Психолог (экзистенциальная психология)

#lytdybrучебы13 (часть 1) – 13 цикл – много теории про чувства, входим в «данность» бессмысленности и проживаем идеи на личном опыте. На 13 цикле ведущие временно (из-за лета) разделились, и это вызвало особые чувства: и злость, и разочарование, и интерес (как оно будет). Дни прошли по-разному: в первый день – перезагруз теорией, во второй – живая сессия коллеги, проживание внутригрупповых процессов и чуточку «бессмысленности». У многих началась практика, и они сталкиваются с тем, что слишком интенсивно клиенты входят в жизнь, и это сложно «переварить». Как беречь себя в эмоциональном плане? Это вызов всем нам – вызов «всемогуществу»: что мы можем на самом деле, а чего – нет? Мы оказываем большое влияние на клиентов, особенно когда это длительная работа (особенно это видно на последней сессии перед отпуском и первой после него)– но не занимаем всё место в их психике. Чтобы беречь себя, надо разделять ответственность. Поначалу это непросто. Если говорить о чувствах, то сложнее всего работать, когда они заблокированы. Варятся в скороварке, к ним нет доступа – но в какой-то момент крышку скороварки сорвет, если их не выпускать. И мало не покажется никому. В терапии мы проживаем чувства (самые социально неприемлемые – гнев или зависть, например), обнаруживаем в себе «тень» («чем больше света в человеке, тем больше там спрятанного мрака»/ «что бы делало твое добро, если бы не существовало зла»), присваиваем ее себе и получаем опыт, как с этим жить, как обходиться. Д. Холлис пишет о 3 идеях, соблюдая которые, можно расширить возможности своей психической жизни. 1)Деятельность нашей психики зачастую неподконтрольна Эго, и нас будет затягивать вниз, в омуты, в болота неприятных чувств. Нас не спасут никакое отрицание, никакое эмоциональное отчуждение, ни «хорошая работа», ни «правильное мышление». 2)Уж если мы неизбежно оказываемся в «болотах», то появляется внутренний вызов раскрыть смысл «болота»: спросив себя, допустим: «В чем заключается смысл моей депрессии?» Печально, но так: можно жить без счастья, но не без смысла. Как у Пушкина: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». 3)Если мы хотим жить, а не «существовать», нам придется себя «преобразить», чтобы быть в настоящем - но мы не можем избавиться от воздействия комплексов и от того, чтобы не возвращаться в «болота». Конечная цель психотерапии заключается не столько в археологическом исследовании инфантильных переживаний, сколько в постепенном изучении и принятии собственных ограничений, что достигается с большим трудом, а также в том, чтобы научиться в оставшуюся часть жизни нести на своих плечах бремя страданий.

... если успех воспринимается ребенком только как результат долгой, тяжелой борьбы, невыносимых тягот, лишений и жертв, то вероятность усвоения им ценностей и жизненных стандартов родителей снижается; в таких случаях ребенок из чувства протеста может начать стремиться к совершенно противоположному образу жизни, к такому, который не связан с постоянной погоней за успехом.... (Кэрролл Э. Изард "Психология эмоций")

Во внутреннем мире людей, которые выглядят образцами добродетели, всегда найдется парадоксальный островок разврата: известный теолог Пауль Тиллих имел огромную коллекцию порнографии; Мартин Лютер Кинг-младший был большим любителем женского пола. Люди, которые изо всех сил стремятся быть непоколебимо честными и ответственными, возможно, борются с искушениями более сильными, чем те, с которыми обычно сталкивается большинство из нас (Н.Мак-Вильямс)

