я мог ошибиться, в то же время похожая на пошлину или налог — в Турции часто платишь какой-нибудь налог или пошлину, и это, как правило, что-то около трёх тысяч лир. Возможно, тогда в агентстве недвижимости мы заплатили налог на избыточную доверчивость, налог на лоха. Деврим приходит к нам раз в месяц, за очередной кучей наличных, и это каждый раз непредсказуемый аттракцион. Он мной манипулирует, он пытается доминировать надо мной, и для этого он выбрал время. Время — это его инструмент. Он мастер спорта по манипулированию с помощью времени. Вообще время в Турции — как море, или как римские руины: его очень много, и оно ничьё. Общее и ничьё. Я даже начал здесь думать, что чем древнее место, чем больше в окрестностях древних артефактов, тем причудливее восприятие времени. Древняя гора, древний проход между горными массивами, руины римского города, неолитическая стоянка — это всё точки силового поля, искажающего восприятие времени (поэтому самое точное восприятие времени — в пластиковых офисных пространствах, живущих от силы три года, как любовь по Бегбедеру). В Анатолии, в Малой Азии время — как бесконечный пляж Анталии, принадлежит всем и никому. Ты можешь занять столько пляжа, сколько сможешь, никто не вправе ничего от тебя требовать. Приноси полотенце, зонтик, тент, палатку — всё общее. Ничьё. Такое искажение. Деврим умеет этим искажением пользоваться. Он срать хотел на моё восприятие времени. Он на хую его вертел. Время? Да его от гланд до жопы. Видел кусок ионической капители, подпирающий дверь бара в старом городе? Ей две тысячи лет. Я назначу тебе встречу в пять, потом перенесу на семь, а потом вообще не приду. И ты будешь ждать меня весь вечер. Две тысячи лет. Время — как мрамор. На поверхности земли его даже меньше, чем внутри. Кто его вообще считал, это время? Он превращает меня в одного из ждущих людей. В Турции много ждущих людей. Людей, чья единственная работа, единственное дело — ждать. Например, диспетчеры такси. Это отдельная каста, почти как мусорщики. Немолодые дядьки, они сидят в будках на стоянках — такие есть в каждом махалле — и ждут. Клиентов, намаза, вечера. Или продавцы в бесконечных лавках — дни напролёт они пьют чай, гоняют в нарды, сидят в тени на ветерке и ждут. Слуги и рабы бесконечного и безразличного турецкого времени. Мусорщики, кстати, их противоположность. Мусорщики не ждут. Они переворачивают переваренное человеческое время, роют антропоцен, бурят ходы и туннели в том, что временем уже не является. Мусорщики на другой стороне. Мусорщики — это слуги вечности. #анталиалог

7 августа 2023, Анталия Когда уезжаешь совсем — это подозрительное занятие — между событиями жизни начинает проступать связь, необычное значение, смысл. Наше изгнание/скитание по-прежнему кажется мне логичным в части пути — через Турцию, Анатолию, Малую Азию. Сейчас многие прощаются с этими местами, потому что Турция не может длиться вечно, она перестаёт принимать, это тоже логично и понятно, это справедливо. В этом году нам выпала здесь жара: Cerberus. Так назвали heat wave, придавившую Южную Европу, Малую Азию и Ближний Восток, Cerberus, пёс, охраняющий Аид. Мне кажется, это очень точное слово, оно точно передаёт суть происходящего. Я узнал много нового за это лето: однажды я вышел из дома и у меня закипели глаза. То есть, фактически они не закипели, конечно, но с ними произошло что-то странное, они как будто моментально высохли, с поверхности глазных яблок испарилась влага. Я быстро привык, но в первые минуты было странно и немного страшно тоже. Или горячий ветер — это ещё одно необычное ощущение, я никогда прежде такого не испытывал, особенно так долго, несколько дней: выходишь на улицу в любое время, утром, ночью, днём, а там дует горячий ветер, горячий и сухой. Он странный, но он приятнее тёплого и влажного воздуха, висящего без движения. Наверняка, это не та жара, от которой умирает много людей. Мой друг Берк утверждает, что Анталия — это рай на Земле: здесь не бывает невыносимо жарко (он так говорит), невыносимо холодно, здесь нет змей, опасных животных, ядовитых насекомых, здесь всё растёт и много воды. Разве что в этот раз. В этот раз было на грани, жаловались даже местные. А когда подул горячий ветер, я подумал: таким может быть предвестие настоящего огня, великого, испепеляющего всё. Дыхание пса. Мы не видели здесь дыма от горящих лесов Кемера. Ветер всё время дул с севера и развеивал дым над морем. Один раз выдался безветренный день, и к десяти утра над горами поднялось облако, размером с эти самые горы — от пожаров вокруг Анталии и Кемера, от пожаров в каньоне Гейнюк. Вокруг нас всё горело уже с середины июня. Мы жили в окружении лесных пожаров. Это можно не замечать, как войну. С середины июня над заливом летали пожарные самолёты, небольшие жёлтые амфибии, и вертолёты с ёмкостями для воды. Русские дети на пляже спрашивали, папа, а ты можешь купить самолёт? Папа отвечал, могу, только с ним возни столько, хранить, обслуживать. Хочешь