Игумен Пётр Мажетов

Пожалуй, ничто так сильно не отличает современные массы от масс предыдущих веков, как утрата веры в Судный день: худшие утратили страх, а лучшие — надежду. Ханна Арендт Вечная философия

Это кусочек нашей жизни. Здесь будут и новые герои, и уже знакомые вам. Не пожалеете.

Какой то папарацци меня где то законспЕктил… даже не могу вспомнить где и когда… Конспект беседы с игуменом Петром (Свято-Косьминская пустынь, село Костылево, Верхотурье. Человек должен в своей жизни зажечь три солнца. Три солнца - это три любви: любовь к Богу, любовь к человеку и третье солнце - любовь к себе. Вот интересно. Любовь к человеку - я служу людям. Человек старается служить людям, например, старается заботиться не только о своих детях, но и соседских детях и каких-то других. Любит не только своих семейных, но и всех людей, которых любит Бог. Как-то старается служить им - по возможности, по силе. Но когда у тебя горит всего лишь только одно это солнце, то тогда - я вот приведу такой страшный пример. Мы все знаем такую мать Терезу - в Индии была подвижница, которая всем служила. Даже есть такая шутка - ну ты, мол, как мать Тереза, т.е. всех любишь. Но почему-то мало кто знает подробности ее жизни. На самом деле, если почитать ее дневниковые записи, то в конце жизни она потеряла веру. Она прямо так и признается - я уже не верю, не чувствую Бога, для меня только одно осталось - это пеленки за младенцами, всё. А Бога, Христа я не чувствую. И это в конце жизни. Казалось бы, наоборот, ты должен стоять уже, можно сказать на пьедестале веры - а ты потерял веру. Почему? Одно солнце горело. Причем интересно, что если у тебя будет гореть только второе солнце, к Богу, например, то ты начнешь быть фанатиком, религиозным фанатиком. Ты будешь видеть только заповеди, служение и всё. Это грозит часто тем, кто в церкви служит. Максимально человек исполняет всё, что от него требуется, он старается, старается, делает, делает, а потом, как говорится, выгорает. Почему? Потому что должно гореть третье солнце - любовь к себе. В каком смысле любовь к себе? Что такое любовь к себе? Вот простой пример. Я сейчас с вами разговариваю. Я очень надеюсь, что мои мысли кому-то помогают, кому-то они нужны и все прочее. Но если я буду думать только о вас, это будет неправильно. Знаете, как в католицизме подразделяется - церковь учащая и церковь слушающая. Нет, это не так. В этом смысле священник должен быть корыстным, он должен думать - а мне что? А я получаю радость от общения? А я чувствую, что мне это интересно? Если я не чувствую этого, если я не настроен на духовную обратную связь, если я не ощущаю этого, то моя речь пуста. И я от нее буду опустошаться. То есть я должен все время ощущать некую радость от общения. Вот если в семье ты вроде все делаешь, но ты несчастлив, то ты токсичный человек, ты источаешь из себя энергетику деструктивную. Ты обязан быть счастливым - всё сделать для того, чтобы быть счастливым человеком. Испытывать, проживать, чувствовать радость - обязательно, это твоя обязанность. Если человек приходит к детям, то он обязан взять на себя ответственность быть ярким, счастливым человеком. Если ты реально внутри себя носитель уныния, тоски, злобы, обидчивости, обиженности на мир и все прочее, то ты токсичный, ты источаешь из себя духовное зловоние, ты заражаешь других. И дети, потому что они же здоровые, а тут что-то злое, смертное, они всегда будут противиться этому. И твоя задача в душе своей быть как дети. Потому и даны дети в нашем обществе, в нашей жизни, чтоб они нас постоянно взбадривали. Ты не только не имеешь права расслабляться, твоя задача подумать себе: а ты полон жизни? а ты благодаришь Бога? а ты благодаришь жизнь? а ты готов признаться в любви к жизни? готов? нет? Давай, учись, заставляй себя, это твоё, твоя задача, постигай эту мудрость делом, настройся на это. Вот это третье солнце.

Российские школьники взяли пять (!) золотых медалей по физике на международной олимпиаде в Японии. Это самое престижное мировое состязание по этой дисциплине, в нём участвовало полке 80-ти стран. Победителями стали Вячеслав Бобков (школа № 1589, Москва), Егор Потапов (Общеобразовательная школа Центра педагогического мастерства, Москва) и три представителя Физтех-лицея имени П.Л. Капицы (Долгопрудный, Московская область) — Роман Бурцев, Всеволод Доля и Александр Ершов. Наши поздравления! #знать_образование