«Море внутри» - фильм А. Аменабара (2004). «-Почему вы выбираете смерть? -Потому что такая жизнь унизительна для меня». Очень трудно думать об этом фильм: слишком он оказывается тяжелым, слишком «присоединяешься» к ситуации. Может, в фантазиях самое страшное – это быть обездвиженным, лишиться чего-то телесного. Потерять свободу перемещения - жизнь без шансов. Хотя известно много историй о «внутреннем море», когда лишаешься внешней свободы. Например, жизнь Фриды Калло, художницы. Но это ее жизнь. Все время, пока смотришь «Море внутри», звучит какая-то невыносимая печаль и тревога: как будто все это происходит со мной. А еще испанские мелодии и песни, этот прекрасный испанский язык – какой-то всегда с горчинкой – как лезвием по коже. Больно. Поразительный момент с фотографиями молодого, здорового Рамона – жизнь, которая где-то осталась, и ее больше никогда не будет. Все уходит, ничего не остается, как на кладбище, когда приходишь и видишь даты и фотографии часто с радостным лицами. И на минутку задумываешься об этих незнакомых людях: а кто они, а как они «были», а кто к ним приходит, а кто их вспоминает. И все равно: «дальше – тишина», как в «Гамлете». Собственно, шекспировским вопросом «быть или не быть» Рамон не задается. Его ответ – «не быть». Почему же все-таки не быть? Если исключить «унизительность такой жизни» и если есть «море внутри»? Он пишет книгу, он влияет на двух женщин, которые любят его. То есть смысл есть. Почему «не быть»? Он отвечает, что в таком состоянии «не может любить». Но и это не кажется «тем самым» ответом. В фильме Ф. Озона «Все прошло хорошо» (о нем я писал тут ) отец двух дочерей, пережив инсульт и став беспомощным, хочет умереть. Он физически зависим от других, не может сам передвигаться, плохо говорит. «Я сейчас - это не я», - говорит он. Лечение улучшает его состояние, он сам ходит и даже посещает рестораны, но все же настаивает на своей эвтаназии. Почему? Возможно, это единственное, что может сохранить его «я». Это единственный свободный выбор, возможность которого у него еще есть. Смерть – единственное, что дает смысл жизни. Звучит странно, парадоксально, может, ужасно. Но вот так. Поражает, как заботятся о Рамоне члены семьи и как вообще повезло ему с людьми вокруг. Но в этом, наверно, и его заслуга: что-то есть в нем, что притягивает к нему других. И как им все тяжело: «Мы все твои рабы!»- кричит брат. Всем им ради Рамона пришлось отказаться от чего-то. Как это трудно, знают те, у кого были или есть лежачие родственники. Интересно, что Рамон провел прикованным к постели 28 лет – столько же, сколько Робинзон Крузо жил на острове. Это история не только про внутреннее море, но и про внутренний остров. Остров, где бессмысленность встретилась со смыслом. И жизнь Рамона стала «бытием-к-смерти», жаждой смерти. Наша жизнь, в общем-то, и так есть «бытие-к-смерти» - и в этом смысле Рамон - это все мы, только очень выпукло и сконцентрированно. Есть в фильме и шекспировская тема (не только «Гамлет»): Рамон называет Хулию «Джульеттой». А сам он, видимо, Ромео. И они должны были умереть вместе, но этого не случится. Вообще как жить, когда привычной жизни нет? Когда ты 28 лет «лежачий пациент», при этом не «овощ», а все понимаешь, мыслишь, что-то придумываешь? Чем наполнять это бесконечное время до смерти? Где вообще брать смысл и как не озлобиться (хотя есть сцена, где Рамон кричит «за что?» и только таблетки успокаивают его)? Где его найти, это «море внутри»? И как не отчаяться в этом существовании? Фильм как бы включается в разговор с «Мифом о Сизифе» Камю: «Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема — проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее п р о ж и т ь , — значит ответить на фундаментальный вопрос».

Рубрика «Как справиться со стрессом» Стресс – адаптивная реакция на какие-то сильные события. «Нормальный стресс» активизирует нас, «зашкаливающий» - угнетает. Модели поведения связаны с нашими психотипами. Одни люди становятся физически агрессивными, активными, другие уходят в себя. Что делать? Надо структурировать свое время: наметить, что сделать прямо сейчас, а что через час, через два часа. Это стабилизирует. Как реагировать на события, подобные вчерашним? Когда есть паника у вас, то можно помогать другим паникующим. Подышать? От этого хуже не будет – но глубинная паника не исчезнет. Дело в том, что любой сиюминутный стресс проявляет тот «фоновый стресс», который не заметен под шумом рутины. Если сиюминутный стресс был силен, то это случай посмотреть на свою жизнь в целом: тем ли вы живете, на своем ли вы месте, насколько вы свои делом занимаетесь. Наша настоящая устойчивость проявляется в стрессе. Помогает ли алкоголь справиться со стрессом? Да (шутка). Если серьезно, то яд от лекарства отличается только дозой)) Можно пойти в спортзал, можно заняться сиюминутными делами (помыть окно), наконец. Но еще раз: бурная реакция – сигнал про всю жизнь. Чего не надо делать? Не надо утешать: «Ты сможешь!», «Да забей, возьми себя в руки!». А надо просто помочь: дать выпить воды, накормить. И еще – прозвучит странно, но уж как есть. Не обманывать себя (и других) ни в жизни, ни в профессии: что якобы путем компромисса получу больше рейтинга, получу больше очков, денег. Психическое здоровье страдает, когда я обманываю. Нет на свете того, кто ни разу не соврал бы – но при повторяемости это ведет к меньшей устойчивости. Кант об этом говорил про «нравственный закон внутри меня»)) У нас за последние 20 лет жизни в России накопился опыт фальши (врет пропаганда, врет правительство, врем сами) – поэтому вчерашние события воспринимались в том числе и как фейковые – цирком они и обернулись. Если мы без конца сталкиваемся со своей и чужой лживостью, то это приводит к истощению (это стресс), непонятно, на что опираться. И хочется перенести ответственность на что-т внешнее («Ретроградный Меркурий в 4 доме»). Ну и что делать, если все же «тупишь» в стрессе? Не люблю это «поп-психологическое» слово («разрешить»), но раз психолог А. Колмановский говорит так, то произнесу: разрешить себе это «тупление», потому что так «мой организм сейчас реагирует» какое-то время. (Как с заиканием - чтобы с ним справиться, не надо с ним бороться, а «разрешить себе заикание», подчеркнуть его».) Идти в это.