полетать — вон же летают кукурузники жёлтые, наверняка аэроклуб местный. Я месяц ходил по утрам на пляж напротив отеля acropolis, там мало людей, потому что в море в этом месте бьёт холодное течение, странные струи зимней воды в горячем средиземноморском супе. Я видел там одних и тех же людей (а они видели меня) — семью русских, отца, мать и двух детей, парня лет восьми и девочку лет пяти. Отец любил уплывать на сапе — за пределы видимости. Когда он возвращался, то ложился на гальку и отдыхал, а сап оставлял детям. Они играли на нём, ныряли, крутили сальто с него. Всё это время сап плавал вдоль берега, и когда я проплывал рядом с ним или под ним, а потом выныривал, то видел (не часто) дым над Кемером, чувствовал ледяное течение странной подводной реки, ещё видел человека на лодке с веслом, вспоминал про набитый между лопаток обол — возможно, как раз для такого случая — и все эти элементы начинали складываться в некую фигуру, в последовательность, наполненную смыслом и значением. Они сложились окончательно, когда Анне пришёл отказ в продлении ВНЖ от миграционных служб — и у меня появился повод подумать о том, с какой стороны от врат Аида мы сейчас находимся, как именно работает Cerberus, каков маршрут Харона, есть ли на нём остановки по требованию, и какая именно часть большого мира, включая Аид и его противоположность, закрыта сейчас от нас? Мы оказались в очень необычном месте в августе 2023. Хорошо, что в этом куске пред-аидного или пост-аидного сыра (я всё больше уверяюсь, что мы существуем post mortem, по инерции) есть протоптанные пути, намеченные маршруты миграции, например: Турция, Балканы, далее везде. #анталиалог

Написал седьмой по счёту рассказ из Турции и про Турцию. Остаюсь здесь ещё на месяц точно, а потом — непонятно пока, куда. С рассказами тоже не всегда понятно, когда действительно "написал", а когда только думаешь, что написал. Но я про это уже говорил. Здесь есть кусок про утопленника — переделанный и записанный с другой камеры. Вот рассказ: https://telegra.ph/MARE-MORTIS-07-31

Написал седьмой по сч

Анталия, 12 июля, 2023 Мы застряли на пляже в самый жаркий день с начала года. Анна говорила, ещё будешь вспоминать эти тридцать два в тени, я говорил, я уже на солнце боюсь выйти, у меня солнечный ожог всего тела, что я буду вспоминать? В голове чернело от света. Перед нами на большом квадратом лежаке под таким же большим и квадратным зонтом устроилась семья казахов, отец, мать и двое детей, потом к ним пришли друзья, отец, мать и две дочери, но сначала были только эти. Я смотрел на них сквозь солнечные очки. Отец — высокий, метр девяносто, сутулый и узкогрудый, с вислыми щеками и ртом подковкой, похожий на гигантского хомяка. У него были такие жесты, как у госслужащего из службы протокола или как у дипломата, он держал руки близко к себе, внутри невидимой границы, такая профессиональная вежливость, неожиданная для человека в плавках. Его подросток-сын напоминал штакетину, тоже высокий, сутулый, с очень узкой грудью, у него торчали рёбра, позвоночник и локти, и он постоянно дёргал локтями, как будто на ниточках был привязан, и говорил на смеси русского и английского, я подумал, наверное, не бедные люди, английская спецшкола, может, отец в консульстве служит, здесь в Анталии, в Муратпаше. Потом к берегу подошёл катер береговой охраны — у них на борту широкая оранжевая полоса, а по бокам две синие потоньше. Он сперва медленно ходил вдоль буйков, туда и обратно, а затем встал, его временами сносило волной, тогда он включал двигатель и возвращался, болтался на волнах напротив платного пляжа (200 лир с человека, в прошлом году было сто лир), немного наискосок, и люди повскакивали, подошли к берегу, смотрели туда, в их сторону, а мне не было видно, я боялся выходить на солнце, сидел под зонтиком, завернувшись в полотенце. Потом на катере откинули борт и кто-то прыгнул в воду и поплыл вокруг катера, а через пять минут со стороны старого города пришёл ещё один катер, такой же модели, как у береговой охраны, только с полицейским лого на борту. Дочери казаха было лет четырнадцать. Высокая, как все в их семье, я старался на неё не смотреть, на ней ещё был такой купальник, как будто он ей был мал, как будто его год назад ей купили, в прошлом сезоне, когда она была ещё ребёнком, а за год она выросла, но только телом, женщина проросла сквозь ребёнка, и сквозь этот купальник тоже проросла. У неё было детское лицо и круглая грудь, белая там, где она выбивалась из-под купальника, и лобок топорщился из-под купальника, и все мужики на пляже на неё смотрели. Это было отдельное зрелище: как на неё смотрят мужики на пляже, на её грудь, на её живот, между ног ей, как стягивают с неё взглядами эти детские трусики в какой-то сиренево-розовый цветочек, отодвигают полоску ткани, я думал: неужели отец её ничего не видит? Он стоял и тоже смотрел туда, куда и все, на катер береговой охраны, и руки держал у груди, как тиранозавр или кенгуру. Потом