Опусы шальной разведенки

Мне приснился любовный роман. Что характерно - мой, собственный. Всё отведенное мне на любовный роман время я проводила отчего-то в квартире подруги, которая тоже думала, что у нее любовный роман. Что характерно - с тем же самым мужчиной - отчего-то сильно избитым и хромающим на левую ногу. Мужчина был чужой и невнятный, отдаленно напоминавший Метью Гудмана. Но с фингалом во всю биографию и, понятное дело, пьянющим. Вы когда-нибудь, к слову, трахались с тем, кто стонет не от процесса, а от боли? Чтоб вся личина у него прям в асфальт укатана? Ну, чтоб видно, что не филонит. Не манкирует кобеляжем. Сон был очень подробный: разборки, тайны следствия, ссоры с подругой. А чтоб секса какого глянуть - это, вы извините, лишнее. Там монтаж и внезапная склейка - мол, ну, чо ты, про секс не знаешь? Будем думать, что это он. А потом чтоб страдать весь тайминг. Чо-то морду кривить от подруги, чо-то сильно стесняться случившегося. Мол, ну надо же, гОвна какая. Прям на новом бельишке подруги. Прямо в спальне ее, в будуаре. Прямо в доме, где только что ела кабачки и домашнее сало. Все как в жизни - ну очень похоже. Нет особых причин для последствий. А ты маешься, как невротик в терминальной какой-то стадии. И стесняешься, что шалава. И не знаешь, как жить теперь с этим. Нехорошие были таблетки. Надо на ночь глушить пустырник. Написала сейчас подруге - мол, а нет у тебя романа? А то в гости я собралась. Как бы там, блядь, чего не вышло.

Начиталась тут от вас наречий. Мне крайне грустно. Я довольно печальна. Жизнь несколько трагична. Я слегка убита. Как-то вы не уверены в своих ощущениях, ребята, так нельзя. Вот тут у меня будет пост лишней коннотации, я в нем поселюсь и буду предызбыточествовать. Знаете ли вы, что слово "предызбыточествовать" выдумал Антон Палыч Чехов, когда пытался определить соотношение кур и уток в курятнике? Ему тоже бывало крайне грустно. Он повстречал женщину необычайной красы: коса с оглоблю, брови коромыслом. "Отличная фемина!" — решил Антон и только вздумал по ней крайне грустить у себя на Малой Дмитровке, как случилось невероятное: женщина воспылала к нему тоже. "Как такое?" — подумал Антонпалыч, — "невозможно! У меня харя на троллейбус похожа, жена Ольга Леонардовна и вообще жизненый опыт". Прогнал бабу. Прогнал, после чего еще долго злился на нее, дуру. На нее, на почки, что весной сочатся смолою, на тесто, что подходит в корыте и, если его как следует не помять, раздуется да и полезет всюду, хоть беги, поскальзываясь на нем и разбивая харю в троллейбус. Еще хорошее слово младостарствовать, но кто придумал – не знаю. Вероятно, тоже какой–нибудь видный писатель. Прозаек, или еще про кого. Комментатор в инторнете, редкий вид.

Минуточку внимания. Новости питерского двора, про который вы уже, конечно наслышаны. Сегодня пополудни кто-то из жильцов нашего дома выбросил на пухто почти новое гинекологическое кресло. Повторяю: гинекологическое кресло. До ближайшей поликлиники - три улицы. Это минут 20 тащить по жаре. Ну, то есть, кресло соседское. Понимаете, да? Вот эти люди, что со мной здороваются, держали дома такой предмет мебели. Я прям не знаю, что им теперь отвечать на "здрасте". Мол, то, что в кресле лежит, покрасьте? Хожу кругами вокруг него. Я, в целом, женщина небогатая. А это - мебель. И инвентарь. А, может быть, и предмет интерьера. Стоит же вот у меня этот, как его. Велосипедный один тренажер. Я на него свои лифчики вешаю. И как-то хочется понимать: возможно, кресло на что сгодится? Спасибо за минуточку, будьте на связи.