Игумен Пётр Мажетов, [18.07.2023 12:50] Почти рассвело. Алексей смог разглядеть лицо своего врага. Это был молодой офицер. Из-под очков смотрели умные, но очень грустные глаза. Отто: Вчера моя разведка донесла координаты приближающейся танковой колонны противника… я произвёл расчёты и мы ударили из орудий… но это была ошибка… вместо танков, мы сожгли поселок… за эту войну я увидел много крови… и кажется я уже научился презирать смерть… но сегодня я увидел много мёртвых детей, много обожжённых мёртвых женщин… и мне стало плохо… я будто сам умер в этом пожаре… я плохой человек. Чувство тревоги, сродни непонятному шуму, в душе Алеши, возрастало с каждой секундой. Алеша: Как… назывался… посёлок? Методично, почти по слогам, с предчувствием неминуемого ужаса Алеша обратил вопрос к Лене. Лена: Wie hieß die Siedlung? Отто: Weißer Schwan. Лена опустила голову. Алеша: Как... назывался… поселок? Как… назывался… поселок? Лена! Лена: Белый… Лебедь. психоделическая музыка Шумом ветра закружился мир в сознании Алексея. Колени дрожали, руки сжимали крест с такой немыслимой силой, что сквозь пальцы выступила кровь. Увесистое медное распятие медленно поднималось над обнаженной головой немца. Враг еще никогда не был так близок и ненавистен ему. Еще мгновение, и пламя ненависти раздастся взрывом возмездия. Лена: Лёша, твою семью убили немцы, мою – советская власть. Голос девочки проливным дождем погасил распаленные угли в сердце Алексея. Лена: Зло не имеет нации, границ, родины. Зло порождает зло, и тогда эта война не закончится никогда. Посмотри на меня. Алексей с трудом оторвал взгляд от своей жертвы. В нем еще бурлила ненависть. Лена: Давай жить ради будущего. При этих словах, она бесшумно подошла к нему и обхватила его руками. Гул мучительной злобы стал затихать. Алеша: Ради будущего, ради будущего, ради будущего… Как некое заклинание, эта фраза прилепилась к губам юноши. Алеша: Ради будущего, ради будущего… Медный крест прижался к груди. Алеша: Да, ради будущего… Жизнь, это река, а мы идем под парусом. И Бог с нами… И здесь случилось невероятное, невообразимое, то, что не могло сравниться ни с чем, что когда-либо пережил Алеша за страшные годы войны. Она… девочка… вдруг, во мгновение исчезла. Тело еще помнило ее прикосновение, в сознании звучал ее голос, но самой Лены… Алексей торопливо высматривал на снегу детские следы, но их… не было! Как не было ее одежды, что была брошена ему под ноги. Словно по коридору, рассудок побежал по событиям вспять. Бесшумные движения, недетская мудрость в ее словах. И как он мог не заметить! В промозглой ночи, девочка, все время общения с ним оставалась в одной сорочке. И, наконец, могилка… последняя точка мысленного пути… и слова – «это девочка… умерла от голода». Алексей сразу прочитал всю ее нелегкую судьбу. После потери близких Лена пряталась в этом храме. Последнюю, военную зиму, ребенок не пережил. И какой-то сердобольный сельчанин, уходя, успел похоронить ее прямо здесь, в подземелье храма… Отто: läufst! Только сейчас Алеша услышал гул приближающихся самолетов. Два опытных бойца понимали: каменное здание храма, посреди выжженной деревни - единственная цель штурмовой авиации, предваряющей наступление советской армии. Отто: rettest! Уже громче крикнул немецкий офицер. Сам он, по-прежнему, в непоколебимом спокойствии оставался на коленях, лишь обернулся в сторону полуразрушенного алтаря, туда, куда уже пристально смотрел и Алексей. Первый взрыв вдалеке, второй близко и… Свет! Чистое синее небо… и тишина. Под грудой камней можно было разглядеть сапоги немца. Алеша лежал на спине, придавленный тяжелой бревенчатой перекладиной. Изо рта сочилась кровь, на лице отразилась предсмертная бледность. Но к груди по-прежнему, окровавленными руками прижимался крест. Алеша: Так ты и есть третья птица…