мимо нас прошли парни в форме Zabita, с носилками, на которых выносят жертв аварии или землетрясения, такая красная доска с прорезями по бокам, чтобы удобнее было держаться, три доски у них было, а у одного пляжный зонтик, такой же как у тех, кто не хочет платить двести лир за место на платном пляже, белоснежный зонтик, очень чистый и новый. Люди впереди уже разошлись, солнце пробивалось сквозь моё полотенце и жгло сквозь ткань, нужно было уходить, и когда мы вышли с пляжа и прошли немного по бетонной набережной, увидели снова эти носилки и зонтик — носилки стояли квадратом, закрывали что-то с трёх сторон, только со стороны моря не закрывали, и зонтик торчал над ними, раскрытый белый зонтик, а вокруг дети, взрослые, очень много людей — Курбан, неделя праздников. Я сразу понял, что там: труп, конечно, утопленник, его береговая охрана выловила и вытащила на берег, а парни из Zabita окружили носилками и зонтиком, чтобы никто его не беспокоил взглядами, это не казахская лолита, смерть — серьёзное дело. Они стояли вокруг, в своей тёмно-синей форме, в фуражках, на самой жаре, стояли и смотрели по сторонам, как будто искали глазами труповозку, ну где же она? #анталиалог

Анталия, 7 июля 2023 Мне кажется иногда, если я чего-то не вывезу здесь, то жару. Это, конечно, смешно, потому что ребята живут же в Армении и Грузии, и в Индии тоже (немного, но остались такие), то есть, я не один. На всякий случай (если откажут в продлении внж) искал места, куда ехать дальше — и чтобы там было попрохладнее. Но таких мест нет, есть только погорячее. Сегодня с утра вспоминал одну сцену, видел её в Каше год назад — мы ездили туда впятером, с нами была семья из ЮК, мы снимали квартиру с видом на марину, горы и рынок под окнами, но про рынок мы не сразу поняли, потому что рынки в Турции однодневные, вечером или утром приезжают, весь день торгуют, а вечером сворачиваются и уезжают. Сначала мы думали, это просто пустырь, а потом оказалось, что рынок, я тогда ещё подумал: ну конечно, очень логично, ведь марина же в двух шагах, защищённая бухта, здесь всегда был рынок, только раньше на нём продавали, возможно, людей. Ещё из окна вид был на гору камней, глыб известняка или чего-то такого же белого, светящегося на солнце, такие огромные куски несъедобного сахара, и на человека. Это был один и тот же человек, каждый день, утром он приходил, или его привозили, он забирался на эту гору камней и начинал крушить их кувалдой. Он был одет в тяжёлые ботинки, типа армейских, в штаны карго, а на голове у него была повязана футболка, тоже как будто армейская, защитного цвета. Груда камней громоздилась на пустыре, на открытом месте, вокруг всё было белым от каменной пыли, солнце отражалось от этой пыли и жарило ещё и снизу, там как будто два солнца было, как в духовке, когда включаешь обе решётки, сверху и снизу, чтобы получше пропеклось. Мы просыпались от ударов его кувалды. Однажды утром я сидел на балконе с ноутом (человек в хаки уже крушил камни) и не обратил внимания, как солнце из-за крыши, и минут пятнадцать посветило мне на руку — через два часа рука превратилась в ожог. Он прошёл, конечно, на вторые сутки, уже не горел, просто остался странный красный узор, но этот человек с кувалдой на горе камней: вряд ли у него был солнцезащитный крем. Он три дня подряд крушил там эти камни. Думаю, я бы умер, будь я на его месте, меня бы это солнце убило в первый день ещё до обеда. Мне недавно рассказали, что так наказывают провинившихся солдат в турецкой армии, за пьянку или самоволку: отправляют на каменоломни. Мы вчера ходили вечером к морю, и я лежал там на мелких серых камнях, смотрел в небо, а в небе были облака, и это казалось так необычно, потому что здесь редко бывают облака, вообще редко бывает что-то в небе кроме птиц днём и летучих мышей ночью, чаще всего это просто чистое небо и солнце. В Москве я однажды завис на балконе после косяка, и смотрел на солнце минут десять, а потом высадился на измену, что сжёг сетчатку, но через час всё пришло в норму, может, через два. Здесь я ни разу не смотрел на солнце, ну может только в Измире, но там солнце садится прямо в море, и оно уже остывшее, к тому же я был в очках, а здесь, в Анталии — я даже не всегда понимаю, где оно находится, потому что просто поднять к небу глаза уже страшно, кажется, что тебя тут же убьёт этим солнцем, как кувалдой. Солнце — это тотальность, это насилие, это неодолимая убийственная мощь, от него прячешься: в середине дня улицы пустеют, если нужно куда-то дойти, то перебегаешь из одной тени в другую тень. Во Франции на юге есть городок, Aigues-Mortes, там сохранилась башня Констанс, это известная тюрьма, в ней гноили, в частности, протестантов, и на этой башне на самом верху есть клетка, туда отправляли приговорённых к смерти, чтобы их убило солнце. Мне иногда кажется, что мы здесь в такой клетке. #анталиялог