Не знаю, пригодится ли вам эта информация, но я купила новогоднюю елку. Нормальную елку ЦАРЬ, а не этот пипидастр обдристанный. Если быть мною и верить в какое-то там будущее, то покупаешь себе новогоднюю елку вопреки всей хреновой хтони, какая неистово нахлобучивает. Да-да, я тот самый последний тупой оптимист, который в начале коронавируса купил себе двадцать пачек гондонов. А не тушеночку и ружье. Потому что люблю надеяться на какой-то салют в итоге. На пир в чуму посреди апокалипсиса. На последний оргазм перед смертью. Да и ружье у меня уже есть. Короче. Если брать елку летом - вы экономите процентов 70 ее пластмассовой этой цены. И щас не надо про живые деревья. К живым деревьям я не готова. Короче: стоит она восемь тыщ. Не двадцать восемь, вы понимаете? Но брать литую, чтоб в разнопиздицу. Чтобы кололась прям как живая. И ветки эти чтобы разъети. Туды-сюды, как говно косматое. Ну, с наступающим новым годом! Желаю, блядь, чтобы наконец. Чтоб навсегда, чтоб от сердца к сердцу. И чтоб проснуться уже в тот мир, в котором можно что-то планировать. Ну, мандарины там, фейерверк. И секс, и тортик. И путешествия. Свободу. Жизнь. Жопу. Новый год.

она появилась. И зачем она дура такая. Почитайте, поржите немного. Я потом напишу еще.

Я училась тогда печатать. Когда Заенька засыпала, положив мокрый дилдо под ухо и сползя на мой грязный матрац. Ну, компьютер, я, к слову, видела. У нас были в компьютерных классах. Но вот так чтоб на нем печатать? Я тетрадок себе привезла. Ручкой в них по привычке писала. И в общаге над этим смеялись. Я скачала себе программу — и давай по утрам по ней бить. Чото там про Шахиджаняна, фыва олдж и другую порнуху. Ну, не быстро тогда получалось. Щас печатаю даже ногой. Выхожу как–то выпить кофе, покурить там в бетонной коробке, постоять в шуйском пёстром халате у пролета меж двух этажей. А там эти стоят. Программисты. Как один — на задроченных рылах. У кого там очки с изолентой, кто — с усами, а кто жирдяй. Все в прыщах, все с ногтями обожранными. Посмотреть — растереть, не иначе. Мой халатик на сломанной молнии – это даже какой–то вот секс. Если сравнивать. Если думать. И потом, им – по восемнадцать. Ну, а ты — корпулентая девка из какой–то там даже Москвы. Ну, какой там Москвы? Из Иванова. Ты в Москве только вуз закончила — да и то, не сказать, чтоб сильно обтесалась там под диплом. И стоим. И молчим, как эти. Потому что — ну хули тут скажешь? Ни дружить, ни бухать, ни трахаться в этот город не завезли. И внезапно, как гром среди неба, из дверей, что ведет туда же, человек идеальный выходит. В полотенце на мокрый торс. Весь какой–то вполне симметричный. Голый, в капельках, как с картинки. И постриженный весь по моде — чуть прикрытый челкой косой. Голубые глаза, два метра. Белозубая эта улыбка. Словно где–то снимают обложку для пентхауса, типа того. Улыбается всем, закуривает. Я едва не теряю сознание. Это я для молвы проститутка, для себя–то я словно вдова. Ничего–то уже полгода в этом Питере сраном не было. Да и с кем? С программистом в общаге? Пристрелите и дайте член — деревянный или пластмассовый. Я за Заей помою, не брезгую. Это лучше, чем между Дьяболо на гремучей койке пыхтеть, обучая движениям девственников. Этих. В свитерах. Первокурсников. Где снимают обложку–то сраную? Это кто вообще вышел такой? Ну, лицом там изобразила, а потом каааак открою хавальник! И тогда, в этой самой общаге, я придумала жанр стендап. Через час в этой клетке скопилось два потока таких вот девственников и мы с этим, который в капельку, посредине стоим и орём. Ну, ору–то я, соответственно. И такое ору веселое! Все узнала про это туловище — как зовут, и чего, и как. Не поверите: первокурсник. Мама с папой сюда засунули. Из аула какого–то ехал — и приехал, привет–привет. Максимально тупой, чудовищно. И настолько же весь красивый. Подрабатывает моделью очень модных бесшовных трусов. Упражняется в платном сексе. И поебывает Ларису — городскую, из самого центра. Тридцать шесть ей, большой адвокат. Очень держится обособленно. И его тут не уважают. Ну, понятно, такая роза расцвела средь больших лопухов. — Для меня ты очень красивый — говорю ему, мерзко осклябясь. — Знаю, это мне постоянно все знакомые говорят. — А, прости, ты когда мастурбируешь, ты глядишься в какое–то зеркало? У тебя же должно быть винтажное, не иначе как в полный рост? И вся клетка орет, гогочет. Да–да–да, ты сейчас угадала. У Валеры стоит это зеркало, он с собою его припёр! — Как Валера? Вот это Валера? Нет, Валерой он больше не будет. Назовем мы его Нарциссом и вот так будем величать. Надо ж как–то уже отдуплиться, что у нас тут античная статуя. Кстати, парни, ну вы же видели, что у них очень маленький член? Говорю — и рукою дергаю за вот это его полотенце, что и так–то висело на бедрах не иначе как на соплях. Пошутить, видно, очень хотела. Но смотрю на свою эту руку, а в ней целое полотенце. А напротив голый мужик. Вот такого стендапа московского город северный не предвидел. Да и я не особо метила, но уставилась и смотрю. Взгляд потухший — на полотенце. Любопытствующий — в меджуножье. И ведь это только начало пятилетней любви моей. С дураком. И моделью трусовьей. Помолясь и испив винища, щас продолжу. Там много будет. И про Питер. И про переезд. И про первого этого мужа. Про второго потом немножко. Расскажу вам, как есть, кто такая вам тут пишет байки свои. И откуда

