Дорогая Мудрик

После этой поездки я смогу описать ад в мельчайших деталях и с леденящими душу подробностями. Если выберусь, конечно же.

Завела себе здесь — случайно — кота. Назвала его Кот. Нет, это не цитата из Капоте. Просто закончилась фантазия.

В этом городе закончился воздух. Помогите. Я всегда думала, что умру от старости, в крайнем случае — от шальной пули или рук ревнивого мужа. Но не от недостатка кислорода же!

Пора признаться: эта жара сводит меня с ума. Кажется, что в аду прохладнее. Асфальт плавится, вместе с ним — моя решимость жить на юге (под югом понимается все, что ниже Москвы). С тоской вспоминаю февральские минус пятнадцать. Чуть вдалеке виднеются подпирающие небо горы с заснеженными верхушками — выглядит как издевка, если честно. Местные виды все больше постапокалиптического толка. Надо скинуть пару фотографий Дени Вильневу — снимать здесь 'Дюну' гораздо дешевле, чем в Иордании (но дороже для психики). В Испании я любила прятаться от полуденного зноя в церквах. Здесь приходится спасаться в сооружениях менее прохладных, но тоже так или иначе обещающих торжество правосудия. Чтобы скоротать время, читаю всякие предписания на стенах, запрещающих проносить с собой шипованные обувь, коньки и мачете. Это что же, футболистам, фигуристам и хрупким женщинам с взрывным темпераментом отказано в праве на справедливость? Фыркнула и в знак протеста вышла на солнцепек. Пожалела в ту же секунду, конечно, но что делать — принципы стоят дорого.

‘Когда в тридцать два года я остался один, то перебрался в комнату, которая была родительской спальней, открыл проходную в библиотеку и начал распродавать все, что было лишнем для моей жизни, и оказалось, что это почти все, за исключением книг и пианолы с валиками’ Габо (и немного я)

Через пять минут я стану старше на год. По этому случаю с дорогим дружочком распили шардоне в милом французском ресторанчике. Чтобы попасть в ресторанчик, пришлось чуть ли не через забор лезть. Дружочек сказал, что так надо, это местный вайб. Я уже вжилась в роль азиатской женщины, поэтому согласно покивала. К вину запросили сыр — в память о Париже. Минут через десять возвращается официантка. Без сыра, смущена страшно, глаза в пол. Простите, говорит, мне так неловко, но у нас сыр с плесенью. Вы точно будете? Вздыхаем тяжело, а куда деваться: тащи, говорим, свой сыр с плесенью, будем терпеть и страдать, страдать и терпеть. Хорошо начинается новый личный год. Страдания, сыр с плесенью и дружочек, которого назвали в честь Хемингуэя. Ему бы сегодня (то есть пока еще завтра) стукнуло, кстати, 125 лет.

Неочевидные плюсы у азиатского климата тоже можно найти. Вот представьте, что у Ламина Ямаля есть сестра, с которой его разлучили в детстве. Представили? Так вот это я, обуглившаяся за неделю. Загар здесь липнет, как настойчивый ухажер — не отдерешь потом. Мне, может, нравился мой зеленоватый цвет лица с московским асфальтовым подтоном, но увы — кто ж здесь будет спрашивать женщину, чего она хочет.

День без солнечного удара здесь, очевидно, прожит зря. Что ж, я пока невероятно продуктивна. Если буду ныть зимой — просто покажите мне этот пост.

Пока вы еще ждете сову с письмом из Хогвартса, у меня тут настоящая магия — чай с мелиссой и варенье из вишни, которая еще вчера висела на ветке. P.S. Варенье с косточками, конечно же.

Неделю назад ваша Алиса, преисполненная мрачной решимости, нырнула в кроличью нору, а оказалась в Зазеркалье. Что ни река, то смородиновая, что ни мост, то калиновый. Шипы злющих роз, возомнив себя веретеном, так и норовят уколоть, переспелая ежевика тихо шепчет: 'Съешь меня!', а хрустальные туфельки здесь носить решительно негде. В местных бюрократических дебрях теряются Гензель, Гретель, богатыри всех мастей и здравый смысл. Зато пряничный домик вдалеке виднеется — у него еще башенки круглые, как у дворца Рабат-и-Малик. С некоторым трепетом жду финала этой жутковатой, но очень красивой сказки.

Когда к вечеру густая азиатская жара идет на спад, можно открыть окна нараспашку и попробовать надышаться прогретым хвойным воздухом на несколько жизней вперед. Удивительно, но здесь даже бывает дождь. Обычно раз в сезон, но в этом году — каждый день. Видимо, у кого-то в этом городе аллергия на москвичек. Идея возродить фамильные виноградники теперь не кажется мне такой уж безумной. А при них кафе — непременно итальянское, но с восточным акцентом. Ризотто с барбарисом, паста с зирой, тирамису с кардамоном. Осталось придумать название вину. 'Слезу Роналду' не предлагать.