Написал ещё один рассказ из Турции или из эмиграции — я внутри себя так и не определился, как назвать это состояние, потому что совершенно непонятно, во что оно выльется, чем закончится. Я начал писать его в конце февраля, это объясняет событийный контекст, и вот через три месяца закончил, переписав раза два или три — я сам уже сбился. Никогда не писал так медленно и с таким трудом, как сейчас, при этом количество работы и затраченных усилий вообще не даёт никакой уверенности в результате. Хорошо получилось или плохо, я так и не понимаю до конца. Лучше, чем первый драфт. Что могу сказать почти наверняка: думаю, мало кто из пишущих о происходящем в моменте, видят его — происходящее — частью более широкой истории насилия и борьбы. Думаю, катя марголис прокляла бы меня за эти слова (если бы знала о моём существовании), но это абсолютно нормально, так и должно быть. Думаю, это даже хорошо, потому что такой мой взгляд даёт повод надеяться, что эти тексты вообще чем-то отличаются от всего, что пишут о происходящем в моменте. Вот рассказ: https://telegra.ph/My-budem-pit-vino-na-ruinah-imperii-06-18

13.05.2023 Измир В Анталии коты живут в симбиозе с людьми. Есть кот лужайки у дома, кот проката авто, кот продуктового, кот стоянки мопедов. Можно идти куда-нибудь по улице, к морю или на рынок, и здороваться с местными котами, как со знакомыми людьми: они лежат и сидят по своим местам, на своей территории, у некоторых ошейнички с колокольчиками и именами. Здесь везде стоят миски с водой и едой, еды очень много, разной, у людей в Анталии не такой большой выбор еды. Есть разборчивые коты, едят только корм определённой марки. Однажды дали нашей Дондурме кусок запечёного сибаса — даже не посмотрела. Теперь держим дома пятикилограммовый пакет её любимого вискаса, признаёт только его. Мой друг Берк живёт на первом этаже, и к нему год назад начали ходить уличная кошка и котёнок. Кошку он приютил, привил и подлечил, теперь её зовут Элис, на зиму она уезжала с Берком в Стамбул, сейчас живёт у него на диване. Котёнок вырос в безымянного бандита, но тоже при доме, правда ест он, в отличие от Элис, корм за 45 лир (ей Берк покупает за 160). По словам Берка, коты помогли ему разобраться в отношениях с родителями: Элис как будто его мать, бандит — это он, а сам Берк — свой собственный отец, и в этой расстановке он отыгрывает детские травмы. Месяц назад Берк сказал, что хотел бы, чтобы Элис стала настоящей женщиной. Ненадолго, например, на сутки. Есть, конечно, и помоечные коты, есть и уличные подонки, но их меньше, и это как будто их осознанный выбор. Иногда подонки устраивают разборки перед подъездом, между калиткой и розовым кустом, воют друг на друга и катаются клубком смерти в сосновых иголках, Дондурма в это время смотрит на них с крыши над входом в лавку семян или со столбика у калитки. Анталия маленький город. То есть, он огромный, но с сознанием маленького города. Поэтому коты здесь деревенские. В центре Измира тоже есть коты — коты большого портового города. Они каждый день бьются за жизнь, и жизнь здесь жёстче. Коты проигрывают. Им бы резвиться на развалинах Агоры, на лужайке с капителями, там тихо, спокойно, но и еды там нет, даже не на кого охотиться. Я видел кота у входа на бесконечный измирский рынок — это был тощий и больной рыжий кот с оторванным хвостом, он шёл вдоль тротуара почти по проезжей части, как будто в отчаянии, как будто смерть его не пугала и он даже хотел бы умереть. Возможно, будь он человеком, у него были бы татуировки, выгоревшие, полинявшие на солнце уличные и тюремные татуировки. Я видел другого отчаянного кота, серо-чёрного, пыльного, он подошёл к туристам в уличном кафе, он собирался прыгнуть к ним на стол за едой, он не искал смерти, наоборот, сам был готов убивать, от него исходил дух убийцы. Ему бросили кусок курицы, и он кинулся на него, поймал в полёте. Он бы порвал человеку лицо за эту курицу. Позже я снова его встретил в том же квартале, он сидел рядом с серой кошечкой у забора из сетки, а за забором ползали в пыли четверо котят. Кошечка заглядывала в глаза каждому, кто осмеливался приблизиться, поднимала хвост и шла навстречу, она тоже была готова убивать, это были двое прирождённых убийц, он и она, и они зачем-то хотели, чтобы их котята тоже жили в этом городе, тоже ожесточились, отчаялись и потеряли надежду на будущее. Я видел здесь и котов, у которых всё хорошо. Это огромные зверюги размером с собаку. Один, белый с чёрным, живёт возле лавки с курятиной: подходит, встаёт лапами на прилавок и плачет, нежно и тонко — а потом пожирает брошенное на асфальт куриное сердце или печень. Второй — буро-серый, похожий на сибиряка — живёт на улочке, где мечеть, стоянка такси и четыре кафе в ряд. Он охраняет вход в одно из кафе и собирает дань с посетителей, ходит между столиками, прощупывает реальность великолепным хвостом. Он очень крупный и очевидно очень сильный, естественных конкурентов на этой улице у него нет, жизнь у него сложилась хорошо, как у большинства крупных и сильных животных. #измиртрип