А как вы переживали вчерашние события? Что чувствовали, как справлялись? Или вообще все мимо прошло?

В прошлом году в этот день был на лекции Елены Калитеевской, известного ученого, гештальт-терапевта. Мысли с той беседы прямо попадают в тему сегодняшнего дня, новостей, когда мы опять остро чувствуем Историю и ничего не понимаем. Немного обновлю прошлогодний текст. Мы, как люди, обречены на развитие, тем более сейчас, когда мир меняется просто ежедневно и даже ежечасно. Но, помимо развития, нам необходима адаптация. Сначала прорубили дорожку в лесу, в исторических джунглях, сломали, что было – а потом надо полянку вытоптать, походить по ней, отдохнуть, освоиться, отдышаться. В общем, не до творчества и новизны, когда живешь в сверхнеопределенности. Нам сейчас приходится собирать заново, по кусочкам, «карту своей жизни»: кто-то эмигрировал и попал в совершенно новую реальность, столкнувшихся с экзистенциальными испытаниями; кто-то потерял работу (или просто сам ушел в никуда) и живет в тревоге, в напряжении и вглядывается в даль: что там, впереди? как жить? где я сейчас? Жизнь – это усилие во времени. Но когда этих усилий слишком много в единицу времени, то человек просто не успевает ассимилировать, переварить опыт. Как будто кастрюля уже переполнена, а в нее все подливают и подливают воду. И человек уже не справляется: энергия затухает. Боль нарастает, возникают отвращение к реальности, апатия. Контакт с миром происходит через ощущение небезопасности: утром многие читают новости, проглатывают их, не переваривая. Вот как сегодня: наверно, ночь и утро многие провели за мониторингом новостей? Мы продолжаем идти в полную неопределенность, и поэтому необходимо взять паузу и начать набирать энергию для себя и близких.

«Интенсивная экзистенциальная психотерапия – это ускоренный образовательный процесс, направленный на то, чтобы достичь зрелости, задержавшейся на 20-30 лет из-за попыток жить с детским отношением к жизни».😊 (Д. Бьюдженталь)

Когда мы испытываем бурные чувства к какому-то человеку (раздражение, отвращение, презрение и т.п.) или желаем как-то его уязвить, задеть и при этом не можем себе объяснить ни чувства, ни желания ( или объясняем примерно так "ну он/а просто бесит"), то явно в этот момент мы "выбрасываем" из своей психики то, с чем невыносимо встретиться, что не хочется о СЕБЕ (а не о том, кто "бесит") знать. (И "помещаем" это в Другого, который "бесит")🙂 Тогда в терапии (и в жизни) задача - "символизировать" эти чувства и желания. То есть уйти от конкретики и спросить, на что это похоже, кого напоминает этот человек. Это, во-первых, снизит градус накала, во-вторых, поможет связать "непонятное" со "знакомым". В-третьих, прояснит, что психика так мощно (бессознательно) реагирует, потому что встречается с базовыми травмами детства( скорее всего). Ну и тогда потихоньку это месиво непонятных чувств станет не месивом, а разложится на ингредиенты))) Станет спокойнее и свободнее.