Игумен Пётр Мажетов, [18.07.2023 12:50] Лена: Папа, прощаясь, обнял меня, прошептал на ушко слова. Я их не забыла, и теперь каждый день повторяю, по многу, многу раз. Сказал мне, что жизнь – это река. И мы с тобой плывём на корабле под парусом. И Бог с нами. И наполняет наши паруса. И с Ним мы обязательно, обязательно преодолеем все трудности. И все вместе, выйдем в большое чистое море, которое переливается в Небо. Я так хочу это море увидеть! Вздох Алексея Алеша: Слушай, Лена! Обеими руками он взялся за детские плечики и с волнением стал говорить, прижимая к себе свое маленькое живое сокровище. Алеша: Белый Лебедь, это поселок… отсюду пару десятков километров… Война надо мной посмеялась. Полтора года я мечтал побывать дома, и вот… наша танковая бригада… разбита немцами совсем рядом. Слушай, там мои родители, сестра… придём туда…, ты у нас жить будешь, младшей сестренкой. И больше никогда, Лен, никогда одна не будешь. Названные брат и сестра прижались друг к другу, и показалось, что и война, и голод, и зима, все уже позади, но … Звуки двигателя грузовика. Немецкая речь. Скрип открывающейся двери. Алеша: Немцы… Ужас неминуемой беды вернул мечтателей из мирного будущего в реалии войны. Тяжелые шаги врага вели так быстро к развязке, что Алексей даже не успел испугаться. Лена обхватила его голову и стала что-то торопливо шептать ему на ухо. Вот уже слышно, как крошится мелкий камень под кованными немецкими сапогами. Из ямы видно, как проносится по пространству храма, словно зловещий призрак, луч фонаря. Да и света утреннего солнца, льющегося через купол, достаточно для того чтобы увидеть следы на снегу, ведущие в яму. Вот уже слышен шорох шинели и трение оружейного металла об амуницию. Шаги замедлились, яркий свет ослепил глаза жителей подземелья. Входной зев церковной ямы был слишком широко разинут, чтобы искать в небольшом подвале спасительный угол. Сквозь ореол фонарного света просматривалась каска и лицо в очках. Отто: gehen Sie raus! Виходите! Первой поднялась Лена. Немецкий солдат замер. Перед ним была девочка, а за ее спиной, почти картинно стоял священник. Левой рукой Алексей поправлял на себе рясу и разглаживал на груди мятую епитрахиль, в правой – держал святое медное распятие. Отто: Bist du ein Priester? Новоиспеченный «отец Алексий» растерянно молчал, не понимая немецкую речь. Отто: Ты священник? Лена: Мой папа священник. Мы здесь живем, и служим Богу. Отто: Lies das Gebet. Лена: Отче наш иже еси на Небесех, да святится Имя… Отто: Lies das Gebet. Уже с угрозой проговорил немец. Лена потянулась к Алеше. Лена: Он просит, что бы ты прочитал молитву. Алеша набрал воздуха полную грудь, будто собрался прыгнуть в глубокую реку и достать рукою дна. Алеша: Да воскреснет Бог, и расточатся вразИ Его. И да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут грешницы от Лица Божия, а праведницы да возвеселятся. 2 немец: Господин офицер! Все нормально? Раздался окрик из двери на немецком. Не отводя взгляда от священника, немец ответил Отто: всё хорошо, здесь никого нет. 2 немец: через пять минут отъезжаем, господин офицер. Отто: Гут. Лена: Ты откуда молитву знаешь? Алеша: Я… я… не знаю… я не знал, что знаю… в детстве бабку передразнивал… и выходит, что запомнил… а ты откуда немецкий знаешь? Лена: Родители мои - поволжские немцы. Отто: Я вижу, ты настоящий священник, у тебя добрые глаза. Ты можешь принять мою исповедь? Не успела Лена перевести просьбу на русский, как немец с обнаженной головой, уже стоял перед ряженым священником на коленях. Алексей послушно вступил в роль пастыря. Отто: Меня зовут Отто, но это не важно… Мне плохо…, очень плохо… я вообще плохой человек… мой отец был коммунист… я на него заявил в гестапо… мои друзья не хотели воевать, за это я стал их презирать, а сам … наоборот… попросился на фронт… я всех презирал, всякие там народы… любил только мою великую Германию… но вчера… вчера я совершил ошибку… после нее мне очень плохо… Немец застонал, сморщился от мучащей его боли.

Почти рассвело. Алексей смог разглядеть лицо своего врага. Это был молодой офицер. Из-под очков смотрели умные, но очень грустные глаза. Отто: Вчера моя разведка донесла координаты приближающейся танковой колонны противника… я произвёл расчёты и мы ударили из орудий… но это была ошибка… вместо танков, мы сожгли поселок… за эту войну я увидел много крови… и кажется я уже научился презирать смерть… но сегодня я увидел много мёртвых детей, много обожжённых мёртвых женщин… и мне стало плохо… я будто сам умер в этом пожаре… я плохой человек. Чувство тревоги, сродни непонятному шуму, в душе Алеши, возрастало с каждой секундой. Алеша: Как… назывался… посёлок? Методично, почти по слогам, с предчувствием неминуемого ужаса Алеша обратил вопрос к Лене. Лена: Wie hieß die Siedlung? Отто: Weißer Schwan. Лена опустила голову. Алеша: Как... назывался… поселок? Как… назывался… поселок? Лена! Лена: Белый… Лебедь. психоделическая музыка Шумом ветра закружился мир в сознании Алексея. Колени дрожали, руки сжимали крест с такой немыслимой силой, что сквозь пальцы выступила кровь. Увесистое медное распятие медленно поднималось над обнаженной головой немца. Враг еще никогда не был так близок и ненавистен ему. Еще мгновение, и пламя ненависти раздастся взрывом возмездия. Лена: Лёша, твою семью убили немцы, мою – советская власть. Голос девочки проливным дождем погасил распаленные угли в сердце Алексея. Лена: Зло не имеет нации, границ, родины. Зло порождает зло, и тогда эта война не закончится никогда. Посмотри на меня. Алексей с трудом оторвал взгляд от своей жертвы. В нем еще бурлила ненависть. Лена: Давай жить ради будущего. При этих словах, она бесшумно подошла к нему и обхватила его руками. Гул мучительной злобы стал затихать. Алеша: Ради будущего, ради будущего, ради будущего… Как некое заклинание, эта фраза прилепилась к губам юноши. Алеша: Ради будущего, ради будущего… Медный крест прижался к груди. Алеша: Да, ради будущего… Жизнь, это река, а мы идем под парусом. И Бог с нами… И здесь случилось невероятное, невообразимое, то, что не могло сравниться ни с чем, что когда-либо пережил Алеша за страшные годы войны. Она… девочка… вдруг, во мгновение исчезла. Тело еще помнило ее прикосновение, в сознании звучал ее голос, но самой Лены… Алексей торопливо высматривал на снегу детские следы, но их… не было! Как не было ее одежды, что была брошена ему под ноги. Словно по коридору, рассудок побежал по событиям вспять. Бесшумные движения, недетская мудрость в ее словах. И как он мог не заметить! В промозглой ночи, девочка, все время общения с ним оставалась в одной сорочке. И, наконец, могилка… последняя точка мысленного пути… и слова – «это девочка… умерла от голода». Алексей сразу прочитал всю ее нелегкую судьбу. После потери близких Лена пряталась в этом храме. Последнюю, военную зиму, ребенок не пережил. И какой-то сердобольный сельчанин, уходя, успел похоронить ее прямо здесь, в подземелье храма… Отто: l! Только сейчас Алеша услышал гул приближающихся самолетов. Два опытных бойца понимали: каменное здание храма, посреди выжженной деревни - единственная цель штурмовой авиации, предваряющей наступление советской армии. Отто: Беги! Уже громче крикнул немецкий офицер. Сам он, по-прежнему, в непоколебимом спокойствии оставался на коленях, лишь обернулся в сторону полуразрушенного алтаря, туда, куда уже пристально смотрел и Алексей. Первый взрыв вдалеке, второй близко и… Свет! Чистое синее небо… и тишина. Под грудой камней можно было разглядеть сапоги немца. Алеша лежал на спине, придавленный тяжелой бревенчатой перекладиной. Изо рта сочилась кровь, на лице отразилась предсмертная бледность. Но к груди по-прежнему, окровавленными руками прижимался крест. Алеша: Так ты и есть третья птица…