12.05.2023 Измир Ездили в Алачаты — город в 70 км от Измира, основанный греками в XVII веке. Здесь каменные дома, черепичные крыши, белые стены, выцветшие голубые ставни и двери. Если бы я лучше знал Грецию, наверное, сказал бы, что выглядит он по-гречески, но в Греции я не бывал, поэтому скажу, что Алачаты — это такая греческая эйфорическая галлюцинация на Эгейском побережье. Возможно, именно эти дома принадлежали грекам, бежавшим с эгейского побережья от армии Кемаля. Главная мечеть в центре города слишком заметно перестроена из греческого храма. Торчит непостижимый центральный неф, как горизонтальный контраст аккуратно пристроенному минарету. Перед мечетью на мозаичной площади выложена в ч/б огромная шестиконечная звезда. Оттоманские балкончики-джумба — выступающие деревянные альковы — тоже выкрашены в выцветший голубой, как хипповые джинсы. Очень много красивых людей, много красиво одетых людей, повсюду цветы — сейчас зацвёл жасмин — и везде зеркала, в стенах, на стенах, в витринах, на столбах, чтобы постоянно видеть себя в антураже антропогенной и биологической красоты. Если средиземноморье само по себе рай, как многие здесь считают, то Алачаты — внутренний рай, рай в раю, здесь даже жара не такая изнуряющая, как в Анталии: в августе чуть за 30 и всё время ветер. Новые здания в городе тоже построены в некоем едином постоттоманском стиле — после исторического центра мы пошли в сторону моря, и шли минут сорок пять или час между белыми домами под черепичными крышами. Все дома разные, но в пределах одного архетипа: бесконечные вариации размеров, углов, альковов-джумба. Огромное спускающееся к морю пространство, заполненное двухэтажными белыми домами, и у всех улиц вместо названий номера, причём нумерация начинается где-то в Измире, в центре провинции: мы проходили улицы номер 11080 и 11083, я даже не знаю, как эти числительные сказать по-турецки, я не использую такие числительные в местной жизни. Здесь красивое море, сильный ветер и дикие волны. В Анталии волны либо одомашненные, чтобы можно было в них купаться, либо, когда шторм, такие, что уворачиваешься от летящих на набережную камней. Волны в Алачатах похожи на азбуку морзе: волна-пауза-волна-длинная пауза-волна, как сообщение. Кажется, видели дальше за бухтой в просвете между островами Грецию, не так близко, как в Каше, вплавь не добраться, но есть визуальный контакт. На обратной дороге в автобусе читал главу из Shame Салмана Рушди, где он пишет про чувство полёта как противоположность силе гравитации и чувству принадлежности, про полёт как суперспособность мигрантов (все хотят летать, но большинство боится), про концепцию корней как conservative myth designed to keep us in our places, про то, что прошлому необходимо найти новое имя, потому от существующего имени мы отказались самим фактом миграции, а совсем без имени невозможно, нет имени — нет истории, а мы с Рушди не хотели бы совсем без истории. Мы бы хотели препарировать её, или, возможно, запечь в местных травах, поскольку все мигранты — создатели фантазий, fantasists: мы создаём воображаемые страны и проецируем их на остатки тех, откуда прилетели, откуда нас сдуло или унесло ветром. Ехали мимо холмов, где сейчас живут одни люди, а раньше жили другие люди, а до них вообще была другая цивилизация, и до неё ещё одна, и для каждой волны этой человеческой морзянки это были совсем другие холмы, хотя и те же самые — почти как белые домики по дороге к морю. Ночью по Измиру гоняют заниженные тачки, из тачек долбит турецкий хипхоп, в баре мне не глядя, но от души — сразу половину бокала — плеснули местный санджиовезе, заблудившийся в эгейских холмах итальянский автохтон, тоже мигрант, для которого корни — это просто корни, система питания, а не приговор и не клеймо. Чуть дальше от портового квартала на тёмных улицах — сквозь них то и дело проглядывает, почему-то, Поварская — измирские проститутки контролируют периметр перекрёстков. Ещё дальше, в десяти шагах, ночной торговец предлагает купить у него бисерные фенечки. #измиртрип

11.05.2023 Я сначала думал, это «Мистраль» стоит в порту Измира — ударный десантный вертолётоносец, почти как из в википедии. В 2015 году Франция расторгла с Россией контракт на поставку «Мистралей» — в России тогда писали, кому они нахрен нужны, есть же «Пётр Великий» и ракетный крейсер «Москва». С парома на другую сторону бухты он не выглядел впечатляюще, просто серый корабль. Портовые краны позади делали его визуально меньше. Если он чем-то отличался от обывательского представления о военных кораблях, то формой: тупой, не хищно-аэродинамической, как бы обрубленной с обеих сторон. Вчера мы подошли к нему ближе. Шли по улице с абсолютно безумным трафиком: собственно, трафика как такового не было, только столкновения, пробки и заторы, один сплошной затор, никто никуда не ехал, никто никого не пропускал, там даже идти иногда не получалось, потому что машины упирались друг в друга и ползли на тротуары, а тротуары в Азии и так сделаны не для