Все. Все! Я умерла 94 раза — по количеству сыгранных минут. Высылайте ящик гуманитарного шампанского, сама я не оживу. Вы же знаете, кто сегодня самый счастливый человек на земле, правда?

Восток — удивительное место, конечно. Не тонкое, нет, это дурацкое клише, но весьма загадочное. Здесь ничего не меняется десятилетиями. Я словно вчера уехала в новую жизнь с одним чемоданом и плейлистом El Canto del Loco. Спустя шестнадцать лет все по-прежнему — разве что пионы уже отцвели. Поговаривают, возвращаться — плохая примета. Но я, во-первых, невыгодные приметы отрицаю, во-вторых, страшно люблю всякий символизм. И вот, сидя на веранде давно оставленного дома, думаю, как все причудливо складывается. В 2008 году новый период моей жизни начался с громкой победы сборной, в которую я тогда была уже как два года без памяти влюблена. Новое шестнадцатилетие своей жизни хочу начать так же — не зря же я откопала футболку, которую после школьного выпускного старательно красила под испанский флаг. Ну и линейному повествованию я всегда предпочту кольцевую композицию — в конце концов, это так по-набоковски.

Кинопоиск тут выкатил состав сборной Англии от литературы, опрометчиво заявив, что это фавориты. Ха! Вы просто испанцев читать не умеете. Следите за руками — вот она, команда мечты: Кеведо, Лорка, Ривас, Сааведра, Муньос Молина, Умбраль, Очоа, Вила-Матас, Кальдерон. На воротах Перес-Реверте, тренер, конечно же, Сервантес. Могу еще как минимум три скамейки запасных накидать.

На третий день в Азии совсем одичала — и даже начала получать от этого удовольствие. Условия спартанские. Вместо круглосуточной рефлексии — физический труд. Лихо спилила фамильные виноградники и даже зацепила вековую ель. Вместо бранча на Патриках — самостоятельная добыча пропитания. Пока охочусь на вишню, но уже хищно поглядываю в сторону ежевики. Вместо стенаний о нелегкой своей судьбе — ...впрочем, тут пока стабильно. Выгляжу, конечно, презанятно: разбитые коленки, на обгоревшему носу царапина. Примерно в таком виде я гоняла с пацанами в футбол — с той оговоркой, правда, что было это лет двадцать пять назад. Знакомый смеется: мол, хабиби, ты на кого похожа? Вот вернешься в свою Москву, а нам потом скажут, что мы здесь тебя в рабство продали. Не в гарем, говорю, — и то спасибо.

Иду по улице, названной в честь революции почти двадцатилетней давности. И я эту революцию хорошо помню. Стрельба, паника, баррикады на центральной площади — совсем как в Мадриде в 36-м. А сейчас, поди ж ты, национальный праздник. Чувства смешанные, конечно.

Злая ведьма запада (я) подвела глаза сурьмой и уехала работать покорной восточной женщиной на четверть ставки. В дороге перечитывала Гегеля, одобрительно хмыкая на его неприятие метафизики. В итоге оказалась там, где можжевельник называют арчой и жгут его, чтобы отвести сглаз, лечат травами хандру и заговаривают головную боль. Кстати, эффективно. Недальний восток оказался суровым — голова кружится от непривычно свежего воздуха, азиатское солнце выжигает все проблемы, горы навевают ужасную ностальгию. Даже не знаю, как я это вынесу. Сгоряча решила переименовать канал в 'Азиатские заметки', но жаль прогонять дорогую Мудрик. Передумала. Потом захотела на всех обидеться и написала дорогому дружочку — мол, чего это ты не спрашиваешь, как я тут, вдруг я уже того. Не того, говорит, куда ты денешься, вы же сорок лет по пустыне ходили. Храни Г-сподь моих рациональных друзей, одобренных Гегелем, и this mystical land of magic and sand, которая, согласно классикам, is more than it seems.

Страдала, вздыхала и заламывала руки весь полет так, что мне сочувствовали все — от соседей до пилота. Трясущимися руками ловила обрывки связи и возносила мольбы всем испанским святым, кого еще помню. После посадки пробегавшая мимо стюардесса на секунду остановилась: ‘Ну что, как там ваши?’ В финале мои. Счастье примерно так и ощущается.

Но чувствую я себя сегодня, конечно, как герой Рязанова в ‘Иронии’: — И в худшем случае я встречу Новый год в этом кресле.  — А в лучшем?  — Тоже в кресле, только в воздухе. Только вместо Нового года у меня матч Испания — Франция.