Лена: Папа, прощаясь, обнял меня, прошептал на ушко слова. Я их не забыла, и теперь каждый день повторяю, по многу, многу раз. Сказал мне, что жизнь – это река. И мы с тобой плывём на корабле под парусом. И Бог с нами. И наполняет наши паруса. И с Ним мы обязательно, обязательно преодолеем все трудности. И все вместе, выйдем в большое чистое море, которое переливается в Небо. Я так хочу это море увидеть! Вздох Алексея Алеша: Слушай, Лена! Обеими руками он взялся за детские плечики и с волнением стал говорить, прижимая к себе свое маленькое живое сокровище. Алеша: Белый Лебедь, это поселок… отсюду пару десятков километров… Война надо мной посмеялась. Полтора года я мечтал побывать дома, и вот… наша танковая бригада… разбита немцами совсем рядом. Слушай, там мои родители, сестра… придём туда…, ты у нас жить будешь, младшей сестренкой. И больше никогда, Лен, никогда одна не будешь. Названные брат и сестра прижались друг к другу, и показалось, что и война, и голод, и зима, все уже позади, но … Звуки двигателя грузовика. Немецкая речь. Скрип открывающейся двери. Алеша: Немцы… Ужас неминуемой беды вернул мечтателей из мирного будущего в реалии войны. Тяжелые шаги врага вели так быстро к развязке, что Алексей даже не успел испугаться. Лена обхватила его голову и стала что-то торопливо шептать ему на ухо. Вот уже слышно, как крошится мелкий камень под кованными немецкими сапогами. Из ямы видно, как проносится по пространству храма, словно зловещий призрак, луч фонаря. Да и света утреннего солнца, льющегося через купол, достаточно для того чтобы увидеть следы на снегу, ведущие в яму. Вот уже слышен шорох шинели и трение оружейного металла об амуницию. Шаги замедлились, яркий свет ослепил глаза жителей подземелья. Входной зев церковной ямы был слишком широко разинут, чтобы искать в небольшом подвале спасительный угол. Сквозь ореол фонарного света просматривалась каска и лицо в очках. Отто: gehen Sie raus! Виходите! Первой поднялась Лена. Немецкий солдат замер. Перед ним была девочка, а за ее спиной, почти картинно стоял священник. Левой рукой Алексей поправлял на себе рясу и разглаживал на груди мятую епитрахиль, в правой – держал святое медное распятие. Отто: Bist du ein Priester? Новоиспеченный «отец Алексий» растерянно молчал, не понимая немецкую речь. Отто: Ты священник? Лена: Мой папа священник. Мы здесь живем, и служим Богу. Отто: Lies das Gebet. Лена: Отче наш иже еси на Небесех, да святится Имя… Отто: Lies das Gebet. Уже с угрозой проговорил немец. Лена потянулась к Алеше. Лена: Он просит, что бы ты прочитал молитву. Алеша набрал воздуха полную грудь, будто собрался прыгнуть в глубокую реку и достать рукою дна. Алеша: Да воскреснет Бог, и расточатся вразИ Его. И да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут грешницы от Лица Божия, а праведницы да возвеселятся. 2 немец: Господин офицер! Все нормально? Раздался окрик из двери на немецком. Не отводя взгляда от священника, немец ответил Отто: всё хорошо, здесь никого нет. 2 немец: через пять минут отъезжаем, господин офицер. Отто: Гут. Лена: Ты откуда молитву знаешь? Алеша: Я… я… не знаю… я не знал, что знаю… в детстве бабку передразнивал… и выходит, что запомнил… а ты откуда немецкий знаешь? Лена: Родители мои - поволжские немцы. Отто: Я вижу, ты настоящий священник, у тебя добрые глаза. Ты можешь принять мою исповедь? Не успела Лена перевести просьбу на русский, как немец с обнаженной головой, уже стоял перед ряженым священником на коленях. Алексей послушно вступил в роль пастыря. Отто: Меня зовут Отто, но это не важно… Мне плохо…, очень плохо… я вообще плохой человек… мой отец был коммунист… я на него заявил в гестапо… мои друзья не хотели воевать, за это я стал их презирать, а сам … наоборот… попросился на фронт… я всех презирал, всякие там народы… любил только мою великую Германию… но вчера… вчера я совершил ошибку… после нее мне очень плохо… Немец застонал, сморщился от мучащей его боли.