движения и тем более не для ходьбы, на тротуарах стоят стулья, столы, чайники, пепельницы, газовые баллоны, стеллажи с товаром, мусорные баки, припаркованные мопеды. Вдоль тротуаров пахло выхлопом, едой, табаком из табачных лавок, ВД-40 из мастерских. Мы проходили расписанные от фундамента до крыши дома, ветеринарные клиники, магазины винтажной одежды, магазины непонятных предметов, бесчисленные кофейни. На кирпичной стене уродливого дома под снос висел гигантский красный плакат с Эрдоганом, совершенно карикатурного размера, под ним — огороженный сетчатым забором строительный мусор. Потом вышли к огромной парковке перед портом — огромная парковка это такой лимб перед каждым важным городским пространством — и сразу оказались за полицейским ограждением. Пошли вдоль него и упёрлись в толпу в форме очереди, там стояли разные люди, было несколько женщин в чёрном с красными лентами, повязанными поверх никабов, с полумесяцем и звездой. Очередь упиралась в кордон из полиции и трёх морских офицеров, спорила с ними о чём-то, у меня сработал тревожный рефлекс, захотелось выбраться, оказаться на другой стороне улицы: люди стоят в очереди в порт, их встречает кордон полиции, возможно, сейчас этих людей куда-то повезут на корабле. Выбрались. Прошли мимо двух ветхих портовых построек в граффити. Хотели дойти до пирса, отмеченного на гугл мэпс, думали: там красивый вид на порт, и было немного странно, что на гугл мэпс для этой точки не было вида улиц. Потом, когда прошли ещё немного, поняли, что толпа была только хвостом очереди, сама очередь тянулась ещё дальше, за полицейский кордон, мимо сотен метров ограждений, двух будок как для проверки документов, и, наконец, к военному кораблю. Он совершенно иначе выглядел с этой точки. Он был огромный, просто Звезда Смерти. Мы ездили в Питер летом 2021 — тогда в Неву пригнали военные корабли, и они там стояли вдоль берегов для ублажения путина. Многое за два года стёрлось из памяти, но кажется, если бы в Неву пришёл этот, он бы там просто не поместился. Обрубленная грубость очертаний вблизи становилась ещё более очевидной, там даже намёка не было на аэродинамику, как будто он перемещался и в целом существовал по другим каким-то законам физики. Люди в очереди шли в него на экскурсию, и это само по себе выглядело довольно впечатляюще. Флаги над серой палубой казались больше, а скорее всего, и были больше, чем эти люди. Было в этом что-то абсурдное, как на пропагандистском плакате — маленькие разноцветные люди идут длинной колонной в серо-чёрное брюхо огромного военного корабля. Я ещё не знал, что это не совсем «Мистраль», а новый турецкий флагман TSG Anadolu, и он немного крупнее «Мистраля», и думал только вот о чём: как же хорошо, что дело тогда не дошло до продажи «Мистралей» России. И какой вообще всратый пиздец, что ещё в 2014 их кто-то собирался России продавать. На противоположной стороне улицы дежурили мужики в штатском, явно какая-то местная спецура. Смотрели на очередь и на прохожих, разглядывали нас. Эти типы везде и всегда выглядят одинаково. #измиртрип

09.05.2023 Измир Сквозь Измир просвечивает некая другая страна, как будто даже не Турция, ну или другая Турция, возможно, воображаемая. Круглая площадь на набережной, бульвар усажен пышными пиниями (а не истеричными курортными пальмами), многоэтажные отели, мимо конвеншн-центра проезжает белый кабриолет — это картинка из семидесятых или восьмидесятых, ретро-вайб из киножизни. Также: нет русских. Вспоминал прошлогоднюю сентябрьскую волну уехавших от мобилизации, как они охуевали от немосковскости: здесь некоторым образом всё есть, в том числе и тыквенный латте, только в сеттинге фильмов с молодым Бельмондо. В таком месте незазорно жить нелегалом — не настолько дико звучит, как «жить нелегалом в Анталии». Здесь всё располагает: портовый город, злачные кварталы за линией фешенебельных домов вдоль набережной, поднимающиеся от Агоры трущобы, дикий трафик. В 9.30 ехал на пароме на другую сторону бухты, кроме меня было ещё человек шесть, Измир в это время ещё не проснулся окончательно, вообще в понедельник город не особо общительный, закрыты все места с гугл-рейтингом выше 4,5, работают только традиционные турецкие заведения, где пахнет жареным мясом и возле прилавков стоят на задних лапах огромные чёрно-белые коты — ехал и думал, что уже год живу в деревне, потому что Анталия в сравнении с Измиром и есть деревня, и за этот год отвык от новых впечатлений, потому здесь мне всё кажется слишком ярким, напористым, объёмным, здесь как бы двойное время — живу за себя и за воображаемых людей, за каждую свою фантазию, придуманный сюжет: про квартиру, проституток, беженцев, нелегалов, чопчу. Потом уже, ближе к закату, долго сидели с Анной на набережной, на мраморных ступенях памятника героям войны — она закончилась почти сто лет назад «обменом населением», мусульманское население Греции отправили в Турцию, христиан Турции переселили в Грецию, большинство этих людей не