Фейсбук напомнил о прошлогоднем посте. Воспроизведу тут. Сходил на неновый (2017 года) спектакль "Волшебная гора" в Электротеатре.Он хорошо описан в рецензиях, подробно и аналитично. В принципе, вроде все знают, на что идут. Но нет, не знают. И тем интереснее наблюдать за реакциями зрителей. В общем, на сцене большая комната-коробка: то ли лагерный барак, то ли убогая пустая больничная палата-сарай. Место, где жить невозможно. Первые 40 (!) минут спектакля зритель слушает кашель актрисы (удивительно, как она это делает 40 минут, не портя голос). И 4 раза этот кашель перемежается стихами Некрасова, Заболоцкого и Шаламова - все о смерти. И вот эти 40 минут самые важные: "ничего", по сути, не происходит. Точнее, происходит ничто. Смертный кашель, паузы, кашель, паузы. Стихи. Естественно, кашель этот раздражает, заставляет морщиться. Кто-то в зале тоже кашляет - непроизвольно или специально. Кто-то со смехом шепчет: "Держитесь, товарищи!". Кто-то громко уходит, тяжело топая. Кто-то хихикает за спиной. Кто-то лезет в телефон и читает рецензию. Кто-то спит. Кто-то обсуждает, чем все это закончится. Короче - для меня это история про взаимодействие с неприятным, с тем, с чем не хочется сталкиваться. И интересно смотреть за своей реакцией и реакцией других. Стихи же в эти 40 минут становятся, как точно написано в одной рецензии, глотком свежего воздуха, бегством к свободе, к жизни. Но интересно, что актриса читает их с незавершенной интонацией - не на выдохе в конце, а на вдохе. Как будто что-то еще должно звучать, но нет - обрыв. Пауза. Внезапная смерть на вдохе. За первые 40 минут человек 10-15 из зала ушли. Не выдержали "манипуляций". Ушли от диалога с собой) Кстати, я заметил, что эти 40 минут не сказать бы что тянутся бесконечно. Показалось, что прошло минут 20 - а их уже 40. Вторые минут 30-40 - это чтение текстов о смерти: смешных, ужасающих, абсурдных. Каждая история анекдотично-гротескна (например, мальчик приходит из школы и говорит маме: "Нам велели снять с родителей мерки" - " А зачем?" -"Для гроба" - "А зачем?" - "А у нас начался курс "Введение в смерть") и ужасающа тем, как она демонстрируется - "безэмоционально". И когда все завершается - то завершается внезапно, на вдохе, на полуслове. Актеры просто уходят. И зритель сначала не понимает: "И это все?". Конец наступает внезапно, неожиданно - и надо срочно выйти на летнюю улицу, а потом спокойно подышать, послушать живые звуки города и человеческую речь, обычные разговоры и пройтись вечерними переулками к метро. Думаю, надо пересмотреть его.

Готовясь к докладу о чувствах, с которыми сложно справляться)

#lytdybr учебы-12 12 цикл Циклы про Изоляцию закончились (это было 4 месяца, а впереди Бессмысленность и Смерть) – и как будто и в группе «изоляции» стало меньше (хотя у всех по-разному) – то есть меньше социально-правильного, больше «честного» и внутреннего. Но циклы про изоляцию – это не только (а может, и не столько) история про «межличностное». Это история и про изоляцию от самих себя и преодоление внутреннего «разлада». Когда говорят что «тебя много», вдруг понимаешь, что - да, ты так устроен. Не уменьшаться же из-за того, что кому-то мешаешь проявляться. Ну а раз ближе к себе – то легче и с другими. Спокойно молчать с ними и без страха приближаться – и без вины отдаляться. Есть внутреннее спокойствие в работе. И критика - которая читается как проекции (а когда я соглашаюсь, что это про меня – нет ощущения вины. «Ну сегодня так, и не только я отвечаю за процесс, если нас двое») не воспринимается как критика – а берется как живая идея. Мы много за месяц работали с переносами – и после такой работы взгляд на себя и других перестает быть «мутным». Потому что в обычной жизни, как сказал кто-то, «столько людей вокруг – а видишь одни проекции!». Теперь же, исследовав эти проекции, видишь яснее. Что было? Были фильмы И. Бергмана и Л. фон Триера; были новые книги и статьи; была фраза про «терабельность»: если клиенту после первой сессии (у аналитика) приснился сон, то его можно брать в анализ (и наоборот); разные типы личности и роль снов; клиенты в открытых сессиях одногруппников, словно «специально» (вот опять проекция?!)) принесшие себя как иллюстрацию нашей теории. С первого цикла нас сопровождали тьюторы. И вот на 12 цикле они уходят от нас. До этого, на 5 цикле, ведущие завершили показ своей работы в демо-сессиях. Это был переход из «началки» в «среднюю» школу. Теперь вот из средней – в старшую. Еще одна «маленькая смерть» как подготовка к «большой». Хотя это не только смерть – но и про рост, развитие через потерю. Как и должно быть. Кто-то из нас сказал, что если бы мы играли в города и отвечали бы, каким городом ты чувствуешь себя сейчас, то это был бы Мариуполь. Вот так остро чувствуется мир вокруг и внутренние перемены. «Уезжаем всем селом» - сказала коллега, когда мы шуточно прощались с тьюторами. Вспомнилась песня про студента, которому придется учиться во «французской стороне». Ну а почему бы и не поучиться?