Небольшая кучка единственного богатства девочки упала к ногам юноши. Снег обжег обнаженные ступни ребенка, и та стала по-детски, как-то комично, потирать ножкой об ножку. Это было обезоруживающе. Алексей молчал. Стыд, жалость, бессилие - смешались в голове, давно неспособной к подобному смятению. И в таких случаях на помощь приходит лишь одно. Алеша: Фанатичка! Истошный вопль, как священный возглас, разнесся по храму. Злоба. Да, Злоба! Универсальное чувство. Легко скрывает позор, слабость, безумие. Истерика злобы даёт свободу всему низменному, что скопилось в сердце. Алеша: Фанатичка! Губы Алексея тряслись, к горлу подступил плач, то ли от бессилия, то ли от злобы. Зубы сжались в неистовстве. В истерике парень стал выбрасывать из сундука всё содержимое в сторону своего обличителя. Алеша: Где твой Бог, когда люди дохнут как мухи! Почему нам так плохо, гадина! Да ты знаешь, как кричал, сгорая в танке, мой друг! Богомолка хренова! Твоему Богу нравится смотреть как нам больно? Тяжелое дыхание Его частое дыхание, как драматичное продолжение реплик, прервалось очередной неожиданностью. «Святоша» исчезла. Алеша приподнял свечу и стал всматриваться в место, где только что стояла девочка. Вот ее одежда, вот следы на снегу, а где она сама? Вдруг следы сбиваются, и перед глазами открывается зияющая черная яма с уходящей в темноту лестницей. Алексей спустился вниз. Стон девочки Девочка лежала на боку и держалась за ножки. Лена: Больно. Упала. О ступеньки ударилась. При этих всхлипах она виновато улыбалась. Спустя мгновение Алеша уже сидел перед страдалицей. Алеша: Прости, прости меня, дурака! Он приподнял ее на руки, прижал к груди и стал покачивать, будто хотел убаюкать младенца. Казалось, вот-вот запоет колыбельную. И тут он почувствовал, как дрожащей рукой она пытается погладить его по спине. О! Эта нежность была выше меры! Слёзы хлынули из глаз. В плаче юноши содрогалось и тело девочки, сросшейся в его руках, казалось, с самим его сердцем. Рыдание переходило в вой, стихало до тихого ручья и снова расходилось до рыка страдающего зверя. Боль, скорбь, вина, и, наконец, тишина разлилась по всему телу Алексея. Алеша: Как тебя зовут, сестренка? Голос прозвучал иначе. Другие чувства, другие мысли, возможно, это было уже другое существо, лишь имя прежнее… Лена: Лена… Алеша: Елена, значит. Лена: Нет, Лена. Меня родители в честь реки Лены назвали. Они геологи были, а потом папа священником стал. Алеша: Меня значит Лёша. Алеша: Лена, я плохой человек… я друга своего бросил. Лена: Это неправда… Алеша: Я из танка выпрыгнул, а Серега раненный был, гореть остался, но я не хотел… Лена: Я знаю,… ты бы все равно не помог. Алеша: Но мне… мне… Лена: Живи ради будущего, Леша… Алеша: Да, ты права, ради будущего жить надо. Оглядев церковное подземелье, он тихо спросил. Алеша: Значит, ты здесь живешь? Лена: Да… с тех пор как маму с папой увезли. Грудь повело судорогой от постыдного воспоминания. Подобного ареста, в котором он сам участвовал незадолго до войны. Но сейчас его ужаснуло другое. Почему тогда, он совершенно не задумывался над теми жизненными трагедиями, что следовали за «поповскими», как он их называл, арестами. Алеша: А что это за холмик у стены? Могила?! Лена: Да… девочки… она умерла от голода. С обыденностью кладбищенского сторожа ответила Лена, сползая с рук своего новоявленного няньки. Сидя на земле, Алеша вздохнул и, запрокинув голову, стал разглядывать рассветающее небо сквозь пробоину купола. В раздумьях он почувствовал, что жизнь, как нечто хорошее, возвращается к нему. Жизнь, пусть и суровая, тревожная, военная. Алеша: Слушай, Лен… ты ведь церковная, про легенду о трех птицах слышала? Лена: Какую легенду? Алеша: Ну, три птицы, Сирин, Алконост и Гамаюн. Первая, говорят, поет о радости, вторая - о грусти, а вот третья… о чем она поет? Лена: Не знаю. Вздох и молчание Алеша: Эх, Лена, Лена… ну, правда… почему наша жизнь как эта яма… зачем мы родились? Если за один день радости мы годами слёз платим, неужели эту цену Бог назначает?