знало языка своей новой родины, выставка «Квартал неверных» и про это тоже, не только про тринадцать миллионов сирийских и афганских беженцев (и полмиллиона русских). Люди шли мимо, фоткались на фоне памятника, закидывали в море спиннинги, ветер поднимал волны и они перехлестывали невысокую ограду, паромы ходили реже из-за ветра и волнения. Рядом на ступенях сидели торговки розами, крупные женщины за 50, они отдыхали какое-то время, потом поднялись и снова пошли продавать розы, начали, конечно, с нас: одна долго стояла перед нами, поставив пластиковую вазу у ног Анны — ждала, что мы возьмём цветок или просто дотронемся, и тогда она получит над нами немного власти, потому настоящий владелец всегда получает над тобой немного власти, когда ты трогаешь его собственность, дотронулся — попал, это магический закон, поэтому руки всегда следует держать при себе. Потом торговка ушла. Школьницы записывали тиктоки на монументе войны, двое парней, один с длинными волосами, второй с тонкими усиками фоткали друг друга по очереди на его фоне. Это место, набережная бухты, называется «кордон». Женщина в чёрном мусульманском одеянии гуляла вдоль кордона с маленькой девочкой в розовом. На крепнущем ветру полы и края её одежды развевались чёрным факелом, у меня в OVUM есть сцена, где один из героев сидит в кафе в Дубай-молле и смотрит на реку из чёрных женщин, как они идут из одного магазина в другой, и их одежда напоминает дым над нефтяными полями Дейр-эз-зора. Когда ветер и солнце, возле бухты можно стоять бесконечно, мерцание и ритм гипнотизируют, видишь только их, они занимают всё оперативное пространство сознания, потом возвращаешься в переулки, отходишь от кордона — и жизнь накатывает по-новой, даже сильнее. #измиртрип

#измиртрип

8.05.2023 Измир Думаю, мы поселились в проклятой квартире: нам три ночи подряд снятся кошмары, Анне — целые истории, мне — чистый бессюжетный ужас. Просыпаюсь среди ночи в оцепенении. Я несколько лет назад чуть не снял квартиру в Доме на набережной, откуда хорошо наблюдать горящий Кремль. Отказался, когда уже пришёл отдавать деньги: мне стало физически плохо, заболела голова, начало тошнить, думаю, если бы я перетерпел, то сошёл бы с ума в этой квартире, все эти расстрелянные bolsheviks приходили бы ко мне по ночам и устраивали оргии. Анна говорит, возможно, в измирской квартире кто-то умер. Придумал такую завязку: постоялец airbnb получает посылку без указания адресата, внутри — дневник, описывающий, например, произошедшее в этом доме двойное убийство или что-то в таком духе. Зато здесь очень хорошо по утрам, много света, квартира похожа на детское воспоминание, скорее всего, наполовину ложное, о квартире бабушки в Днепре: другой мир, уже много лет не существующий, с утренними запахами деревянного пола, лосьона после бритья, кожаного ремня на спинке стула. Были на двух выставках, это очень непривычно после Анталии, где никаких выставок нет, только море. Первая называлась «Окна» — в культурном центре при французском посольстве, в здании в оттоманском стиле на набережной. Французские, турецкие, американские художники XIX и XX веков, в сюжете всех картин присутствует окно: свет из окна, человек у окна, окна города, окна одиноких домов посреди пустыни. Измирские инстаграмщицы немного утомительно селфились с каждой картиной. Я смотрел на эти окна и думал, что собственного дома у меня, вероятно, уже никогда не будет, и в целом это соответствует моменту: мы, все те, кто бежит, как будто и есть та самая посылка без адресата, дневник неизвестного, свидетельство преступления, возможно, в этом наш формирующийся функционал, если не предназначение. Фигура дома только помешает донести сообщение: дом фиксирует границы прошлого в настоящем, усыпляет, так что, наверное, для дела полезнее просыпаться в чужой стране от бессюжетных кошмаров. Запомнил одну картину (Ибрагим Сафи, «Улица», 1920 год — сфоткал табличку): низкие постройки, окна, брусчатка, толпа людей, кто-то сидит на земле, крыши впереди складываются в лабиринт, сверху немного неба — примерно то, что мы видели в старом Измире. Подумал, что невозможно представить себе ничего подобного с московским сюжетом, и вспомнил, как Д.Волчек говорил мне в Праге в 2012 году, до войны, что Москва стала похожа на Минск: очень чисто и нет людей. Теперь я думаю, это вообще главное, что в Москве произошло в XXI веке: она превратилась в чисто выметенный переход из барака в барак, перестала быть местом для вольной жизни, меня поэтому всегда тянуло в Азию и в Нью-Йорк: легко найти грязь, легко выхватить пиздюлей, на улице живут, а не конвоируют тебя из точки А в точку Б. Вторую выставку смотрели в местном «Гараже», в парке культуры (он так и называется, «Парк культуры»). «Квартал неверных», «Гявур махаллеси», художник — Ахмет Гюнештекин, турок с курдскими корнями. Главная работа — растянутая на несколько залов инсталляция «Дороги миграции»: пустой и раздавленный гранитными глыбами чемодан беженца как основная