У психики нет дна. Так что нахождение "оснований, корней, сердцевины" не решит "окончательные вопросы". Важнее сам поиск, а не финал)

Одна из «примитивных» защит человека – расщепление. Его истоки, как считается, находятся в довербальном периоде, когда младенец не может отдавать себе отчет в том, что заботящиеся о нем люди обладают и «хорошими», и «плохими» качествами, и с ними связаны как «хорошие», так и «плохие» переживания. Пока нет «постоянства объекта», не может быть и амбивалентности, поскольку амбивалентность предполагает наличие противоположных чувств к «постоянному объекту». Вместо этого существует «хорошее» или «плохое» отношение к внешнему объекту. В повседневной жизни взрослого расщепление остается мощным и привлекательным средством осмысления сложных переживаний, особенно если они являются неясными или угрожающими. Политологи могут подтвердить, насколько импонирует любой «неблагополучной» группе идея поиска конкретного злодея, против которого ее «хорошие» члены должны бороться. Мифология нашей культуры наводнена образами противостояния добра и зла, Бога и дьявола, демократии и тоталитаризма, одинокого правдолюбца и ненавистной бюрократии. Столь же расщепленные образы можно найти в фольклоре и в верованиях любого общества. Механизмы расщепления могут быть очень эффективны в своей защитной функции уменьшения тревоги и поддержания самооценки. Конечно, расщепление всегда влечет за собой искажение, и в этом заключается его опасность. В научном исследовании “авторитарной личности” в период после II Мировой Войны рассмотрены социальные последствия использования расщепления «в целях осмысления мира и нахождения своего места в нем». Авторы полагали, что подобного рода негибкость особенно соответствует некоторым правым взглядам, но последующие комментаторы установили факт существования также левых и либеральных форм авторитарности. (По Н. Мак-Вильямс)

Сны в терапии #терапевтическаявиньетка Со снами, как уже я говорил раньше, можно работать по-разному. Но в любом случае учитываем контекст жизни, контекст происходящего на сессии и принимаем позицию, что каждая «фигура» сна - это «часть» личности клиента. Вот один из описанных снов. Клиенту снится, что он учитель и работает в школе, где когда-то учился сам. В класс врываются террористы. Они отпускают всех детей, кроме тех, кто учится на «4». Их расстреляют. Учитель выводит остальных, кто учится на «5», «3» и «2», ползком, ползком они движутся к ограде. Очень страшно. Вдруг террористы отпускают и тех, у кого «4». Все спасены, все благополучно. Сон рассказан, но ничего не понятно. Клиент умолкает, и в паузе ему кажется, что терапевт смотрит на него каким-то требовательно-осуждающим взглядом (конечно, это клиентская проекция). Ему страшно, он это озвучивает, ситуация анализируется. По ходу вспоминаются разные ситуации, в конце концов клиент вспоминает свою школьную жизнь и отца – который однажды сказал сыну, что тот «позорит семью», потому что стал учиться на «4» (а раньше учился на «5»). Так воспоминание из далекого детства и сон переплетаются. И тогда терапевт может сказать, что «террористы» - это отец. А «четверочники» - это сам клиент. Но если помнить, что каждая фигура сна - это часть клиента, то можно поразмышлять о том, что «террористы» - это сам клиент по отношению … к себе самому. Терапевт может спросить, когда клиент смотрел на других таким же «требовательно-осуждающим» взглядом. Наверняка клиент что-то вспомнит – про отношения в семье, на работе, в бытовых ситуациях. И тогда обнаруживается высокая требовательность к себе и другим – та требовательность, которая невыносима, которая «убивает» и самого клиента, и окружающих его. Может возникнуть вопрос, почему же во сне отпускают «двоечников» и «троечников»? Предположим, что от них нечего ждать и нечего требовать. Но это способен объяснить только сам клиент) Нам остается внимательно слушать его – и он все-все расскажет сам. (По материалам М. Кина)

Для психологов: воскресная интервизия сегодня с 13.00 до 14.30. За ссылкой пишите в личные сообщения)