Но от этого вопроса, растворившегося в пустоте, стало ещё страшнее. Алеша огляделся. Только сейчас он заметил взгляды, смотревшие, как казалось, угрожающе из-под груды кирпича обвалившегося купола. Иконы. Будто назло им Алеша стал наматывать на ноги найденную в сундуке материю. И чем больше страх жалил его сознание, тем яростнее пыхтел Алексей. Музыкальный апогей Лена: Что ты делаешь!? Алеша: А-а-а-а! Юноша с воплем отпрыгнул в сторону и с силой ударился в первый попавшийся выступ стены, затем в другой, третий… охваченный ужасом и уже совершенно не владеющий собою, словно дикий зверь, бедняга загнал себя в какой-то угол. Жесточайшее изнеможение, пушечные удары в висках, беспорядочное дыхание и мрак мутнеющего сознания свалили Алексея в обморочное небытие. Как вдруг… Звук зажигающейся спички Вспыхнувшая свеча, как некий крючок, захватила и вернула сознание обратно в реальность. Лена: Не бойся… Голос! Детский голос. Как давно он не слышал такого нежного голоса. Ради него стоило возвратиться в чувство. Лена: Не бойся, я тоже человек, посмотри, дух плоти и костей не имеет, а у меня они есть… ха-ха-ха… Детский смех Юноша приподнялся, перед ним стояла девочка лет 10-ти. Алеша: Как ты меня напугала… Выдохнул он, устало сползая на пол и обтирая спиной вековую известь холодной стены. Алеша: Ты что… здесь живёшь? Детский вздох Молчаливый детский вздох был весьма содержателен. Алеше не надо было объяснять, что такое выживать в одиночку. Вздох Алеши Алеша: Одна… в этой развалине… Лена: Ну… мы сейчас все… живём в развалинах. Неожиданно бодро ответила девочка, протянув руку незнакомцу. Алеша: Эт точно. Вставая, постанывая и уже прихрамывая, Алексей, как заговоренный, вновь поплелся к сундуку, медленно, но упорно. Алеша: Зачем же всё-таки… так пугать? Добравшись, с трудом дыша, он снова потянул руку к церковному облачению… Но рука девочки резко ухватила запястье упрямого воришки. Лена: Опять за своё!? Алеша: Мне на портянки. Взглядом наивного ребёнка Алеша посмотрел на своего строгого обличителя. Лена: Это… священное облачение. Серьезный, непримиримый тон ночной девочки-незнакомки протрезвил парня от беспечной эйфории. Алеша: Так ты богомолка… Недоумение сменилось презрением и неумолимо перерастало в ненависть. Алеша: Война идёт, а ты тут боженьку поминаешь! Злоба наполнила силой многострадальное тело юноши. Зловещим грозовым облаком поднимался Алексей над своим новоявленным врагом, идейным, и может быть, даже классовым. Алеша: Я тут замерзаю, а… ты… святошу из себя корчишь. Оттолкнув от себя девочку, Алеша будто пришел немного в себя от нахлынувшего его гнева и вновь принялся за свою добычу. Лена: Это Епитрахиль… священное облачение… Не унимался маленький обличитель. Леша: Вот и хорошо, значит, удачу принесет. Сквозь блики свечи блеснула злая улыбка незадачливого церковного тати. Лена: Да прекрати ты, безумный! Разве мало нам досталось! Словно котенок, она отчаянно вцепилось в епитрахиль, пытаясь вырвать свою святыню из рук невежи, устроившего гардеробную. Алеша с силой оттолкнул ненавистную «святошу». Несчастная упала на запорошенный церковный пол, при этом свеча, выпавшая из рук, как-то странно не погасла. Алёша: Слушай, чертенок, не зли меня! Да вообще! Если б ни ваши попы да вездесущие храмики, мы б были… таким гордым и жестоким народом… что… что… да эти фрицы… стояли бы на коленях… и целовали бы нам руки! Алеша задыхался от ненависти. Ему никак не удавалось разорвать эту заклятую тряпицу. Лицо девочки, исполненное глубочайшей скорби в молчании скрылось в темноте. Алеша: Дурацкие тряпки. Как же их… Вдруг Алексей замер. Во взгляде появилась растерянность. Перед ним стояла всё та же девочка, но лишь в одной тонкой, полупрозрачной сорочке. Это последнее, что оставалось на ее бесконечно исхудавшем теле. В руках было все, что могло защитить ее от морозов. Платок, надорванный полушубок и перештопанные валенки. Лена: На! Возьми, на удачу.