метафора. В дворике музея целый сад таких сплющенных глыбами чемоданов, они свисают с нагроможденых друг на друга камней, как мёртвые тела с неких брутальных орудий казни, а внутри, в главном зале — центр композиции, ковчег, старая лодка из полусгнивщих досок. Ковчег плывёт по волнам из таких же глыб, и на нём снова бесконечные чемоданы. В трюме мяукает фантомный котёнок, это рвёт, конечно, сердце. Рядом — напротив ковчега, прямо в зале — на камнях спала настоящая кошка, трёхцветная, похожая на нашу Дондурму. Непонятно, случайно забрела или так задумано, но получилось хорошо, и кошку фотографировали даже больше, чем основную композицию. Пацанчики во дворике музея проходят мимо инсталляции и по-быстрому обшаривают внутренности свисающих с каменных глыб чемоданов, пустых и уже давно выпотрошенных кем-то другим. #измиртрип

Пацанчики во дворике музея проходят мимо инсталляции и по-быстрому обшаривают внутренности свисающих с каменных глыб чемоданов, пустых и уже давно выпотрошенных кем-то другим. #измиртрип

8.05.2023 Измир Думаю, мы поселились в проклятой квартире: нам три ночи подряд снятся кошмары, Анне — целые истории, мне — чистый бессюжетный ужас. Просыпаюсь среди ночи в оцепенении. Я несколько лет назад чуть не снял квартиру в Доме на набережной, откуда хорошо наблюдать горящий Кремль. Остановился в последний момент, когда уже пришёл отдавать деньги: мне там стало физически плохо, заболела голова, начало тошнить, думаю, если бы я перетерпел, то сошёл бы с ума в этой квартире, все эти расстрелянные bolsheviks приходили бы ко мне по ночам и устраивали оргии. Я оттуда буквально сбежал тогда. Анна говорит, возможно, в измирской квартире недавно кто-то умер. Придумал такую завязку: постоялец airbnb получает посылку без указания адресата, внутри — дневник, описывающий события, произошедшие в этом доме, например, двойное убийство или что-то в таком духе. Зато здесь очень хорошо по утрам, много света, квартира похожа на детское воспоминание, скорее всего, наполовину ложное, о квартире бабушки в Днепре: другой мир, уже много лет не существующий, с утренними запахами деревянного пола, лосьона после бритья, кожаного ремня на спинке стула. Были на двух выставках, это очень непривычно после Анталии, где никаких выставок нет, только море. Первая называлась «Окна» — в культурном центре при французском посольстве, в здании в оттоманском стиле на набережной. Французские, турецкие, американские художники XIX и XX веков, в сюжете всех картин присутствует окно: свет из окна, человек у окна, окна города, окна одиноких домов посреди пустыни. Измирские инстаграмщицы немного утомительно селфились с каждой картиной. Я смотрел на эти окна и думал, что собственного дома у меня, вероятно, уже никогда не будет, и в целом это соответствует моменту: мы, все те, кто бежит, как будто и есть та самая посылка без адресата, дневник неизвестного, свидетельство преступления, возможно, в этом наш формирующийся функционал, если не предназначение. Фигура дома только помешает донести сообщение: дом фиксирует границы прошлого в настоящем, усыпляет, так что, наверное, для дела полезнее просыпаться в чужой стране от бессюжетных кошмаров. Запомнил одну картину (Ибрагим Сафи, «Улица», 1920 год — сфоткал табличку): низкие постройки, окна, брусчатка, толпа людей, кто-то сидит на земле, крыши впереди складываются в лабиринт, сверху немного неба — примерно то, что мы видели в старом Измире. Подумал, что невозможно представить себе ничего подобного с московским сюжетом, и вспомнил, как Д.Волчек говорил мне в Праге в 2012 году, до войны, что Москва стала похожа на Минск: очень чисто и нет людей. Теперь я думаю, это вообще главное, что в Москве произошло в XXI веке: она превратилась в чисто выметенный переход из барака в барак, перестала быть местом для вольной жизни, меня поэтому всегда тянуло в Азию и в Нью-Йорк: легко найти грязь, легко выхватить пиздюлей, на улице живут, а не конвоируют тебя из точки А в точку Б. Вторую выставку смотрели в местном «Гараже», в парке культуры (он так и называется, «Парк культуры»). «Квартал неверных», «Гявур махаллеси», художник — Ахмет Гюнештекин, турок с курдскими корнями. Главная работа — растянутая на несколько залов инсталляция «Дороги миграции»: пустой и раздавленный гранитными глыбами чемодан беженца как основная метафора. В дворике музея целый сад таких сплющенных глыбами чемоданов, они свисают с нагроможденых друг на друга камней, как мёртвые тела с неких брутальных орудий казни, а внутри, в главном зале — центр композиции, ковчег, старая лодка из полусгнивщих досок. Ковчег плывёт по волнам из таких же глыб, и на нём снова бесконечные чемоданы. В трюме мяукает фантомный котёнок, это рвёт, конечно, сердце. Рядом — напротив ковчега, прямо в зале — на камнях спала настоящая кошка, трёхцветная, похожая на нашу Дондурму. Непонятно, случайно забрела или так задумано, но получилось хорошо, и кошку фотографировали даже больше, чем основную композицию.