"Осенняя соната" И. Бергмана. Часть 2 Мать рассказывает свою историю детства - в котором сама была лишена любви, когда к ней никто не прикасался. И, видимо, всю свою боль как раз и компенсировала в музыке. Для живых детей ничего уже не оставалось. И Эву она фактически превратила в собственную мать, требуя от нее того, что не дала мать реальная. «Ничего не помню о детстве»– говорит Шарлотта. Как будто так и не родилась, так и не стала взрослой сама нуждалась в любви «дочери-матери». «Ты меня опутала, потому что тебе была нужна моя любовь»,- плачет Эва. Дочь ненавидела мать и завидовала ей, не получая любви. И эта ненависть выливается в словах: «Тебя нужно изолировать, чтобы ты никому не причиняла зла». Почему-то в этой сцене симпатии на стороне матери, а не дочери. Слишком обвинительно звучит дочь, слишком мстительно, чуть ли не по-фашистски. Хотя эти симпатии постоянно колеблются. Вот Эва говорит: «Неужели несчастье дочери – это триумф матери?». И уже чувствуется ее боль и отчаяние. Где правда? Кто «виноват»? История матери – это история поиска «безусловной любви» - через музыку. Только музыка давала ей пережить боль. История Эвы – компенсация через ненависть. А что же с Хеленой? – Она слышит ночной разговор и ползет, ползет к матери. Ее подавленная любовь выразилась в соматизации – ни ходить, ни говорить, а только мычать о любви может она. И зовет мать именно тот, кто больше всего чувствует боль, кто сам является этой болью – инвалид Хелена. Похоже, что Эве и не нужен на самом деле тот, кто примет ее безусловно. Он рядом, это ее муж-пастор, которого она не любит. Ей нужна только «удаленная», «мертвая» мать. Получается, как точно об этом пишут С. Кьеркегор и потом С. Жижек, по-настоящему ценен мертвый другой. Кстати, в мир другого попасть невозможно - хотя он рядом (метафора отношений Эвы с умершим сыном и с нелюбимым мужем). То есть никто не виноват. Дочь требует того, чего мать дать не может. И мать требует того, чего дочь не может дать. Эта невзаимность убивает всех трех. Мертвых любить проще. Завершая эту мысль, процитирую философа С. Жижека: «Христианин относится к живому ближнему так, как если бы тот был уже мертв, отрицая за ним любые отличительные черты. Мертвый ближний - это ближний без раздражающих эксцессов, делающих его/ее невыносимым(ой). Полюбить мертвого ближнего проще простого, такая любовь наслаждается собственным совершенством, пребывая в безразличии к своему объекту. А вот как быть не просто "терпимым" к Другому, но полюбить Другого ИМЕННО ЗА ЕГО НЕСОВЕРШЕНСТВО? Лакан этому "несовершенству", этой помехе, ЗА КОТОРУЮ Я И НАЧИНАЮ ЛЮБИТЬ КОГО-ТО, дал имя objet pepit; этот "патологический" тик и делает его/ее отличным(ой) от всех других. В случае подлинной любви я люблю Другого не просто как живого, но по причине беспокоящего избытка жизни в нем/ней».