Лена. О чём поёт третья птица. Грустный радостный рассказ Зловещая музыка Дверь со скрипом захлопнулась. Звук закрывающейся скрипучей двери Звук предательски разнесся пушечным эхом по округе. В мгновение жизнь разделилась на два мира. Там… за пределами кованой двери догорала последними срубами опустошенная деревня. Здесь… зловещий заброшенный храм, с заколоченными наглухо окнами и таинственным мраком, угнетающим своего незваного гостя. Одно было общее в этих мирах – морозная, безлюдная ночь. Алеша: Откуда такой страх? Не могу понять. Каждый шаг в темноту давался Алексею с большим усилием. Словно он погружался в невидимую вязкую паутину, охватывающую сознание. Ему не хотелось, очень не хотелось входить в эту проклятую церковь, но ночной зимний холод вынуждал человека, не спавшего уже более трёх суток искать пристанище для сна, хотя бы на малое время. Звуки вспорхнувшей птицы Алеша: А-а-а-а! чёрт! Зараза! Проклятые голуби! Встревоженная пара птиц вальсом закружилась над головой Алексея и исчезла, исчезла без следа! Наступившая тишина еще никогда так не пугала 25 летнего парня. Алеша: Вот те раз! Куда испарились эти твари? Взгляд Алексея привлекло что-то светящееся в глубине храма. Словно небольшая фигура совершала движения, что-то вроде танца, и при этом оставалась на одном месте. Гнетущий мрак, исчезнувшие голуби, и эта фигура, светящаяся лунным светом, изрядно подавили волю парня. Тело, дрожащее, казалось, больше от страха, чем от холода, в любую минуту могло лишиться сознания от сумасшедшей усталости. Жестокий, неравный бой, плен, побег и долгий путь к своим сквозь боевую полосу прострелов, минных заграждений и сигнальных ракет… всё это не прошло бесследно для Алёши. Частые обмороки стирали границы между тяжелой реальностью и еще более тяжелым потусторонним бытием. Но надо было идти вперед. Алеша: Ладно, надо найти здесь укромное местечко. Преодолевая страх и усталость, Алексей тащил ватные ноги в глубину мрака, прямо на то проклятое танцующее свечение. Вдруг запах настенной плесени сменился свежей прохладой и лицо почувствовало колкие влажные прикосновения. Алеша: Снег! Откуда он? Так вот куда исчезли птицы… Наступило облегчение. Тайны были раскрыты. Вверху, под куполом зияла пробоина от снаряда. Через неё сочился луч лунного света, девичьей косою переплетающийся с лентой снежного потока, струящегося извне. Этот снег, падающий в лунном луче и окруженный непроглядным мраком, и создавал ту танцующую фигуру. Алеша: Ха-ха-ха! По-детски непринужденно Алексей рассмеялся над порождениями больного воображения. Страх ещё не оставил свою жертву, но сознание работало живее. Более внимательный взгляд позволял понемногу освоиться. Алеша: Так… здесь алтарь… здесь заколоченные окна… заснеженный пол… здесь… Глаза, привыкшие к темноте, устремились на деревянный сундук, кем-то бережно приставленный к стене. Алеша: Интересненько, что там может быть? Шум – стук- шорох Движение к «сундуку сокровищ» остановил шум. Не то стук, не то шорох, внезапно разорвал тишину… и вернул только что побежденный страх, охвативший беднягу с новой силой. Алеша: Опять птицы? А может крысы? Может просто ветер? Может… Мысли, предположения, судорожно мелькали в сознании, но уже не могли восстановить бодрости духа. Чувство, что некто смотрит на него из зловещей тьмы алтаря, тяжелыми цепями сковало руки и ноги Алексея. От мысли, что это может быть и не человек, становилось жутко. Но какое-то непонятное упрямство влекло его тело к сундуку. Вот, он уже совсем рядом, вот, рука касается крышки. Скрип открывающейся крышки Алеша: Та-а-ак… что тут у нас… Алексей нарочито разговаривал сам с собою, что бы хоть как-то себя взбодрить. Алеша: так… это называется поповское кадило, это крест… тяжеленький однако… это поповские тряпки… ух ты! Пойдут на портянки… Скрип-стук с эхом Внезапный таинственный шум, словно автоматная очередь, заставил парня пригнуться. Скрип повторяется Алёша: Кто здесь?

Всяк человек ложь… и слава Богу Если в трюме корабля, груз, (допустим сундук с сокровищами), оставить незакрепленным, то в конце странствия по бурному океану, мы обнаружим, что багаж побывал во всех уголках подпалубного отделения. На каждом предмете будет обнаружена печать неприкаянного «шатуна». И благо если он сам не растеряет вверенные ему драгоценности. И хотя многим покажется весьма неожиданным моё сравнение, но я дерзну под этим кочующим по трюму «счастьем» усмотреть самого человека. «Всему своё время, и время всякой вещи под небом», когда то произнес Соломон. Всякая вещь «закреплена» в этом мире «под небом», своим определенным смыслом, предназначением. Да, эта вещь может иссохнуть, растаять, испариться, но все равно остаётся на своем, приписанном ему Провидением месте, но вот человек... Неприкаянный, непризнанный, непринятый, ненайденный, неопределившийся, несостоявшийся… носится по всей вселенной в поисках… сам не зная чего. Везде он жаждет побывать и пометить все места своим пресловутым граффити «здесь был В…» . От имени всех человеков красиво выразился древний персидский поэт (Фердоуси) «Я и здесь и не здесь. Я везде и не где. Я тенью скольжу по прозрачной воде...» Можно ли доверять человеку, когда он клянется в верности? Можно ли надеяться на человека, когда он признаётся тебе в любви? Человеческие убеждения, способности, мечты и устремления… всё это относится к сфере преходящих вещей. Потому и сказано древними: «всяк человек – ложь» (Давид) Иными словами: когда слышишь что-то хорошее от человека – не спеши верить… ибо неизвестно, от чего он заговорил о хорошем? Что преследуется этими речами? И самый главный вопрос - какой срок отведён всем этим благостным речам, настроениям и уверениям? Но в этих кроется и надежда. Ты слышишь плохое от человека, или худое о самом этом человеке? Вспомни! Всяк человек – ложь, значит чья то видимая худость вполне может статься ошибочным, т.е. ложным явлением. Ведь возможно ты в данный момент свидетель чьей то пусть и неудачной попытки сотворить нечто прекрасное. Просто тот или иной «Хомо-Бедалагус» ненаучен должным образом проявлять это самое прекрасное. Так что утверждение о ложности человеческой природы вполне может послужить аргументом оправдывающим самого человека. (очередной отрывок из моей писанины)

С днем Любви и Верности друзья!