В Петербург я приехала прохладным июлем в конце нулевых. Вышла на перрон, задрала голову. А всё потому, что Татьяна Толстая, читанная мной в паровозе, советовала делать именно это: задирать в Петербурге голову, потому как красивое — наверху. Город тут же откликнулся: мне на лоб с мокрым плюхом упало разъедающее чаячье дерьмо. А! Действительно. Тут же море. ВераПална, уговорившая меня переехать, достала из кармана учительского пиджака втрое сложенный носовой платок: огромный, мужской, в коричневую клеточку по каёмке. Я поморщилась и растёрла. Пахнуть стало еще сильней. Мы потопали по перрону: я — своими винтажными "лодочками", ВераПална — еще и колёсами очень хлипкого чемодана. Он был в клеточку, тоже коричневый. Две почти что рязанские девки понаехали в град Петров – поработать, пожить и остаться. Экспозиция, в целом, понятная. Надо было доехать в метро, после выйти, найти автобус, после долго еще очень ехать, потому что нам жить предстояло пятым рылом и рылом шестым в общежитии от МатМеха. Два филолога на МатМехе. Каково? Достоевщина, право. Дом обычный. Панельный. Огромный. Распашонка от общей кухни на две комнаты метров по двадцать. Там в одной живет парень Скунс — и причины названья понятные. Он воняет. Его одежда, кеды с грудами грязных носков. Программист или типа этого. Я тогда еще не разбиралась. В нулевых программисты — те, что умели быстро печатать. А в другой живет трое девушек. Двух я, честно, уже не помню. Долговязая вроде одна. Каланча мы таких называли. Чото вся там в каких–то кудряшках, словно мало ей этого роста. Сантиметров на двадцать торчат из башки её в разные стороны. И вторая какая–то рыжая. Вся в веснушках каких–то, оспинах. Некрасивая, грубоватая и нацеленная жить одна. А вот третья имела работу. И тогда про неё не слыхивали прогрессивные самые люди. Направленье еще зарождалось, интернет был тогда никакой. Зая — так мы её называли — подрабатывала моделью. И ебала себя на камеру фиолетовым членом большим. Я тогда поняла: тех_но_ло_ги_и! Люди будущего, программисты. Не чета нам, разянским девкам, что впервые глядят на член. Не из туловища, а из коробки. Зае очень прилично платили. Чото доллар там за минуту — это много для нулевых. Заселились и расстелились. Я — под заевым этим компьютером на матрасике на полу. ВераПална — на кровати. Ну, она их хотя бы знала. Скунса, Заю и двух девчонок. Я была просто пятой спицей, укрепляющей колесо. Без меня ВераПална долго собиралась бы ехать в Питер. А со мной — напилась и приехали. Как–то запросто, без стыда. У меня было восемь тысяч. Пять, как помню, одной бумажкой. Получается, стыд, всё же, был: так как пропили их в тот же вечер. И осталось примерно три. Чтоб тихонько найти работу, переехать куда–то, остаться и начать как–то счастливо жить. Что такое тогда три тыщи? Я не помню, но очень мало. И поэтому я устроилась в типографию в синий дом. Там посменно лепили фантики. Ну, обёртки такие для денег. Чтобы в стопочках прямо хранить, перевязанными как букеты. И стране нашей многострадальной этих фантиков не хватало. И филологи с красным дипломом их лепили в пять разных смен. В каждой смене — четыре девочки на конвейере чото хреначат: режут, складывают и клеят. И пакуют в цветные ряды. Выходили, как проститутки. Все в ошметках какого–то клея, что засохнув на черной одежде – представлялся соком любви. Выходили в пастозное утро. Доставали, курили, тушили. Заходили потом в магазины, чтоб помаду какую купить. Слухи нас обрастили легендой: шлюхи с ночи ползут в общагу. Мы терпели, а хули делать. Пять за смену — поди найди. Пять — почти весь бюджет мой месячный. А ведь надо куда–то съехать, накопить, перебраться в город, там где речка Нева течет. Где нормальные ходят люди — не воняют, не дрочат пластмассой, понимают твои эти речи, говорят о театре с тобой.