"Осення соната" И. Бергмана. Часть 1 Родители не обязаны любить своих детей. Тебя родили – этого достаточно. Любят – классно, не любят – так вышло. Но не обязаны. Как, собственно, и ребенок не обязан любить родителей. Однако необходимость в любви для жизни (надо же!) есть – и вот как замещать отсутствие любви – это ключевой вопрос. Аналитики говорят, что самый упоминаемый в терапии фильм – «Осенняя соната» великого И. Бергмана. Посмотрим, как исходный тезис утверждается в этом фильме. По словам мужа главной героини (ее зовут Эва), ей нужна «безусловная любовь». Муж хочет сказать ей о своей безусловной любви, но знает, что она не поверит ему. Это та любовь, которую может дать только мать. Эва приглашает мать (Шарлотту) погостить в своем доме: они не виделись 7 лет. Ее мать - знаменитая пианистка, недавно потерявшая то ли очередного мужа, то ли любовника. Обращает на себя внимание, что Эва не советуется с мужем насчет приглашения матери: она просто показывает ему письмо, где и зовет мать в гости. Как будто муж просто должен подтвердить ее решение – но не вынести свое. Первое, что делает мать, приехав к дочери, жалуется на свою давно больную спину: сидение за роялем подрывает ее здоровье. Но интересно, что она не может бросить музыку. Чем является музыка для нее? Мать ведет себя как прима: она эффектна, театральна, ярка. Поначалу она заваливает дочь своей историей и «страданием». Потом, как бы спохватываясь, говорит: «Что ж я все о себе – а что у тебя?» Звучит это формально. Понятно, что мать довольно нарциссична и симпатии не вызывает. Поначалу – хотя и не без вопросов – симпатию и сочувствие вызывает дочь. К тому же мать успевает мимоходом обесценить дочь, когда та говорит, что играла концерт в местной церкви – мать сообщает, что недавно выступала в США перед 3-тысячной публикой. Тут матери очень много, она прямо давит и раздражает. Еще один камешек в огород матери – вторая дочь Хелена. Она инвалид: не может ни ходить, ни говорить. Когда-то Шарлотта отдала Хелену в приют. Но Эва забрала сестру к себе. Для матери это неприятный сюрприз – и ей приходится притворяться перед Хеленой, что она рада ее видеть. Оставшись одна, мать злится, обвиняет Эву и думает, что та специально пригласила ее, чтобы «совесть мучила». Но вдруг мы видим, как Шарлотте жаль Хелену и она плачет, но заставляет себя не плакать. Конфликт, который намечался, развивается в сцене игры Эвы: она, сыграв Шопена, ждет разбора от матери (на самом деле – похвалы). И мать хвалит дочь, но не ее игру, а потом дает аналитический разбор. Ключевая фраза, которая произносится о музыке Шопена – но фактически о самой матери: «Больно, но он этого не показывает». Постепенно разворачивается история Эвы: оказывается, у нее был сын, который утонул в 4 года – но, хотя прошло много лет, спальня мальчика в том же состоянии, что и при его жизни. Похоже, Эва умерла тогда вместе с сыном: сохранение спальни в том же прежнем виде говорит о фиксации на смерти. При этом она как бы «общается» с сыном, «чувствует» его присутствие: ей кажется, что он жив. Ее депрессия не дает возможности жить самой. Ночью происходит кульминационный разговор между дочкой и матерью. Дочь обвиняет мать в холодности и недоступности. Аналитик могли бы сказать о Шарлотте как о «мертвой» матери, которой никогда не было дома (постоянно на гастролях), которая не могла дать любви дочери – потому что, как выяснилось, не любила дочерей.

Терапия не должна быть для клиента удобной. Если она легкая и удобная, то это не терапия, а теплица. Там не будет что-то сильное происходить. Если терапию строить только на поддержке (хотя в кризисной работе или короткой это самое важное), то есть без конфронтации, – то глубинных изменений не будет. Клиенту нужна конфронтация прежде всего с собой старым. С точки зрения экзистенциальной терапии на первом месте не столько проблемы клиента, сколько терапевтические отношения. Это история не про «помочь облегчить судьбу» – а про способ быть в отношениях. Потому что именно в отношениях может что-то решаться. Худший вариант развития терапии – когда терапевт делает работу за клиента, освобождая того от тяжелой ответственности. Необходимо быть не вместо – а вместе. Это вытекает из неизбежной взаимосвязанности всех со всеми. Что помогает клиенту в терапии больше всего? Сами клиенты говорят: возможность говорить или молчать в присутствии другого. Всегда есть что-то мое: мои истории. Но когда я говорю, то на меня влияют другие, те, кому именно я говорю. Мартин Бубер отмечал, что нет просто «я». Есть отношения «я-ты» или «я-оно». В терапии мы стремимся к присутствию «я-ты». Ключевое – это создание пространства «между». Важно не только переживание, но и понимание того, что происходит в отношениях. Э. Спинелли говорит о 4 измерениях в терапевтических отношениях – я, ты, мы, они. При этом мы существуем одновременно во всех четырех. Как? Фокус на «я» – это фокус на моих переживаниях – что во мне происходит, когда я рядом именно с этим человеком. Нужен постоянный контакт с собой – каким я сегодня пришел на встречу с ним. С разными клиентами мы в разных ролях. Это не только от меня зависит: клиенты подталкивают терапевта в какую-то удобную, привычную ему (клиенту) роль. Это надо отслеживать. Фокус на «ты» – а что с ним? Какой он со мной? Что свойственно для него вообще, а что именно со мной? Важно первое впечатление: как говорит, как входит. Самые важные вещи часто звучат в самом начале, а потом они раскручиваются. Какие чувства клиент во мне вызывает? А что могло бы быть, если бы это была встреча в «реальности», а не в кабинете? Это показывает возможности и риски отношений. Фокус на «мы» - что происходит «между»? Что я переживаю, когда мы вместе? Как бы клиент (и я) описал метафорой наше бытие в терапии. Это можно увидеть в сновидениях, где мы оба присутствуем. Мало просто сидеть и слушать. Это большой труд. Если у нас 5 клиентов в день, то вряд ли на четвертом или пятом у нас хватит такого же глубокого внимания, как на первых двух-трех. Фокус на «они» - это тоже важно. Это все контексты, в которые человек уходит после терапии (близкие клиента). Тот, кого мы видим в кабинете, не совсем тот, кто он в обычной жизни. В кабинете человек - сознательно или бессознательно - создает некий образ. Важно, как относятся близкие к тому, что клиент ходит на терапию. Р. Кочюнас даже просит иногда принести фотографию того человека, о ком часто говорят, чтобы иметь представление, о ком же говорят. Терапевт не тот, кто снабжает ответами или что-то объясняет. Он участник исследования. Что есть такого в жизни, что мешает жить клиенту – вот главный вопрос. Кочюнас говорит, что мы можем дать только теоретические интерпретации. Даже если это «откликается» клиенту и наступает «просветление», это не значит, что это соприкоснулось с чем-то реальным. Мы опираемся на интерпретации самого клиента. Речь идет о герменевтике: открыть доступ к знаниям о себе, чтобы он сам – через наши вопросы и наблюдения - узнавал себя. (По Р. Кочюнасу)