Звонок с Бали Недавно я испытал странное чувство растерянности. Мне позвонила молодая особа, (я видел ее и разговаривал с нею лишь пару раз…). На том конце «воздушного моста», а точнее с острова Бали, раздавались сильнейшие вопли отчаяния. Сквозь «помехи» женских рыданий в радиоэфире плача современной «Ярославны» улавливались отдельные реплики: Я достигла всего чего хотела…, езжу на дорогом авто…, есть хороший парень…, но…, но…, но…, я хочу сейчас утопиться в море…, мне почему то очень пусто на душе! Я не будучи волшебником, а лишь «курсантом» Хогвартса, смог только побыть мягкой шерстяной подушечкой для иголок, в которую в течении 15-20 минут нашпиговывали мысли-иголки в таком масштабе, что это мог бы быть уже не ёжик и даже не дикообраз… под проливным дождём горячего плача я мог только горячо молчать, вздыхать и снова продолжать своё своё мастерское красноречивое молчание. К счастью бедная миледи действительно нуждалась лишь в теплом ушке, как бархатистая, но чистая тетрадь для воспаленного потока сознания. Но все таки причина той жгучей пустоты осталась для меня томительной, загадкой. Ведь у той девушки всё было, как говорится, упаковано. Откуда же такая «зубная боль» души? Смысловая мелодия Через несколько дней из пункта А в пункт Б, ну т.е. возвращаясь из шумного города в свой родной тихий монастырёк, созерцая пробегающие просторы уральской «вселенной» под классическую музыку, я поймал себя на вопрошающей мысли: отчего так увлекательно глазеть на эти бесконечные хвойные джунгли? И вдруг я разгадал тот «балийский синдром» (термин мною надуманный). Музыка создавала эмоциональный фон, своеобразную мелодию чувств, чрез неё как через радужный фильтр все эти множественные «ёлы-палы» и превращались в волшебные сказы Бажова. Так и сюжеты нашей жизни воспринимаются, проживаются в духе той «мелодии», что звучит в переживаемых смыслах нашей души. Сердце наше обитает не в молекулах, атомах, фотонах и корпускулах звёздного света… Подлинной реальностью жизни человека является лишь то, что рисуется проекциями его внутренних смыслов. Другими словами – мелодия чувств играющая в душе и воспринимается реальностью как таковой. То что убивает и что напротив вылечивает и животворит.

С Евгением Пригожиным я общался всего раз по телефону - общение не дало никакого исчерпывающего представления о нём, как о человеке. Но позже, когда началась кампания с вербовкой зеков, я узнал о нём несколько больше, как о личности. Случилась история, когда на совещании Пригожин начал требовать вводить в строй по тысячу зэков в день, а менеджер ЧВК, отвечавший за проект, возразил, что триста человек - это потолок. Менеджер рассуждал трезво, исходя из реальной оценки возможностей, - но всесильному хозяину ответ не понравился, и личка Пригожина тут же скрутила парня и избила до полусмерти. Три дня мы думали, что его убьют, но случилось чудо: Уткин вывез своего старого товарища подальше от босса, и вскоре тот, прийдя в себя, перебрался воевать в сорок пятую бригаду ВДВ. Этот случай сказал мне всё: я составил приблизительный психопортрет Пригожина, и в каждом кабинете начал предупреждать о растущей угрозе. Мне было понятно, что человек с такими замашками служит только своим интересам. Помню, несколько месяцев назад в разговоре с Димой Стешиным я делился своим мнением о ситуации с Вагнером и вероятных последствиях, причём, само ЧВК не вызывало у меня опасения - опасения вызывал Пригожин и то, как он мог использовать ЧВК. К самим же вагнеровцам я относился, как к русским солдатам, которые предпочли по понятным причинам воевать не в Министерстве обороны, и воевали отлично. Я всегда ежился, когда видел, как фигуру Пригожина возводят на пьедестал. То он строит церковь и его восхваляют за это, то он против коррупции и бездарности... При этом было совершенно понятно, что содержит компанию он не на свои и получает всё, что ни потребует. Описывают случай: замкомандующего ВДВ задолго до выплескивания конфликта Пригожина и МО в эфир стоял, как школьник, у его стола с утверждёнными заявками на поставки вооружения, и ждал, когда Пригожин ознакомится. Отпуская генерала, Пригожин сунул ему глумливый шеврон с надписью "Свиные войска" и сказал: на, отдай своему начальнику... Этот эпизод тоже лёг в моё понимание личности Пригожина и природы его конфликта с военными, где высокомерие, как черта характера, тоже сыграло свою роль. Знакомый с собственными бесами, справляться с которыми мне помогает Церковь и мои небесные покровители, я понял, что там за ад внутри этого человека, и понял, что нас в итоге ожидает. Даже понимая, что мало кто мне внемлет, я начал писать про то, что сила не должна быть в частных руках, что она в итоге подчинится тому, кто нею владеет... Кто-то меня услышал, кто-то нет, но вчера я получил не одно сообщение, что как же я был прав. То, чего я ждал - случилось. Только Господь отвёл от нас беду - земные силы оказались не способны.