В такие дни, как сегодня, хочется, чтобы наружу стошнило дождем. Но не таким, как, к примеру, в Питере – помочило, прибило пыль – а таким, как, к примеру, в Индии: чтобы сука он встал стеной – и стоял так четыре месяца. Чтоб вокруг была сизая прель. Чтобы плесень гуляла ногами вдоль откосов по стенам пешком. Чтобы гул стоял как от цикад. Как весной в префектуре Киото. Чтоб оглохнуть и отшатнуться. И почувствовать на себе то, о чем мне рассказывал Маркес в этой книжке, что вы не читали. Только так я начну звереть и скучать по каким–то людям. Только так я почувствую смерть полной грудью заплесневевшей. Я устала тянуться ко всем, кто плевал в меня как в копилку. И смотрел потом, как бурлит во мне эта сопливая жижа. Прямо утром: стою в тени и пытаюсь втянуться в стену. Аккуратненько так курю, чтобы дымом не лить в прохожих. Мимо женщина бодро идёт – и в ладонях мнёт руку ребенка. И орёт на него, и орёт – что-то там он идёт не бодро. Видит эту мою полутень, что старается в стену вжаться – и бросается на меня, словно я ей сестра по крови. - Охренеть! Неужели, ты? Я тебя двадцать лет читаю! Помню эти твои стихи, что писала ты на удаве. Помню эти твои посты, что писала ты в Лепрозорий. Как травили тебя за вес тоже, в общем, неплохо помню. Помнишь, жирная ты была? И ребята нашли твою фотку, где сидишь ты на топчане и бухаешь дешевую водку? ТЫ НЕ ОЧЕНЬ-ТО ИЗМЕНИЛАСЬ! Эти тексты твои бухие... Я всё жду, что ты плохо кончишь. Ну, в канаве там где-нибудь. Помню, муж тебя гадко бросил. Но его я как раз понимаю! Детку хоть бы взяла в детдоме, ты ж богачка у нас теперь. Ладно, я побежала с Илюшей. Это, кстати, Илюша от Саши. А еще есть Маняша и Даша. Они дома у нас сидят. Побежала. Давай, не кисни! Может, фотку с тобой залупим? Может, ливень тебя залупит? Или смоет куда-нибудь. Удивительные, все же, люди. Двадцать лет вот меня читает. Только проза ее не меняет. Не меняют ее и стихи. Ладно, похуй. Вдавилась в стену, покурила еще четыре - и пошла мыть полы в квартире после встречи с фанаткой своей.