Снова о зависти Аналитик только что сделал интерпретацию, которая принесла клиенту облегчение и привела к изменению настроения от разочарования к надежде. Для некоторых клиентов или для одного и того же клиента в определенные периоды эта помогающая интерпретация может вскоре превратиться в объект разрушительной критики. Она уже больше не ощущается как нечто хорошее, как свое обогащение. Его критика может быть направлена на малозначимые моменты: интерпретацию следовало сделать раньше; она была слишком длинной и нарушила ассоциации клиента; или она была слишком короткой, и это означает, что его недостаточно хорошо поняли. Завистливый клиент недоброжелателен к успешной работе аналитика, и если он чувствует, что сам аналитик и та помощь, которую он дает, испорчены и обесценены его завистливой критикой, то он не принимает эти интерпретации с убежденностью в их правильности и не может усвоить их. Кроме того, завистливый клиент может чувствовать, что он недостоин помощи со стороны аналитика: это обусловлено чувством вины за обесценивание п помощи. Нет нужды говорить, что клиенты критикуют нас по многим причинам, иногда обоснованным. Но потребность обесценивать аналитическую работу, которая воспринимается как помогающая, является проявлением зависти. В переносе мы раскрываем корни зависти, если прослеживаем следы эмоциональных ситуаций, с которыми человек встречается на ранних стадиях детства. Деструктивная критика особенно очевидна в случае параноидных пациентов, которые с удовольствием предаются садистским радостям третирования работы аналитика, даже если она приносит им некоторое облегчение. Согласно опыту, медленный прогресс, с которым мы сталкиваемся в этих случаях, также связан с завистью. Мы обнаруживаем, что сомнения и неуверенность в ценности анализа у таких пациентов сохраняются. При этом пациенты отщепляют завистливые и враждебные части себя и постоянно предъявляют аналитику те аспекты, которые они считают более приемлемыми. Понятно, что отщепленные части существенно влияют на ход анализа, который может быть успешен, только если приведет к интеграции и обеспечит целостность личности. Другие пациенты избегают критиковать аналитика, погружаясь в состояние спутанности. Эта спутанность - не только защита, но и проявление неуверенности в том, останется ли аналитик такой же хорошей фигурой или и он сам, и та помощь, которую он предоставляет, станут плохими из-за враждебной критики пациента. В анализе мы обнаруживаем, что если пациент испытывает большие сомнения по поводу своего объекта и, следовательно, по поводу ценности аналитика и анализа, он может вцепиться в любую интерпретацию, которая облегчит его тревогу, и склонен продлевать сессии, поскольку хочет принять в себя как можно больше того, что он сейчас ощущает хорошим. А некоторые люди, наоборот, так боятся своей жадности, что очень стараются уйти точно вовремя. По сравнению с младенцем, который из-за зависти не способен к стабильному установлению хорошего внутреннего объекта, ребенок с сильной способностью к любви и благодарности поддерживает глубоко укорененные отношения со своим хорошим объектом и может, не будучи фундаментально поврежденным, выносить временные состояния зависти, ненависти и обиды, которые возникают даже у детей, которых любят и за которыми хорошо ухаживают. Таким образом, поскольку эти негативные состояния преходящи, хороший объект восстанавливается снова и снова. (По Мелани Кляйн «Зависть и благодарность»)