Хорошилище идёт по гульбищу Из позорища на ристалище. Закрывайте, товарищи, губищи, Продолжается всестрадалище. #русскийребрендинг

Что может быть нежнее, уязвимее и нелепее женщины, которая стоя на табурете с метлою, как Маргарита в квартире Латунского - ловит паука с потолка? Ничего не может быть уязвимее этой женщины. Женщина повизгивает. Отбивает голой пяткой чечётку. Запускает себе в декольте свободную руку по локоть - и расчесывает себе сердце, легкие и весь внутренний ливер. Женщина в мурашках. Женщина в исступлении. Женщина не потерпит. Женщина летает. Натурально летает с табурета, балансируя тело метлой - но полет этот очень низенький. И болезненный в самом конце. Женщина сидит на ушибленной попе. Женщина рубит черенком глупый воздух. Женщина говорит, прыгает, бегает. Женщина конченная. Напаученная. Женщина обезмужчиненная. Женщина с метлой. Женщина запускает табурет в потолок – но паук успевает подставить лапку, словно Нео из Матрицы. Табуретка ломается. А паук не ломается. Женщине с метлою грустно и страстотерпно.

Они говорят: наши шоуранеры научились снимать сериалы. Посмотри вот этот, крашенный в сине-красный – так, что ебла героев сразу кажутся сильно вымученными. Прямо с первого кадра понятно - да, снимали в России. В Пензе. Но пытались покрасить в Шанхай. Ладно цветокоррекция, бог с ним. Мне однажды красивый мужчина объяснял, что такая мода. Мол, ну красишь ты губы нюдом - вот в кино всё примерно так. Как закончится нюд - будет глянец. Года два подожди. Или десять. Ну, я жду. Были как-то "Вампиры", а теперь я "Пингвинов" смотрю. Но какого, простите, хрена, наши русские шоуранеры забивают эфирное время саундтреком в 15 минут? Вот герой наш на скейте едет. Врубим репчик на три минуты. Вот у нас тут хреновая склейка - нужно снова какой-то трек. Диалог недостаточно сильный? Подложите туда Моргенштерна. Малолетка не может драму на ебале изобразить? Щас мы всех тут порвём ремиксом с топ-дорожками из Тиктока. Сразу станет почти Балабанов. Остальное добавит цвет. Каждый фильм процентов на 40 - это музыка с модным вокалом, добавляющая сюжета и актерской вот даже игры. Непонятно, что парень страдает? Слушай лирику эту из песни. Все слова там чего-то значат, это "демоны" - "три дня дождя". Охуеть. А кино-то будет? Очень много плохого концерта!Можно музыка чтоб как в Титанике? Когда ясно, что тонет корабль. Ну, усилить драматургию, а не в место пустое засунуть, где и не было драматургии, просто нужен был модный нюд? Я такую фишку желаю: чтобы в каждый тупой момент жизни у меня, как в кино российском, начинал играть саунд-трек. Пошутила хреново в компашке? Нате Моцарта вам, расслабьтесь. Плохо выгляжу и растолстела? Под Энигму с пивком пойдет. Очень надо проститься с бывшим, не впадая в невроз и нюни? Элис Купер сейчас откусит то, что вместо твоей головы. Охуенно же? Драматургия. Можно вовсе забыть стараться. Все, что в жизни я не допела - мне какой-нибудь хрен допоет. И раскрасит всё в красно-синий. Титры пустит поверх заката. До свидания, ваш кинокритик плюнул в титры и в баню пошел.

Дорогие друзья! У меня намечается выход на сцену с монологами типа стендапа. Я дергаюсь, потому что это не полной мере стендап, поэтому в стендап клубе его не проверишь - не та аудитория. Что если я устрою проверку на платформе Бусти (она сторублевая, то есть, придется разово заплатить, чтобы увидеть онлайн с выступлением) - и пособираю с вас комментарии про то, что вам нихуя не смешно и пошла я в жопу? Ну, понятно, что я рассчитываю на конструктив и лояльность, но, тем не менее. Человек 30 наберу? Налайкайте, кто точно сможет подключиться к мероприятию. Ориентировочно - числа 19-ого вечером, часов в 9-10. Это вторник. На час где-то.

ПЯТНИЦА ВЕЧЕР vs СУББОТА УТРО Со звуком, ага. Доброе утро, дорогие мои друзья, родственники и будущие половые партнеры. Как вы тут без меня?

В далекой и отлетевшей куда-то в адовы копи жизни, я очень мечтала про собственный дом. С ремонтом, в котором выживу. Дело в том, что я крот и вампир. И я чахну в прилизанных кухнях с белым мрамором и потолками, из которых хуячит свет. Отражается в разных стеклах, бьет в глаза, источает больнуху. Словно жить тут пристало хирургу с оглушительным ОКР. Там еще всё, конечно, бежевое. Или серое с белым, классика. И любой самый сраный дизайнер вам туда где-то всунет хайтек. Неудобные очень стулья. И столы эти тупо для кошек, чтоб они своей жопой садились, а ты снизу чтоб фоткала их. Ну, прозрачные. Когда локти ты на них аккуратно поставишь - а они вдруг подернутся жиром от локтей твоих очень сухих. Там, конечно, все очень стерильно. Как в какой-нибудь сраной больнице. Голубое торчит отовсюду. Золотое немножко еще. Глянец, глянец, прямые линии, потолки эти замысловатые, эти лампы дурацкие круглые - вот подсветочка, вы же крот. Можно сделать ее розоватой. А еще можно прямо ваты вам набить в ваши эти уши в оправданье, что вы идиот. Я когда-то возилась с ремонтом. Исходила буквально на язвы. Собирала сто тысяч референсов из журналов там и кино. Да, темно. Да, хочу как в пабе. Деревянных кривых откосов, обожженные странные двери. И витраж как в старинных церквях. Вот вам мебель уютная в коже. Да, как раз из знакомого паба. Я должна в ней тонуть как в перине, а не спину свою держать. Ну и что, что совсем по-берложьи. Ну, и что, что дизайн устаревший. Кирпичи от стены оставьте и не надо их красить ничем. Нет же, господи. Ну не лофт же. Лофт ваш - это когда с ремонтом вам ебаться вообще не в жилу - и вы не делаете ничего. Понимаю, так экономней. Но вы сделайте мне пространство, где я жить смогу, а не казаться очень модной вдовой роковой. И в итоге сама по капле, по малейшему элементу подбирала себе магазины, и обои, и лампы и свет. До картиночки, до гвоздочка. До убогого винного шкафа, что, конечно же, сделан из лодки. А подоконник - из сёрф-доски. Там живет сейчас новая баба одного моего там бывшего. Это с ним мы возились с ремонтом, но я делала для себя. Мой единственный дом. Последний. Дальше - снова какая-то лажа, но зато я уж точно знаю, где купить себе пухлый диван. Где купить себе эту лодку, чтоб хранить в ней вино в бутылках. Чем покрасить свои обои, чтобы выглядело как песок. А последний, кого любила, присылает свои картинки. У него там жена какая-то и какой-то вот тоже ремонт. Очень много какого-то глянца. И конечно, все в сером и беже. Зеркала, зеркала, хирургия. И голубенький мягкий декор. Удивительно как. И ужасно. Я смотрела в него как в бездну. Я любила его как лето. И сгорала буквально под ним. А он бежево-золотистый. С голубым каким-то декором. Надо ж было начать с ремонта. Сэкономила б себе жизнь.

Сосед мой, еблан Серёга, решил приобресть в Петербурге золотистый загар цвета охры. Прямо так и сказал - охрею. = Охреневаешь - добавила я, обозревая Серёгины ляжки из под странных трусов в цветочек. Ему их продали как трусы, но он решил, что, пожалуй - шорты. Вообще, к мужчинам в любых видах шорт я отношусь снисходительно-злобно. Ворчу под нос, но в мудя не плюю. Ну, может, жарко вот человеку. И потому он надел на себя чего-то жёваное коровой. С призывным гульфиком. И в цветок. Бывает. Я-то вот тоже в платье. Иду домой - а он прям лежит поверх курительной нашей лавки. Расставив ноги. В трусах своих. Охреет сильно под летним зноем. Кот Игорь рядом, он похудел. Таскался сильно, харрасил кошек. А щас наколку собой накрыл вот прям по центру всего Серёги. Я говорю: - Чо ты там набил? Партак-то свежий, я разбираюсь! Серёга высказал: "Мандулу!". И тыкнул пальцем в котовью жопу. "Вот там, под Игорем, мандула. Ну, типа космос такой тибетский. Тибет-то знаешь? Вся сила там!" И чуть подернулся под трусами. Так и живем. Голый мой сосед себе рисует круги на пузе. И, гордо выставив свой живот, лежит на лавке под жгучим солнцем. Асфальт плывёт. Голова болит. Плюс тридцать в Питере, как в Сахаре. И эта солнечная мандула нас очень плавит под черепами.

Про "Ласковый май" Алена уже всё рассказала в посте Зотова. В заданной там манере. Сюда тоже положу, вдруг вы с утра еще "Белых роз" не пели. Однажды Алена зачем-то жила в Индонезии. И на втором году жизни впервые оказалась а туристическом районе острова Бали. Шел тропический ливень, на Алене намокли не только трусы, но уже даже печень жалобно похлюпывала. Алена уверенно забежала под вывеску РЕСТОРАН РУССКОЙ КУХНИ. Обычно Алена так никогда не делала, но тут было не до жиру. В ресторане русской кухни тут же случился ажиотаж. Скучающие индонезийцы, среди которых Алена четко различила парочку яванцев и даже одного малазийца, выстроились перед Аленой в ряд и залопотали ПО-РУССКИ. Такого Алена не ожидала. Человек, назвавший себя ВАРЕНИК, прошлепал босыми ногами к проигрывателю - и врубил ЛАСКОВЫЙ МАЙ. Заиграли БЕЛЫЕ РОЗЫ. У Алены пропал аппетит и настроение. Она передумывала заказывать РАШН СЭЛАТ, РАШН СЭЛАТ СУП ОКРОЩЬКА и ПИРАЖЬОК. - Хароши? - спросил Вареник. - Гавно - ответила Алена про музыку. - Хароши! - недоуменно кивнул Вареник и стал подпевать. Алена отказалась от ВОДОЩКА. Вареник всё понял. - Надо хард музик? - Надо хард - кивнула Алена, рассчитывая хотя бы на МАНОВАР. Вареник метнулся к колонке, врубил хард мьюзик. С ужасом Алена услышала следующие строчки: "Вьюга саваном белым, вьюга дом мой укрой". - Рашн метал мэн - радостно осклабился Вареник, неся водочку. - Долбоёбушка, ты же тропический человек. Ты хоть знаешь, вот из ВЬЮГА? - Оф корс - кивнул Вареник. АНГИН - ХУЯН! И показал пальцем на улицу. (Минутка лингвистики: на бахасе ангин - ветер, хуян - дождь. А ангин - хуян, по соображению Вареника, это ВЬЮГА) Учите бахасу, короче. Других мотивов слушать хард рашон метал и кринж рашон поп я не вижу.